Бабочки не мстят

      Это были прекрасно проведённые десять дней отпуска, наполненные невообразимой нежностью утром, весёлыми разговорами по телефону или переписками — днём и обжигающей страстью — вечером. Саймон прочувствовал свою семью в одном человеке, находил в нём даже материнскую заботу, потому что Джэджун, общаясь, в основном, с женщинами, как-то впитывал в себя их ауру и отрывался в своём стремлении быть лучше всех для Гуна на нём со всей любовью. Верил ему безгранично, уже ни в чём не стесняясь перед ним. Но иногда был капризным и даже стервозным, что вызывало в Цзюне мимолётное недоумение, а потом он включал свой профессионализм уговаривания, а проще говоря, вешал какую-то занудную лапшу на уши до тех пор, пока Джэджун не уставал от этой тошнотворной нудятины и не выключал своего внутреннего ребёнка, требующего к себе много-много внимания. Взаимное воспитание было настроено на максимальную отметку.              Разъезжались тяжело по своим домам, хоть и обсудили заранее планы на ближайшее будущее и должны были быть готовыми, но всё-таки, когда Цзюнь уже садился в такси, Джэджун с трепетным вибрированием тела прижался к нему и просто умолял сделать так, как они решили, словно боялся, что случится опять что-то страшное, меняющее всю их идиллию. Но Гун искренне обещал и клялся, что скоро приедет к нему, и вообще, будет каждые выходные приезжать, пока они не решат, что делать дальше. Ким быстро кивал головой, соглашаясь со всеми словами Цзюня, глотая его уверенность в будущем, и запасался огромным терпением. Ему ли привыкать?              И Цзюнь сдержал своё обещание, стараясь всё свободное время находиться рядом со любимой бабочкой. Иногда Джэджун сам приезжал к нему на день, так как общие выходные попадали только на воскресенье. Саймон, как и обещал, показал ему замечательные фонтаны, сверкающие разноцветными фонарями в сумерках. Они вместе прошли огромные расстояния по берегу Чхонгечхон в ту и в другую сторону, больше наслаждаясь не прогулкой, а электрическим полем, что тянуло их друг к другу, когда они были рядом.       Джэджуну всё нравилось, кроме огромного количества людей в столице. Сам он этот город не вспомнил, лишь мог назвать общепопулярные достопримечательности Сеула, про которые знали все корейцы, даже не посетив столицу. Саймон уже и не ожидал возвращения памяти, наверное, даже опасался, что те ужасы прошлого могут стереть лучезарную улыбку с лица его душки. И не требовал возвращения прежней раболепной любви к Спасителю, Джэджун и сейчас полностью себя дарил, смотрел с великим обожанием, раскрывал всю душу перед ним. Этот жёлтый тюльпан распустился для Цзюня, даря бесконечное счастье.              Но изредка Цзюнь замечал застывшую печаль в серо-голубых глазах, ту, которая была постоянным жильцом в прежнем Джэджуне. По большей части это состояние депрессии и разочарованности во всём мире было мотивировано продолжающимися кошмарами. Как рассказывал Джэджун, он не переставал видеть одного и того же человека, но не Мина, что представлял для него угрозу. Кого-то другого, хитрого и льстивого. Кто это? Джэджун лишь неуверенно пожимал плечами. Так как не было явного врага, то и бороться с ним он не мог. Было ощущение, что это какой-то антагонист из фильма ужасов, которого Джэджун себе визуализировал. Саймон уговорил своё чадо обратиться к психотерапевту, как рекомендовал невролог. Но всё же основной психотерапией был для Джэджуна сам Цзюнь.              Ким дождаться не мог выходных, чтобы упасть в объятия спокойствия и нежиться там, забывая о страхах. Так же как и Цзюнь, который с трудом переносил одинокое пребывание в пустом доме, особенно зная, что его где-то там ждали, любили, в нём нуждались. Лишь трепетное предвкушение встреч, защищало его от нервного срыва и депресняка.              Так они встречались переездами в течение года. Первоначальный план Цзюня, забрать к себе в Сеул своего возлюбленного, однажды рухнул. Джэджуну было действительно некомфортно в том городе, хоть он и считал его красивым. Саймон ещё пробовал его примирить с обществом, которое неизбежно окружало бы их, будь он там, но одна неприятная встреча убедила его, что иногда лучше быть в стороне от людей. И не будь тогда рядом Джэджуна, наверное, Саймон даже не придал бы ей значения.              История с Мином не прошла бесследно, даже при том, что почти никого из его приверженцев не осталось в живых. Инспектор Ли, при ярой поддержке суперинтенданта всё-таки довёл это дело до конца, в смысле, что были арестованы люди, работники органов опеки, которые были задействованы в торговле детьми. Этот канал перекрыли, хотя не было никаких гарантий, что заместители этих сотрудников не станут такими же продажными. Благодаря небольшому ручейку информации, слитому Ли в прессу, эту историю быстро раздули. Вызванный в обществе негатив на такое беззаконие, да ещё и в детских государственных учреждениях, заполонил интернет, и на расправу разрешено было отдать именно работников соцопеки.              Но не было никакой информации хоть об одном деле, заведённом на богатеньких клиентов того борделя. Они знали друг друга, слышали и обсуждали всю эту заваренную кутерьму. Это был, своего рода, клуб по интересам, и все держались дружненько, хоть опасались, что кто-то из них проговорится. Боялись не полиции, а именно огласки, которая могла бы подпортить репутации их извращенных тел, поэтому готовы были сидеть на трупах, руководить с помощью угроз, коррупции и сервилизма. Рэкет никуда не исчезал.              Ни Саймон, ни Бонхён в этом деле формально не участвовали. Никто из них не знал клиентов, не знал данных из архива, не знал, что с ними стало, не знали многого. Но за ними всё равно следили, держали на прицеле. В любой момент их могли убрать, если бы не сотрудничество с Ли. Скорее всего, Пак Ючон этому посодействовал, только он знал об участии Гуна в махинациях и его желании отомстить. И, казалось бы, только он и остался в живых из всех, окружавших Мина…              Саймон знал, что Джэджун не приветствовал множество людей, собравшихся в одном месте, не желал заводить друзей или знакомых. Он так и остался интровертом. Но по своей упёртой глупости Гун всё равно пытался вытащить его в свет, в котором тот раньше вертелся, хотел показать, что люди не страшны, а Джэджун может вызывать у них симпатию и получать добродушное общение. Сидела в мозжечке ещё мысль, чтобы устроить душку на свою фирму, на спокойную, незамудренную должность, поближе к себе. Поэтому Цзюнь уговорил Кима пойти с ним на большое мероприятие, где будет куча людей.              Открытие нового филиала большой и мощной фирмы. Гун, как рекрут, участвовал в подборе персонала в эту компанию и был приглашён на торжественную часть, а также на последующую - увеселительную. Как Саймону показалось, это послужило бы расслаблению Джэджуна, а также немного развеселило его, так как планировались и захватывающие шоу, и выступление скрипача.              