Глава 14.
13 июня 2024 г., 11:33
Примечания:
Ку, я живой в планах много букв, поэтому глава задержалась.
Предупреждение! Описание родов.
Еееее 200 страниц...
***
Дождь барабанит по стеклу, Регратор, зябко ёжась, сильнее кутается в шерстяную шаль. Слышится оглушительный гром, сверкает молния. Приближалась осень. Люди больше не радовались солнечным лучам, а старались укрыться от прохладной дождливой погоды в домах. Резвый ветер бьется в прочное окно. Бушующая за окном непогода вовсе не пугала его. С полным спокойствием он наблюдал за тем, как небо гневно сверкает молниями, как крупные капли дождя разбиваются о землю и как ветер сильными порывами сметает всё на своём пути. Это не имеет значения. Неубывающее чувство тревожности день за днем ломает что-то в нем. Это беспокойство напоминает о себе навязчиво каждое утро. Всё словно кричит о том, что его время на исходе. У него остались последние песчинки. Песочные часы… Он беспомощно тянет руку к ним, желая повернуть исход, но когтистая рука крепко сдерживает его, не давая даже призрачной надежды на спасение. Не один омега пребывал в грусти. Паразит внутри замолк. Молчал, не пинался и не ерничал, пытаясь пристроиться поудобнее в тесном пространстве. В попытке расшевелить гада Панталоне стучал подушечками пальцев по животу, но бестолку. Пусть обижается дальше. Обижаться ему есть за что. Дотторе уехал. Только сегодня утром экипаж Второго предвестника покинул Заполярный дворец. Днем ранее ученый не отходил от него ни на шаг. Дотторе клятвенно обещал, что после осмотра отстанет. Целые сутки Панталоне пребывал в одиночестве и неутешительных размышлениях. На следующий же день ученый под предлогом отбытия вот-вот заявился к нему. — Интересно, сколько проживет этот паразит, лишенный своего носителя?! — омега окончательно вышел из себя, услышав неприятные слова от альфы. Выхватить острый тонкий нож для писем оказалось проще, чем казалось ему сначала. Лезвие тонкое, но острое. Холодный металл обжигает кожу шеи. Панталоне уже потерял всякую надежду. Сегодня он умрет или завтра, какая разница? — Твое безумие — самая привлекательная вещь… Но два безумца в нашем союзе — это перебор. Моя цветущая колючка, отдай кинжал, — Дотторе держится на безопасном расстоянии, не желая рисковать. Он смиренно протягивает раскрытую ладонь. — Пообещай мне кое-что, и я отдам кинжал. — Обещаю. Панталоне замер. Он толком озвучить не успел задуманное, а Дотторе так легко согласился, словно тому и вовсе нет дела до просьб. Ничтожных просьб. Как же он мог забыть? Беременность отбила ему память. Панталоне — не ровня этому альфе, он жалкий омега, сосуд для желанного потомка. — Второй предвестник так легко разбрасывается обещаниями, — голос Панталоне звучит надломлено. Тонкая красная дорожка стекает по горлу. Кажется, он слишком близко держал нож к шее. — Даже неинтересно, что так легко пообещал выполнить? — Очень. Только давай сойдемся на том, что грань утвержденной всеми человечности из нас двоих буду пересекать только я. Отдай нож. Девятый предвестник покорно передает нож Второму предвестнику, а тот бросает его куда-то в сторону, как что-то мерзкое. Омега взглядом прослеживает брошенный нож. Он морщится от неприятного ощущения, которое вызывает кровь, попавшая под одежду. — И зачем было портить кожу? — Дотторе подцепляет пальцами подбородок мужчины и поворачивает его голову вбок, чтобы можно было рассмотреть рану. — Так скажи, на что я согласился? Или будете держать это в тайне, а потом я обнаружу, что все мои лаборатории разобрали по частям? Блять, как ты здесь работаешь? Даже обработать рану нечем. — Это всего лишь царапина, — омега отмахивается от рук альфы. Позади него был стол, на который мужчина поспешил опереться. Панталоне сморщился, но не от царапины на шее, а от движений внутри. Ребёнок недовольный тем, какую он устроил сцену, решил показать своё недовольство. Он пинается и крутится во все стороны. Этот ребёнок — вредный манипулятор. — У меня есть одна просьба. Не беспокойся, она не имеет никакого отношения к нему. Согласишься, то я буду терпеливо ждать назначенного срока. Если я умру… — Никакого если… — Если я умру, Зандик, то ты не посмеешь меня воскресить, — Панталоне хватает мужчину за воротник. — Не знаю, правда про то, что говорят о Натлане… Прошлое… забытое имя имело большую силу на Дотторе. Это унижение. Напоминание о том, кем когда-то был Второй предвестник. Не известным злодеем-ученым, а обычным студентом Зандиком, убитым собственным народом. Для такого гордеца, как Дотторе, слышать старое