И Джэджун поначалу даже с энтузиазмом принял это приглашение и с улыбкой приехал на мероприятие. Саймон, давно не видевший его в классическом костюмчике, в тот день был просто размазан по стенке, увидев прежнего душку. Опять влюбился, в который раз. Он, наверное, мог бы отнести себя к числу легкомысленных эмофилов, которые неразборчиво влюбляются в каждый столб, если бы не одно обстоятельство — он вновь и вновь влюблялся лишь в одного человека. Он действительно был великолепен, хоть и чувствовал себя немного скованно, Джэджун расцвёл, когда при знакомстве ему посылали скромные комплименты. Похоже, нарциссизм в нём сидел неслабый, это уже не роль для миновской подстилки, а внутренняя сущность. Совсем не большая и не категоричная, но позволяющая Джэджуну чувствовать себя немного важнее других. Как для Саймона, например.              Зависнув в очередном разговоре со знакомым с этого банкета, Саймон даже не сразу заметил, что лицо Джэджуна в какой-то момент побелело, как мел, а взгляд чересчур напряженных глаз был уставлен в бокал с вином.              — С тобой всё хорошо? — заботливо спросил Цзюнь, отведя Кима в сторонку и на всякий случай тоже заглянув в бокал. — Ты стал очень бледным, плохо тебе?              — Это он, — испуганным голосом вытянул из себя Джэджун, подняв вымученные и покрасневшие глаза на Гуна.              — Кто, он? — Саймон осмотрелся, выискивая среди гостей подозрительно знакомых. — Где?              — Там, у окна, тот европеец… — Ким поперхнулся воздухом, так как его паника достигала уже предела истерики, поэтому он сделал жадный глоток вина. — В серебряном жилете.              Саймон посмотрел уже целенаправленно в сторону панорамного окна и перебрал все лица. Да, он тоже узнал и сжал зубы до скрипа. Тот самый кот, что помогал Мину издеваться над Джэджуном. Наверное, не будь тот европейской внешности, Цзюнь его даже и не узнал бы, но сейчас этот квадратный подбородок и впалые глазницы красочно напомнили о видео, которое показал ему Пак в подвале.              — Любовник Мина, — тихо прошипел Цзюнь, продолжая смотреть на модельку с накачанной грудью, который, вроде бы, привычно для себя кого-то цеплял. — Мать его, сука, убил бы. Если хочешь, — вернул внимание душке и мягкий тон, — уйдём отсюда. Открытие уже прошло, совсем не обязательно задерживаться.              Джэджун лихорадочно закивал головой, бросив косой взгляд в сторону человека, который был персонажем его кошмаров, который снился монстром, что пытался забрать тело Кима. Он его не помнил, но априори этот человек был для него опасным.              — Я сейчас только переговорю с руководителем и попрощаюсь, — Цзюнь склонился к уху Джэджуна, закрывая собой обзор у окна. — Если боишься, подожди меня пока в туалете, чтобы он тебя не заметил. Умойся и помни, что здесь он не сделает тебе ничего плохого.              Джэджун опять коротко кивнул и с охотой направился в уборную, лишь бы не видеть этого европейца.              Саймон отошёл совсем ненадолго, буквально подтвердил окончание своего задания и удостоверился, что с оплатой всё уже решено, и тоже направился к туалетам. Когда этот Карл успел найти Джэджуна — он даже не стал заморачиваться. Увидев, что в коридоре стоял уже не бледный, а багровый Ким, зло сверкая глазами, но при этом опасливо пытающегося отойти от пристающего любовника Мина, Саймон озверел.              — … Малыш, ну же, — пел сладким голосом моделька, — нам с тобой будет очень хорошо. Соглашайся, — рука Карла потянулась к лицу Кима, а вторая уже мацала талию Джэджуна. — Я вылижу твой зад так, что...              Но Саймон не стал дожидаться ответа Джэджуна, налетел на Карла и смёл его вальяжно изгибающееся тело дальше по коридору, ухватив за шиворот и лацкан пиджака. Взбешённый Цзюнь забыл, что находился на культурном мероприятии, где было полно людей, действуя так грубо и шумно. Затащив охнувшего европейца за угол комнаты, без приветствий и объяснений ответил за Джэджуна тремя яростными ударами по лицу. Карл испуганно прикрылся рукой, искренне не понимая, что произошло.              — Ещё раз подойдёшь к Джэджуну, — цедил сквозь зубы Цзюнь, — и я вставлю шланг компрессора в твою задницу и буду накачивать до тех пор, пока ты не лопнешь, мразь.              Саймон ударил ещё под дых и впечатал Карла в стену. Тот испуганно лупал глазами, совершенно не пытаясь сопротивляться. Спешно вернувшись к зомбированному душке, Цзюнь подхватил его за локоть и повёл из ресторана на выход.       Когда они приехали домой, Джэджун после кружечки чая и тучи ласковых поцелуев решился рассказать свои сны Цзюню и вконец пережил тяжёлую истерику. Саймон всерьёз тогда перепугался за здоровье душки, проклинал и себя, и этого Карла, и всех людей, которые когда-либо причиняли боль Джэджуну. Ему чуть ли не силой пришлось утешать ломающее само себя тело душки, фиксируя его в своих объятиях. Наверное, именно в тот день Цзюнь кардинально изменил все свои планы на будущее, резко, решительно, любовно и заботливо. Сеул был полон людей, которые знали Джэджуна, как бывшего гендиректора Ikos Industry, и могли своими воспоминаниями причинить боль душке, да и пресса так быстро не оставляла историю Мина и его окружения…              Поэтому Саймон бросил своё дело рекрутинга, бросил команду, бросил Сеул и переехал в менее опасный Мокпхо, поближе к своему благоверному. Продав хорошую недвижимость в столице, нисколько не продешевив, он купил приличный домик на берегу Жёлтого моря, где они и стали жить с Джэджуном. На этот раз работу он нашёл попроще — спортивным учителем в школе. Баскетбол он бросать не хотел, но здоровье его коленей не позволяло в полную меру участвовать в играх, поэтому он бросил весь свой спортивный запал и энтузиазм на салаг, тренируя и подготавливая хороших баскетболистов.              Джэджун был в восторге от поступка Цзюня, так как не хотел бросать своё тёплое местечко в библиотеке, под комфортным боком у женщин, и переезжать в Сеул — красивый, но, казалось, враждебный город. К тому же, Джэджун полюбил море, прогулки по берегу, посиделки в кафешках, наблюдая за прибоем, и весь этот вайб свободного дыхания морским воздухом.              Его сестра вышла замуж и уехала к своему мужу, Чжиён с Бонхёном устроили себе весёлую жизнь наедине, нисколько не горюя о судьбе детей. Ведь, несмотря на странный выбор Джэджуна, у него была своя семья, пусть и в числе только одного Гуна, — ему этого хватало. Память не спешила к нему возвращаться, так, небольшими отрывками, не имеющими под собой никакого логического сюжета, непонятные лица, громкие фразы, странные эмоции… Джэджун не рылся в памяти, поняв, что ничего хорошего он там не найдёт, разве что пытался вспомнить завязку отношений их с Цзюнем. Почему-то казалось, что там скрывалось что-то волшебное и горячее, что-то, что немного изменило бы и самого Джэджуна, и его отношение к людям, в частности, к Саймону.              