имя из уст Панталоне подобно сильнейшему оскорблению. — Это ты мне пообещал. Наступил новый день, а это чудовище внутри всё обижается. Не понимает, что иногда побеждают в играх порой грязными методами. Сразу видно, кто родитель этого гаденыша. Еще и обидчивый такой, после извинений только ворчливо ударил его по внутренностям и замолк. Поделом ему. В окне снова мелькает гроза. Панталоне опускает руки на очень объемный живот. Он чувствует жалость. Это существо в нем не виновато ни в чем, но всегда будет носить клеймо… ребенка, рожденного для цели. Не для того, чтобы его любили, учили, заботились. Ребенок — не собака и не Тарталья, которого им вручили в возрасте, когда тот мог считать до двадцати. Впрочем, над последним он до сих пор сомневался. Что с этим ребенком будет дальше? Его окружат любовью или бросят на произвол судьбы? Станет новым членом Дома Очага? Он — ребенок Второго предвестника, у него есть потенциал выжить там или использовать всех остальных детей в своих мерзких опытах. Как бы там ни было, он этого не узнает. — Удачи тебе выжить, малыш. Не ублюдок, не паразит, не чудовище… Короткий стук, и дверь в его кабинет открывается. — Доброе утро, как тебе новый ремонт? — банкир поворачивается к двери и встречается со взглядом Арлекино. Много кому выгодна его смерть, но мало кто готов разбрасываться угрозами. Это была она. Он знал. После их долгого разговора Панталоне остался один. Он ещё долго прокручивал в голове воспоминания о тех словах Арлекино. Долго думал над тем, как закончить собственную историю. Время у него на исходе. Мужчина расслабляется в кресле, прикрыв глаза. — Я никогда не задавался вопросом, почему… почему Дотторе так легко отпустил меня в Ли Юэ? Дотторе… он привык добиваться своего и держать всё под контролем. Какой же я дурак! — Панталоне пробирает на истерический смех. Он смеялся так громко, что, возможно, напугал стражу за дверью. Медленно открыв глаза, омега потянулся к листам на столе. Информация услаждала его взгляд. Какое же он доверчивое ничтожество. — Верность продается, а преданность невозможно купить, только заслужить. Девятый предвестник собирает разбросанные листы в стопку. Он смотрит на свои руки. Кольца из серебра, украшенные драгоценными фиолетовыми камнями из Инадзумы, переливаются в свете лампы. Мужчина придвигает к себе небольшую шкатулку. На первый взгляд, шкатулка ничем не примечательна, но внутри она отделана мягкой и дорогой тканью. Панталоне задумчиво смотрит в пустую шкатулку. Он мягко теребит кольцо на среднем пальце, а затем, нахмурившись, грубо снимает его. С каждого пальца исчезает по кольцу. С нежностью и трепетом омега кладёт каждое кольцо в шкатулку, оставляя одно на столе. Он вспоминает приятные моменты, связанные с каждым украшением. Когда все кольца оказываются в шкатулке, омега в последний раз смотрит на свои драгоценные сердцу вещи. Громким хлопком он закрывает крышку шкатулки. Последнее кольцо сиротливо лежит на столе. Панталоне не теряет времени и тянется к чистому листку. Строчки письма получаются на редкость кривоватыми. Слова идут легко, а слог звучит даже поэтично. Панталоне осторожно обхватывает пальцами сургуч — гладкий, с ровными уголками. Он подносит его к горящей свече в подсвечнике. Кончик воска в его руках начинает плавиться. Не теряя времени, Панталоне прижимает сургуч к бумаге, запечатывая её. На еще не застывшем воске он ставит свою печать. Перстень-печатка, который он использовал только по особым случаям, словно отрезал все пути назад. Панталоне почти никогда не пользовался им. — Можно ли считать собственный приговор особым случаем? Он кладет письмо на другой край стола, где уже лежит ещё одно. Дотторе не выдержал и недели, и спустя два дня после того, как он в спешке покинул Снежную, у Панталоне на столе появилось письмо. По ужасному, прыгающему почерку омега сразу понял, кто его отправитель. Но он не собирался его читать. Никогда в этой жизни…***