Но он и так его любил. С ума сходил, скучал, сердился, возмущался, таял и взлетал от его ласк во время секса. Когда произошла первая серьёзная ссора, — как же без них — вплоть до установления бойкота и собирания вещей, Джэджун вдруг стал осознавать, что ничего в этой жизни не может продлиться долго, а тем более вечно. Как бы они с Саймоном не старались поддерживать атмосферу комфорта и достаточности, всё равно будут случаться вот такие склоки, и только от каждого из них в отдельности будет зависеть, в каком градусе они пройдут, каким станет исход их перепалок и как они будут мириться.              Дошло до того, что Джэджун, схватившись за чемодан, вышел за порог дома, намереваясь уехать к матери. Остановился, чего-то ожидая, нервно сминал пластиковую ручку пальцами и пыхтел. Весь спор до сих пор гремел в его голове, до сих пор горела обида, неприятные слёзы щемили глаза, каждый вдох был очень тяжёлым, словно Ким вышел в радиоактивную атмосферу. Но прошла минута. Никто за ним не бежал, никто не трезвонил, никто не кричал. В мире нет незаменимых. От этого ещё обиднее становилось, ведь как раз таки Цзюнь для него был незаменимым, и уйти Джэджун просто не мог, даже ноги вот не двигались, словно перед ним была невидимая преграда. Только ли у него одного так? Ким чувствовал каждой клеточкой тела насколько Саймону было больно, когда тот стоял на пороге, видел в его взбешённом взгляде лишь мучения, но ждал, что тот отступится и признает свою ошибку. Не признал, лишь молча сжимал зубы.              Джэджун развернулся на сто восемьдесят градусов. Люди не меняются так быстро, как он того хотел, да и, если хорошенько подумать, каждый недостаток ведь можно расценить и как достоинство. Цзюнь горяч характером, именно поэтому такой страстный и отчаянный, именно поэтому с ним не страшно, именно поэтому всё бросил ради него, руководствуясь лишь чувствами и напрочь забывая о разумном решении, ведь можно было тогда прийти к другому консенсусу.              Войдя в дом, Джэджун снова остановился на пороге и громко захлопнул дверь. Саймон сидел на диване и нервно теребил собственные ладони. Ему действительно было больно и, наверное, стало страшно. Он не бросился вслед за своей бабочкой только потому, что в этот вот момент включил свой разум, чтобы поступить правильно в такой ситуации и не прогадать. Пока он тормознуто разбирался в мешанине чувств и логики, время шло и напряжение нарастало.              Джэджун разделся и молча прошёл в комнату, сел на диван рядом с Саймоном, уложив руки на колени, как примерный мальчик. Ничего не изменилось от его кратковременного ухода, ситуация оставалась той же, лишь мысли у обоих резко поменялись, как будто Джэджун своими ногами наступил на какой-то переключатель. Сейчас можно было просто всё забыть, сделать вид, что ничего не случилось, ну, повыбуривать друг на друга какое-то время, а потом смириться. Но это лишь замазывание проблемы. И совершенно не выход. Стоило поговорить спокойнее? Только не в таком состоянии, как сейчас, все разговоры, скорее всего, опять перетекли бы в споры.              Саймон сам всё разрешил. Была ли у него гордость? Только не перед Джэджуном. Скорее, она, как украшающий аксессуар, была на выход, а дома это было лишним. Но, опускаясь на колени перед душкой, Саймон всё-таки прочувствовал её ломание. Для него это было лишь иллюзорной жертвой, которую он принёс, чтобы успокоить свою взъевшуюся совесть, за то, что он посмел что-то требовать со своей бабочки, решил указывать с кем ему общаться можно, а с кем нельзя. Важно ли это было для Цзюня? Не настолько, чтобы терять свою любовь.              Он сказал лишь одно слово, сказал и уткнулся лицом в колени Джэджуна, обняв при этом за поясницу. Зачем кучи слов, если можно всё выразить взглядом, жестом, дыханием, нежным прикосновением? Ким понял все извинения Саймона и без пояснений и оправданий. Они помирились, так и не решив проблему, которую Цзюнь себе надумал, потому что не бывает жизни без проблем, разве что у дураков.              Не было смысла заключать друг с другом какие-то договорённости, потому что во время споров все они поражались амнезией, поэтому каждый просто решил для себя, что для него в этой жизни будет ценным. Пришли к одному выводу: не важно быть руководителем в отношениях, и любви одной недостаточно для крепкой связи, главное — ценить каждый вздох любимого, что сделан был без мучений. Эта ссора стала, своего рода, трейлером к той разрушающей размолвке, которая могла бы произойти, не вернись Джэджун вовремя. Несколько часов споров и препирательства закончились одной минутой. Для каждого она была своя. В общем-то, все негативные эмоции не успели за это время разгореться обширным пожаром, всё произошло как минималистическая сценка, заставляющая фантазию домыслить все последствия и потери. Этот трейлер напугал и развил в обоих фобию расставания. Жизнь, на самом деле, очень коротка.              Что Саймон, что Джэджун знали, как неожиданно и крайне бесповоротно наступает смерть, как легко живой человек превращается в нечто неодушевлённое, как холодно и страшно становилось, когда глаза прикрывались, казалось, в последний раз и видели лишь темноту. Поэтому они знали цену того, что имели возможность смотреть друг на друга, обнимать, целовать, уважать и заботиться.              Но вот именно то осознание, что всё в мире временно, и удручало. Джэджун зависал взглядом на своём мужчине и каждый раз боялся его потерять. Ему частенько казалось, что времени у них уже осталось совсем немного, и вытекало это в крепкие объятия с замершим дыханием и чересчур рьяные прелюдии, которые чем дальше, тем больше не имели под собой ничего эротического, скорее, паническое желание успеть насладиться своим мужчиной. Иногда Саймону приходилось даже силой останавливать Джэджуна и встряхивать его тело, но на вопрос, что случилось, тот виновато отмалчивался либо сочинял, что очень сильно соскучился.              Этот неосознанный страх стал маниакальным, параноидальным. Гуну пришлось столкнуться и воевать с последствиями сотрясения, а также всех психологических травм. Он лично на себе познал, что слишком сильная любовь — испытание не для слабого здоровья.              Первые звоночки такой паранойи, которые Саймон мог распознать позже, появились после трех лет совместного проживания…              Он занимался завтраком, когда зазвонил телефон. Прижав мобильник плечом к уху, Саймон продолжал мыть овощи. Звонил его ученик, выбранный капитаном школьной команды, который сообщал, что все разрешения от родителей всех членов команды на участие в межгородских играх получены. Саймон был, конечно, рад этой новости, так как готовил этих ребят три года, добился, что их в этот раз решили принять, проблема состояла только в родительском мнении. И вот, ему дали зеленый свет на игры. На радостях он похвалил парнишку и пообещал, что угостит их в кафе за такие старания, ведь тот сам лично ходил к родителям каждого и объяснял, что такие соревнования могут дать им дорогу в спорт и в будущем.              Отложив телефон в сторону, Саймон потянулся за стеклянной чашей под салат.              — Кто звонил? — услышал он за спиной низкий тихий голос и вздрогнул. Джэджун стоял прямо за спиной и, видимо, слышал весь разговор. Вся его фигура выглядела напряжённой — руки прижаты к телу, спина выпрямлена, взгляд исподлобья, кулаки сжаты — как будто Ким был очень зол. Но на что? — Кто звонил, я спрашиваю, — грозно повторил он, не собираясь долго ждать ответа.              — Да ребята, — спокойно ответил Цзюнь, хотя был немного насторожен от такого вида душки. — Доброе утро, красавчик, — он подскочил к нему и чмокнул в сжатые губы. Никакого отклика или ответного приветствия не было, Джэджун пристально смотрел в глаза своего мужчины, пытаясь там прочитать всю его ложь. Именно ложь, ни с того ни с сего.              — Какие ещё ребята? — сдержанно допрашивал Джэджун, подозревая самое худшее. Кажется, для него утро не было добрым, и вовремя не попалась та нога, с которой надо было встать.              — Душка, звонил капитан моей команды, сообщил, что нам дали разрешения все родители ребят, — терпеливо объяснил Саймон, чтобы больше не было сомнений в его честности. — У тебя что-то случилось? Опять кошмар? — догадался он.              — Это тот старшеклассник, что приходил к тебе на прошлой неделе? — продолжал Джэджун, нисколько не расслабившись от пояснений и проигнорировав вопросы.              — Ну да, Сонмин, ты вспомнил? Отличный парень, далеко пойдёт. — Саймон отставил чашу на стол, а сам опёрся на столешницу ягодицами, сложил руки на груди, отдавая всё своё внимание невыспавшемуся Киму. — Джэджун, расскажи мне, что случилось. Что тебя тревожит?              — Отличный, значит? — душка скрипнул зубами и резко отвёл раздражённый взгляд блуждать по столам. — Да, я видел, что он хорош. Похоже, тебе с ним очень весело и… Я тебе не помешал хоть? — остановил косой взгляд на Цзюне. Такой острый и холодный.              Саймон тяжело вздохнул и с усилием натянул тонкую улыбку.              — Джэджун, ты ведь не ревнуешь? Правда?— На самом деле это немного польстило, но в большей степени всё-таки разочаровало Цзюня, так как означало, что в нём сомневались. Ким вздёрнул свой подбородок, а серые глаза сверкнули. Цзюнь сделал серьёзное лицо. — Я. Никогда. Ни на кого, кроме тебя. Не посмотрю. И уж тем более, даже не подумаю что-то пошлое в отношение детей.              — А он? — недоверчиво спросил Джэджун. — Этот шестнадцатилетний ребёнок тоже ничего пошлого не подумает в отношение взрослого привлекательного мужчины, который так доброжелательно относится к нему? Интересно, если я перезвоню ему и смолчу, как он обратится к тебе? Уж не папочка ли?              — Джэджун, не говори глупостей. Я бы никогда не позволил такое обращение к себе. И с чего ты вообще взял, что я хочу изменить тебе? Душка… — Саймон шагнул к Киму, чтобы обнять его и успокоить все его переживания своими утренними поцелуями, но тот сердито оттолкнул его.              — Потому что ты делал это уже, — он громко воскликнул и схватил телефон. — И, скорее всего, так же врал когда-то Санне. В тот раз тебя привлёк гомосексуализм, а сейчас, возможно, ты страдаешь педофилией. — Он трясущимся руками открыл последние звонки, прочитал абонента, но звонить пока не решался.              — Джэджун, перестань, — ошарашенный такой острой реакцией Гун тоже начал сердиться. Да, за ним висел грешок жестокой измены, но это было давно, уж душку он точно не собирался ни на кого менять и пробовать что-то другое. И это обвинение в педофилии его оскорбило. — Не делай глупостей, отдай телефон, — приказным тоном произнёс он и протянул руку.              — Боишься? Боишься, что я услышу правду там? — закричал Джэджун и покрепче сжал ненавистный телефон. — Как он тебя называет? Как?              — Хватит, я для Сонмина лишь тренер, и он для меня лишь ученик. Послушай себя, что ты несёшь? Я люблю только тебя. Положи телефон и выпей воды, чтобы успокоиться, — Саймон усмиряющими жестами призывал Кима убрать мобильник. — Тебе нужно принять лекарство, сразу станет легче.              — Тоже считаешь меня сумасшедшим? — презрительно прошипел Джэджун. — Это из-за кошмаров? Я не виноват, что они снятся мне, но я не сошёл с ума, так что не смей меня обманывать, — голос сорвался на истеричный крик. — Ты… Ты хочешь уехать с этим старшеклассником? Хочешь бросить меня? Хихикаешь по углам, что-то планируешь втайне от меня, скрываешь звонки, задерживаешься в школе…              — Посмотри на меня, Джэджун, — твёрдо сказал Саймон. — Кому ты сейчас это говоришь? Я не сделал ничего предосудительного… — его речь оборвал бросок смартфона в стену, отчего корпус того разлетелся. Саймон ошалело посмотрел на место удара, глаза расширились от страха за такое настроение душки. — Пожалуйста, успокойся… — тихо пробормотал он, не зная, что предпринять.              Но на пол полетела стеклянная чаша, покрывая осколками ламинат, а за ней и подготовленные овощи. Джэджун моментально сорвался в истерику, глаза наполнились слезами, он рычал, раскидывая попавшую под руки кухонную утварь, босыми ногами, не замечая ранений, ступал на стекло, оставляя уже кровавые следы.              — Если я тебе не нужен… То и этот дом не нужен… И это всё не нужно, — кричал он в приступе ярости.              Саймон пытался остановить Кима, забирая у него из рук предметы, которые тот хотел бросить, но, когда в руке оказался нож и Саймон кое-как его отобрал, то он просто подхватил благоверного на руки и унёс в ванную. Включил холодный душ и вместе с брыкающимся любимым человеком встал под поток.              Когда стальное напряжение, вызванное истеричным приступом, спало, а тело Джэджуна обмякло и задрожало от холода, Саймон сменил на теплую воду, чтобы согреть его. Джэджун плакал и извинялся, прячась в нежных объятиях, а Саймон ласково поглаживал его по спине и голове, тихо приговаривая, что любит только его, что лучше глаза себе выколет, чем решится посмотреть на другого, кастрирует себя, если захочет кого-то левого, сердце вырвет, если то предательски охладеет к Джэджуну. И Ким верил этим высокопарным фразам Цзюня, потому что никому не доверял больше, чем ему, он знал про эту любовь во всех её проявлениях, так как Саймон не скупился на постоянные подтверждения её наличия, но сознание как будто скрутило в тот момент…       Какой? Этого Джэджун уже и не помнил. Что послужило причиной такого срыва? Это ведь совсем не то обстоятельство, что он встал не с той ноги. И не то, что приснился кошмар, ведь после них Джэджун, как маленький ребёнок искал утешение у Гуна, так как только он мог быстро его успокоить. И уж тем более не подслушанный разговор, во время которого не прозвучало ничего подозрительного.              После этого Джэджун ещё сутки пребывал в хандре и неделю залечивал порезы на стопах. Психотерапевту он ничего не рассказал, так как было стыдно за этот необдуманный выпад, да и был уверен, что больше никогда такого не допустит, ведь прочувствовал всю свою вину перед обожаемым им Цзюнем.              Но через три месяца приступ повторился. А потом и ещё через такой же промежуток времени. Причём с каждым разом Джэджун доходил до бо́льшей точки озлобленности, он уже стал срываться не на вещах или мебели, он царапал и кусал Цзюня, то ли в наказание за мнимую ложь, то ли в стремлении испортить его внешность, чтобы никто не захотел забрать его у Джэджуна. Саймон справлялся с ним, старался аккуратно, чтобы не причинить ответный вред, но становилось всё сложнее.              На один из очередных приемов у психотерапевта Цзюнь пошёл вместе с Джэджуном, с его же согласия, так как тот не мог сам решиться на рассказ, всё время боялся, что его сочтут сумасшедшим и закроют в клинике, вдали от Саймона, а этого он уже не смог бы пережить. Врач тяжело вздыхала и по новой прочитывала всю карту, отслеживая свои записи и по ним составляя всю картину развития этого психоза. ЭЭГ-мониторинг уже показывал необычную психоактивность, но жалоб у пациента или каких-то отклонений в сознании не наблюдалось, поэтому она лишь увеличила дозу успокоительных, решив, что это сны стали ярче. Но проявление такой агрессии, а также не исчезнувшие показатели ЭЭГ, вызвали у неё подозрения на параноидальную шизофрению либо эксплозивную психопатию, развившиеся после травмы головы, и не проявляющиеся ранее, скорее всего, из-за принимаемых лекарств.              Были проведены тесты и исследования МРТ, которые подтвердили психопатию. Этот диагноз, а также начало приёма новых лекарств забросили Джэджуна в долгую депрессию. Саймон и сам был не меньше его расстроен, переживал больше, чем если бы это он был болен, но никаким образом старался это не показывать. И Джэджуна пытался убедить, что в этом не было ничего страшного, мало ли людей живут с этим, и многие из них даже не подозревают о своём диагнозе, продолжая вести себя неадекватно и вуалировать это раздражающими внешними условиями, находя глупые причины для агрессии. Цзюнь перерыл множество статей в интернете, какие-то истории реальных людей, и действительно, всё было не так уж и страшно, с помощью врачей можно было излечиться полностью. Сам же Цзюнь старался ограждать любимого от любых раздрающих факторов, вплоть до исключения из просмотра фильмов с сценами насилия и жестокости. К сожелению, книг он не мог Джэджуна лишить.               Поначалу матери не рассказывали про такие вспышки болезни. Джэджун, опять же, стыдился и просил Саймона не раскрывать эту правду. Но однажды случился эксцесс, прямо во время гостевания в доме Чжиён. Как понял позже Саймон, Бонхён по незнанию, а Джэджун с надеждой, что всё обойдётся, выпили за разговорами. Чжиён, конечно же, заботливо потчевала их, радуясь очередному визиту сына. Отлучившийся в это время Цзюнь, задержался с выбором сыра в магазине, а потом ещё и знакомого встретил, и за разговором не заметил, как прошло время. Вернувшись с опозданием, он сразу же забрал у Джэджуна стопку, что стояла перед ним, а объяснил это глубоко укоризненным взглядом, против которого Ким не стал возражать, лишь смущённо покраснел и виновато улыбнулся. Казалось бы, выпил совсем немного, Саймон ещё заставил Джэджуна хорошенько поесть, чтобы снизить интоксикацию, семейная атмосфера располагала к нирване и полному спокойствию, говорили и смеялись.              Наверное, именно за этими разговорами и пошло раздражение ослабленного взаимодействием алкоголя с лекарствами разума. Не сразу. Где-то слово, где-то жест, где-то мимика — неправильные, и в какой-то момент Джэджун начал зубоскалить над Саймоном, причём очень зло. После пары брошенных насмешек Цзюнь вообще свернул разговор, свёл его на нет, отговариваясь тем, что устал. Предложил Джэджуну поехать домой, но взгляд серо-голубых глаз уже обвиняюще пилил его.               Разговор продолжился, душка не собирался так просто отпускать этот напряжённый момент, будучи вновь уверенный, что Саймон задержался в магазине не из-за выбора сыра, а из-за интимного продолжения разговора со знакомым. Бонхён и Чжиён уже с невесёлым удивлением смотрели на Джэджуна, пытаясь понять, о чём тот городил речь. Им-то было понятно, что за такое короткое время невозможно было и магазин оббежать, и куда-то на интрижку съездить. Ну, а предположение, что Цзюнь мог где-нибудь и за углом облобызать своего любовника, вообще показалось странным. Смысл — встретить любовника, когда сам набирал продуктов тёще, и забыв о времени и сторонних людях предаться прелюдиям? Но Джэджун объяснил им, что они всего лишь такие же жертвы обмана, как и он сам, что ловкий манипулятор Цзюнь обвёл всех вокруг пальца, лишь бы за спиной ублажать кого-то более лучшего, чем Джэджун.              Саймон, хмуро сдвинув брови, молча искал выход из положения. Знал уже, что просто так, втихаря, ему не удастся увести душку, и он решил просто сам уйти в комнату, подождать там, пока за ним придут, чтобы продолжить скандал. Но это было ошибочным решением, так как Джэджун, будучи уже на серьёзном взводе, вскочил вслед за ним, опрокидывая стол в гневе, и схватил его за руку. Сразу стал кричать, что тот побежал к своему любовнику, что стыдно ему стало, выплевывал оскорбления, а когда Цзюнь попытался увести его с кухни, вцепился ногтями в его шею, и то лишь потому что Саймон успел увернуть лицо от расправы. А потом он переключился на волосы своего мужчины и стал выдирать клочки, проклиная его идеальность.              Чжиён была в страшном шоке, а Бонхён подскочил, чтобы помочь Цзюню. Вдвоём им удалось утащить рычащего Джэджуна в комнату, где скрутили его в одеяло, а Саймон ещё прижал его всем своим весом к дивану. От бессилия Ким стал реветь и дёргать головой в разные стороны, но Саймон привычными движениями гладил его волосы и успокаивающе шептал просьбы остановиться. И Джэджун вновь, терзаемый угрызениями совести, когда осознал, что произошло, вспоминая ещё короткие урывки своей агрессии, просил простить и клялся, что это всё было неправда, что он любит его и верит.              Когда удалось окончательно успокоить приступ, а Джэджуна уложить спать, Саймон уже вынужден был всё рассказать семье. Хоть по поводу своего сына Чжиён сама всё решала, на этот раз ей вообще нечего было сказать на ужасную новость, поэтому решение принял Бонхён. Они все вместе приложат все усилия, чтобы помочь Джэджуну излечиться. И понятное дело, больше никакого алкоголя, воспоминаний из мрачного прошлого, даже Санну решено было не упоминать. Никто не собирался оставаться в стороне и взваливать всю заботу и опеку на Цзюня.              Прошло три года терапий, медикаментозного лечения, попыток найти душевное равновесие народными средствами. Цзюнь с Джэджуном даже проводили некоторые выходные в буддистских монастырях, где познакомились с мудрыми настоятелями. И один из них, услышав откровения и терзания Джэджуна, посоветовал съездить на Тибет, хотя бы в качестве туриста, так как там сама атмосфера — горный воздух, аскетичная природа, толпы паломников и множество храмов и монастырей, наполненных священной аурой — вкупе считалась целительной, особенно для восстановления здорового духа и энергии.              Ребята долго не решались отправиться туда, по понятным причинам вообще опасаясь покидать дом на такие большие расстояния, да ещё и в другую страну. Но, обсудив всё с врачом, приняв все меры предосторожности, они отправились в это короткое путешествие. Самым сложным было — это адаптация к разрежённому воздуху. Но с собой они брали кислородный баллон, хотя Джэджун старался к нему не бросаться. Как объяснила врач, в его случаях случившейся агрессии происходило именно перенасыщение крови кислородом, которое тоже подначивало к необъяснимой активности, так что небольшая гипоксия могла пойти на пользу. Но всё-таки Саймон следил, чтобы душка в своём усердии не перестарался, и пару раз приходилось заставлять втягивать запасной кислород.              Несмотря на своё неприятие больших скоплений людей, Джэджун неожиданно решил присоединиться к ритуальному обходу паломников вокруг одного храма длиной в один километр, после чего все они падали на колени, произнося молитвы, а Джэджун придумывал свою, прося избавить его от тягостного недуга. Саймон за всем наблюдал со стороны, больше опасаясь за самочувствие душки, который сдвигал брови, когда толпа теснилась и приходилось чуть ли не толкаться плечами. Но, видимо, в отсутствии топлива для гнева, в виде обильного кислорода, тот лишь уставше продолжал путь.              Вернувшись домой, Джэджун не переставал восхищаться поездкой, делился впечатлениями с матерью и сестрой, а также… Джихвой. Эта девушка не перестала быть подругой Джэджуна, хоть и поняла, что ей уже ничего и не светило с ним. Поначалу их дружба была натянутой, Джихва общалась лишь с Мирой, но время снова их сблизило.              За несколько лет девушка пыталась строить свои отношения с несколькими парнями, с одним даже протянула рекордный срок — один год. Но, несмотря на свою добродушность, обманчивую наивность, улыбчивость и раскрытость, она была, как оказалось, очень избирательной натурой. Возможно, это неразделённая любовь к Джэджуну заставляла её искать в своих ухажёрах что-то похожее на него, но совпадение некоторых черт лица не делали их теми, кто ей был нужен. Скорее всего, согласись Джэджун с ней встречаться, она бы позже разочаровалась и в нём, вот и всё. Но, пока он был для неё недоступным, таким интригующе странным, завораживающим и очень, ооочень привлекательным. И просто другом.              Друзей у Джэджуна было немного, а поговорить всё же хотелось с кем-то, кроме родных, поэтому Джэджун раскрыл свой диагноз Джихве. Даже после этого она нисколько не отвернулась от него, лишь ещё больше принялась за заботу, видимо, заметив, что сил Гуна не хватало для этого. Проявлялось это лишь в участившихся звонках, спрашиванием, как настроение, здоровье и вообще, и изредком навещанием в выходные дни. Их разговоры иногда сводились к тому, что девушка просто начинала так подтекстом обвинять Гуна во всех несчастьях Джэджуна, но Ким, даже радуясь таким шансам защитить своего любимого, рьяно отстаивал его безгрешность. Но эти разговоры каплями пополняли паранойю Джэджуна.              Никто из близких не сомневался в том, что Саймон прилагал все усилия, чтобы содержать Джэджуна в комфортных, по средствам, условиях, а также сохранял в их отношениях романтичную идиллию. Но Джихва несколько раз расспрашивала Джэджуна, не бил ли его Гун, не тиранил ли, не унижал или угнетал, но Ким всегда без раздумий отрицал все эти предположения, и даже винился, что это он являлся экстремистом в их доме и даже побаивался за своего мужчину, так как абсолютно не владел собой во время приступов, которые всё равно продолжались, несмотря на лекарства, хоть и редко.              Когда Джихва спросила, какую причину таких приступов предполагает сам Джэджун, он долго думал и неуверенно ответил, что, скорее всего, это его маниакальная привязанность к этому человеку, ведь Саймон уже был для него ценнее воздуха. Он признавал это, но ничего не мог поделать с тем, что обожествлял своего любимого человека, идеализировал его и поклонялся. Душа как будто отдыхала в этом заблуждении, ведь быть приближенным и любимым богом никому не дано, кроме Джэджуна. Тогда девушка быстро предложила свою теорию происходящего: скорее всего, сам Гун и являлся раздражителем для него, как любимый продукт, который являлся триггером для организма. Всё ведь хорошо в меру, а Джэджун сходил с ума от Цзюня в любви, и уже не в переносном смысле. В своём сознании Ким как будто отделил все недостатки Цзюня, убрал их в сторонку, оставив перед глазами лишь самое любимое и уютное для него. Но иногда что-то случалось, и этот взор падал на всю ту кучу недостатков, что казалась уже просто страшной и отвратительной, в чём сознание Джэджуна сразу начинало обвинять Саймона. Он просто разделил Гуна на чёрное и белое, и совсем не желал мириться с чёрным.              Тогда Джэджун даже не обратил на эту теорию внимание, лишь посмеялся над девушкой, которая умничала не в меру, на что Джихва лишь губки манерно надула. Но в последующих своих самобичеваниях Джэджун вспоминал эти слова и потихоньку соглашался с ними. Он пытался увидеть недостатки в Саймоне и принять их, например, что тот постоянно был в скрытых контрах с Бонхёном, хотя Джэджун не раз просил его прекратить это противостояние, но тут же он придумывал вполне логичное оправдание таким поступкам Цзюня и снова восхищался им. А Джихва больше не упоминала об этой версии.              И вот эти слова стали действовать на приступы Джэджуна, стали менять их, обращая агрессию не на Саймона, а на самого себя. Начиная биться головой в аутоагрессии, Джэджун проклинал себя за то, что не мог ни с чем совладать, да ещё Цзюня подвергал опасности из-за своей тупости. В одном приступе он стал выгонять Саймона из дома, говорить, чтобы он его бросил уже. В другой раз просил избить себя в наказание, а когда Цзюнь отказался, стал сам рвать на себе волосы. Ну и… Все эти случаи вели к одному исходу — Саймон кое-как забрал нож у Джэджуна, которым тот намеревался зарезаться, чтобы освободить Гуна от себя.              Это стало последней каплей, крайней чертой, что-то нужно было менять в жизни кардинально. Врач, конечно же, настаивала на госпитализации, но Саймон наотрез отказывался от этого, прекрасно понимая, что в тех условиях Джэджун сорвётся на суицид, даже не дожидаясь приступа. Устали оба. Саймон разрывался между работой и стремлением быть постоянно с душкой, чтобы, не дай Бог, не упустить момента, когда тот сорвётся в очередной раз, хотя все приступы всегда были в присутствии Цзюня. А Джэджун уже перестал надеяться, что излечение будет, поэтому всерьёз опасался… Но не за себя, а за Цзюня. При любом исходе его любимый будет мучиться, и это угнетало его ещё больше. От мощных нейролептиков и бензодиазепинов Джэджун пребывал в каком-то тумане, стал вялым и заторможенным, зависал взглядом в пространстве, пьяно улыбался. Работу в библиотеке пришлось оставить. И, чтобы Джэджун не оставался наедине со своими мыслями, Саймон стал отвозить его к матери, как ребёнка в детский сад, пока сам находился в школе.              Пошёл седьмой год их совместного проживания. Дом был наполнен какой-то светлой печалью: вроде и тепло, вроде и уютно, приятно было находиться здесь, наслаждаясь тишиной, но ничего здесь не вызывало восторга, радости и вообще каких-то ярких эмоций, словно время замерло и ждало чего-то, возможно, перемен.              Саймон задумчиво смотрел на незаметно двигающиеся лучи солнца и ласково поглаживал руки Джэджуна, которого обнимал со спины. Они лежали ещё в постели, хотя время подтягивалось к обеду, Джэджун сонливо прикрывал глаза: после очередного кошмара он наконец мог спокойно отдохнуть. У Цзюня был выходной, который он мог в полной мере подарить своему мужчине, потому и отрываться от его мирного тепла совсем не хотелось. Это было своеобразным абстрагированием от всего земного, отдыхом для головы и души, что постоянно переживали за бабочку.              — Я вчера видел такой приятный сон, — лениво проговорил Джэджун, скрипя расслабившимся горлом.              — М? — попросил продолжения Цзюнь, оторвавшись от своей медитации и радуясь, что душка не спал.              — Помнишь, мы были в Тибете, в храме? — Джэджун всё ещё лежал с закрытыми глазами, пытаясь восстановить свои сновидения. — Я видел то плато, изрезанное руслом реки. Мне было так спокойно, когда я смотрел на эту безжизненную землю. И знаешь почему?              — М? — повторил Гун.              — Потому что там не было людей. Никого. Я чувствовал себя свободной душой, так как мог ни за что не опасаться, нисколько не задумываться, «А правильно ли всё это?» И в храме… Было так возвышенно. Я бы хотел жить в таком месте. Нет, просто доживать отпущенное мне время, наслаждаясь им, а не борясь за что-то бо́льшее. Я так устал не умирать.              Джэджун поёрзал, разворачиваясь лицом к благоверному и устремляя на него уставший взгляд. Саймон склонился к подставленному лицу.              — Ты хочешь в монастырь? — спросил с усмешкой и поцеловал в уголок губ. — Хочешь лишить меня всего самого сладкого? — перекинулся на другую сторону лица.              — Не волнуйся, Сэми, — расцветшим голосом ответил Джэджун, — с тебя я буду спрашивать пожертвования каждый день. — Выловил целующие губы и зачмокал. — Ты же не откажешь в помощи святому делу?              — Ну, — Саймон пустил свои руки под одеяло будить тело душки. — Если только ты согласен при этом молиться за мою грешную душу. — Залез в трусы и принялся массажировать разнеженные половинки. — Но только на коленях. И чтоб голый обязательно. Мне так понравился вид, когда ты там, с этими паломниками, падал ниц. Твоя попка так смачно торчала, мне даже показалось, что она призывала меня голосом Будды.              Тело Джэджуна без тренировок размякло. Не растолстело, не обвисло, так как ранее у него не было сильно накачанных мышц, просто немного рельеф выровнялся, а живот ещё впал. Чувство упругости потерялось, но душка весь стал таким мягким, зефирным и гибким.              — Сэми, какой же ты постоянно пошлый. Разве можно о таком думать во время молитв? — укоризненно засмеялся Джэджун, а Саймон только больше завёлся от этого волшебного звука.              — Ты наговариваешь. Я пошлый только в вопросах, касающихся тебя, потому что, — Саймон переключился с поцелуями на шею душки, — ты демонически сексуальный. Моя бабочка. — Примкнул губами к тату, которой поклонялся как иконе. — Нет, — страстотерпически выдохнул, когда всё тело пробило невообразимым желанием всего лишь от услышанного лёгкого всхлипа. — Я не выдержу монастырь. Смотреть, как ты молишься и при этом не помогать тебе в этом, мне совесть не позволит. — Саймон пытался сдерживаться, потому что знал — из-за дополнительно принятых лекарств от кошмара у Джэджуна проблемы с эрекцией, и все эти прелюдии лишь раззадорят его, но не дадут выплеска. — Это нужно делать вместе.              — Я тоже не смогу без тебя, — тоскливо проговорил Джэджун, ближе прижимаясь к крепкому телу. — Поэтому моё одиночество должно быть только с тобой рядом, только в твоих руках, только с твоими глазами. Хочу просто затеряться в тебе и блуждать вечно.              — Мы и так вместе. Мы вдвоём, красавчик, — заверил Саймон, заводя колено душки себе между ног и утыкая его в свою горячую промежность.              — Да, но тут также ещё куча других людей, — задумчиво ответил Джэджун. — Они все о чём-то думают, смотрят так укоризненно, чего-то требуют от нас, даже не обращая внимания при этом на наши жалкие персоны. Все эти… Правила. Мне так надоело скрываться, я как будто не имею права на свою любовь, они имеют, а я — нет. Это несправедливо. Наверное, это неправильно, но я совершенно не хочу существовать в обществе. Я их боюсь.              — Я знаю, душка. Но куда от них скроешься? Всё-таки без цивилизации туго будет, — Саймон замер губами под подбородком Кима. — Мне главное, что ты рядом, а на остальных я не обращаю внимание.              Джэджун промолчал. Он, конечно, понимал всю эту истину, против которой он бессилен. Ему просто придётся смириться со всем происходящим. Не желая портить себе настроение этими размышлениями, он отвлёкся на Гуна. Точнее — потянулся рукой к его паху и достал наливающийся ствол. Оставлять своего возлюбленного в таком состоянии не желал, поэтому, целуя отвечающие губы, принялся мастурбировать ему, чтобы утро стало добрым. А то, что сам не сможет, так это не беда, главное — он спокоен и любит Цзюня, а не бросается на него и не обвиняет.              Саймон не оставил этот разговор без внимания, ведь прозвучало желание бабочки, а он, как джинн, обязан был исполнить его, хотя бы постараться. И, первое, что он сделал, — окончил курсы и зарегистрировал своё дело интернет-маркетинга. Ещё продолжая работать в школе, он ухватил несколько заказов и, применив все свои навыки, хитрожопность, связи — выполнил их. Это и стало пропуском вперёд.              Вместе с Джэджуном они выбрали маленькую, затерянную деревню, куда уже даже туристам лень доползать, но при этом имелся нормальный интернет (и даже магазин с заправкой). Без сожаления, не спрашивая разрешения, лишь ставя родителей перед фактом, они продали свой дом в Мокпхо и переехали в эту захудалость. Люди здесь всё-таки были, но на всю деревню лишь сотня голов набиралась, так что, можно сказать, они поселились на необитаемом острове, так как ещё купили старый домишко на самой окраине деревни, почти у границы рисовых полей. Деревня располагалась на высоком плато, разделена была на две части небольшой, уже пересыхающей речкой, которую можно было перейти вброд, не замочив штанов, и воздух здесь был значительно разряженнее, чем в городе, хотя и не так уж сильно, как в Лхасе, но всё же это причислилось к дополнительному плюсу при выборе.              В доме была всего одна большая комната, а к ней добавочно кухня и ванная. В первую очередь, конечно, провели ремонт. Дом снабдили нормальными стеклянными окнами, вместо бумажных ставней, заменили всю сантехнику, привели и внутренний, и внешний вид в божеский, цивилизованный. Большая комната была разделена на две части: в одной из них располагался подиум, который отапливался кудури, расположенной в кухне. Этот подиум служил спальной. Такого дома двоим мужчинам хватало вполне.              Саймон уже оттуда продолжал свою работу. У него были преимущества перед многими другими маркетологами — хорошее образование, большое количество связей с руководителями, а также неплохой опыт, в котором он был тем же рекламщиком рабочего места для персонала, своего резюме и различных курсов по подготовке специалистов. Поэтому работа всё же двигалась.              А Джэджун был просто в восторге от того места и не переставал благодарить своего мужчину за такие подарки. Да, их дом стал гораздо серее, менее комфортным, и маленьким, но, как ни странно, они не становились в нём какими-то папуасами, которым приходилось охотиться, чтобы добыть пропитание и одежду, и разводить костёр каждый день для тепла и приготовления пищи. Всё было цивилизованно, даже асфальт доходил до их двора. И ещё Джэджун, не особо спрашивая разрешения Гуна, завёл кошку. Во-первых, чтоб мышей гоняла, во-вторых, чтобы было с кем общаться, пока Цзюнь заседал перед компьютером, ну и, в-третьих, это было отдушиной для Джэджуна, как будто ребёнка завели.       Лапка, так назвали кошку, не отличалась великодушием и частенько могла кусаться, особенно, когда просила есть. В силу того, что она почти не мяукала, ей приходилось кусать за ноги, требуя к себе внимания, и мужчины вынуждены были обзавестись тапками, чтобы не шокироваться от неожиданных атак.              Но при этом кошка упрямым верным хвостиком следовала за Джэджуном, везде, — хоть готовил он, хоть отдыхал, хоть во дворе, хоть дома, даже в пикантных ситуациях мужчинам пришлось привыкать к её взгляду на них, который под конец становился абсолютно равнодушным. Только, когда те, страдая оргазменной одышкой, падали на кровать, Лапка перебиралась на тело Джэджуна. Заслужила, ведь она стойко перетерпела неудобный отдых рядом с толкающимися телами, а также вынесла, прижав уши, человечески стоны и урчания. В первые разы Саймон ревностно отпихивал прилипчивое животное от влажного тела Джэджуна и забирал его в свои объятия, оставляя Лапке участь ютиться под их спинами или в ногах. Но природное упрямство кошки победило, и Джэджун после каждого секса уже засыпал будучи прижатым мохнатой подружкой. Все их отношения делились поровну на троих.              Пострадав без дела ещё годик, Джэджун взялся за выращивание капусты. Все секреты выспрашивал у соседей, учился на каждом урожае, пробовал и ошибался. Поначалу садил немного, потом мариновал её, и этого им двоим хватало до следующего урожая. Но позже Джэджун стал садить больше, а неистраченные порции капусты продавал — выбирался в центр деревни, где изредка бывали иностранные туристы и сплавлял им.              Любителем людей при такой деятельности он не стал, но было как-то проще с ними общаться, зная, что в любой момент может спрятаться в своём углу и бросить всё это дело без каких-либо формальностей.              Атмосфера одиночества на природе не стала тем самым чудодейственным зельем, что вылечило его — приступы продолжались, угрожая перерасти в деменцию, но сейчас они стали очень вялыми и редкими, может, лекарства уже настолько пропитали тело Джэджуна, что не хватало эмоций на гнев. Джэджун лишь впадал в какую-то депрессию, мог что-нибудь уронить, просто плакал от своей никчёмности и проблемности, уговаривал Саймона бросить его и вернуться в цивилизованный мир, изредка угрожал, что сам уйдёт. Но все эти приступы неизменно продолжали проходить именно в присутствии Гуна, поэтому тот не опасался, что Джэджун уйдёт. Скорее всего, он минут через десять уже очнётся, так как не будет рядом объекта, на который нужно всё выплеснуть. И ещё, сейчас, вдобавок к успокаивающим объятиям Цзюня, примешивалось неизменное урчание Лапки или покусывания, которые тоже хорошо приводили в чувства, хоть и были неприятными.              И всё это уже казалось им привычной частью их жизни, пусть и очень неприятной, но такие есть у всех. Эта окраина маленькой деревни стала родным домом для двоих мужчин, родным по духу и гостеприимности. И здесь они обрели уже самую настоящую свободу. Они были счастливы, несмотря на все неурядицы, они были вместе, наедине, никто никого ни с кем не делил (Лапка — блатное исключение), никто не исчезал на работе на целый день. Зимними вечерами они грелись на протопленном подиуме, обнимая друг друга, а летом зависали на улице. Безмятежная природа была рада им всегда и радовала глаз и закатами, и восходами, и солнцем, и дождём. Редкие приступы портили лишь несколько дней, но всё остальное время ребята проживали в своём собственном раю.       Память так и не вернулась к Джэджуну, сделав его инфантильным, и это было благословением. Он даже иногда забывал прошедшие приступы. Наверное, защитный механизм в Киме был очень категоричен в своих действиях, не давая лишних переживаний по поводу того, что следовало бы уже вычеркнуть из жизни. Это не хэппи-энд, это простое человеческое счастье.              Месть была смыслом первой половины жизни Саймона, но во второй он очень сожалел о ней. Не потому, что жалко было Мина либо совестно за убийство, а потому, что не того он желал. Конечно, если бы не эта вендетта, он не встретил бы Джэджуна и не освободил бы его от плена, но почему-то Саймон уже считал, что эта бабочка была предназначена ему судьбой ранее, и он всё равно встретился бы с ним позже. Ведь Мина уже собирались ликвидировать и без него, а значит, душка был бы спасён, только уже без травм, без пыток, без амнезии, а вследствии — психопатии. И отец был бы жив. Правда, ещё оставались сомнения насчёт его свадьбы, но, скорее всего, это просто закончилось бы разводом — дело обычное.              Но Саймон уже ничего не мог переделать, а бесполезно сожалеть было не под силу. Но больше он никогда не держал в себе злобу на кого-то, даже на Бонхёна, который заменил ему отца своим ворчанием и осуждающим взглядом, ну и, мудрыми мыслями и помощью вовремя.               Как сказал Конфуций:       «Прежде, чем вступить на дорогу мести, вырой две могилы».       Не стоит быть чересчур злопамятным, но и не стоит прощать всё сподряд, просто нужно уметь отпускать. Есть ещё одно очень мудрое высказывание Бальтазара Грасиан-И-Моралеса:       «Лучшая месть — забвение, оно похоронит врага в прахе его ничтожества…» Любви вам и добра.