На следующее утро тучи рассеялись, и на небе появилось яркое солнце. Панталоне хотел провести весь день в своих покоях, но дело было важнее желаний. Улыбнувшись страже, он прошёл через каменные ворота в сад. Тяжело ступая по каменной дорожке, он рассматривал пышные кусты снежных роз. Эти редкие цветы росли только в неплодородной почве земель Снежной, в благословении госпожи льда и снега. — Ваше Величество… — хотел было он поклониться, но был прерван голосом Царицы. — Ох, не стоит беспокоиться. В вашем положении эта излишняя вежливость может быть затруднительна. Присаживайся, — сказала Царица, указывая на место рядом с собой. В беседке с резными скамьями стоял маленький столик, а на нём — остывающий чайник и две фарфоровые чашки. Панталоне не мог отвести глаз от крио Архонта. Она была воплощением идеала, божеством, спустившимся с небес. Одно её присутствие наполняло сердца светом и дарило надежду. Это было поистине совершенное зрелище. — Что привело тебя ко мне, мой дорогой друг? — Царица аккуратно закрывает книгу и кладёт её на маленький столик. Она изящно разливает чай по чашкам и предлагает омеге попробовать. Девятый предвестник не отказывается, ведь как он может отказать самой Царице? — У меня есть одна просьба… — он смотрит вдаль, положив руку на свой большой живот, который подчёркивает шёлк его ханьфу. Чай в фарфоровой чашке с красочным узором пахнет чем-то, напоминающим османтус. — О чём же ты хочешь попросить? — с улыбкой спрашивает она. Панталоне обводит чашку по ободку, но так и не делает глоток.***
Дотторе вдыхает воздух, наполненный дымом и пеплом от огромного костра. Огонь безжалостно уничтожает всё на своём пути, стирая из истории людей и важные в их жизни вещи. Будь они в Снежной, от тел избавлялись бы иначе, это вынужденная мера. Мужчина заложил руки за спину, тихо выдохнув. Эта поездка истощила всех. В мастерской, где раньше один из сегментов баловался с механизмами на скорую руку, соорудили лабораторию. Второй предвестник успел забыть про сон. Днем и ночью работа в стенах бывшей мастерской не прекращалась. Те, кто мог держаться на ногах и здраво мыслить, работали. Выяснить удалось немногое, но остановить болезнь смогли. Очаг распространения быстро взяли под контроль и изолировали. Кропотливая работа помогла выяснить возможное происхождение заразы. В тот день, когда зараза чуть не добралась до пределов Фонтейна, Дотторе смог добиться ощутимых результатов. Неизвестная болезнь была принесена орденом Бездны, распространена торговцами из Ли Юэ и Снежной. Недавно он извлёк из тела Четвёртого предвестника неизвестное вещество фиолетового цвета, которое, по всей видимости, стало причиной смертей. В теле усовершенствованного существа, не боящегося смерти, процесс восстановления тканей замедлялся, но с обычными людьми всё гораздо хуже. Зараза, словно огонь, пожирала людей изнутри. Удар болезни пришелся на торговые пути. Небольшая деревня, через которую, словно корабли по реке, доставлялся товар во многие уголки Тейвата, сильно пострадала. Дотторе и его люди долго наводили там порядок. Людей охватили ужас и отчаяние. Второй предвестник ненавидел быть руководящей фигурой за пределами лаборатории, но пришлось пересилить себя. Люди нуждались в твердой руке. Он был единственным, кто смог усмирить царящий хаос. Тех, кого болезнь едва задела, удалось спасти, но остальные — нежильцы. Будь они в Снежной, Дотторе мог применить технологии, используемые на солдатах Фатуи, для регенерации даже после самых сложных случаев. Пришлось справляться подручными средствами. Огонь забирал последнее. Выжившие с отчаянием смотрели на то, как пылают костры с теми, кого они когда-то знали. Когда-то давно он забрал частичку жизни самого ученого. Это было давно, но воспоминания об этом событии живы до сих пор. — Тяжелая ночь? У нарушителя ночного порядка был тихий и спокойный голос. Дотторе, который уже привык к страху людей, был удивлён таким спокойствием. — Неспокойная, — негромко выдал Второй предвестник, не отводя взгляда от огня. — Что вы чувствуете, глядя на огни, забирающие жизни? Крайне невежливо задавать такие вопросы. Можете не отвечать, — вздохнул его собеседник. — Тепло. Огонь согревает. Унесенные жизни сегодня стали спасением для живых завтра. — Это правильно. Меньшее за жизнь большего… Пусть не добровольно… — продолжал говорить мягким тоном незнакомец. — Мы благодарны вам за проделанную работу. Но прежде, чем я вернусь в гавань, я хочу попросить не подвергать снова людей ужасу безволия на этой земле. — Не представляю, о чем речь, — сказал Дотторе, усмехнувшись. — Представляете. Даже больше, чем может показаться. Ему любопытно узнать, кто был его ночным собеседником. Он поворачивается и… Второй предвестник на мгновение застыл в растерянности. Он не сразу понял, кто присоединился к нему в ночной беседе. У него была светлая кожа и длинные зелёные волосы. Часть волос он собрал в пучок заколками, похожими на те, что мужчина однажды видел на омеге, и удивился, как можно удержать густые волнистые локоны такими ненадёжными палочками. Другая часть волос была заплетена в тугую косу. Лицо у него было приятное и мягкое, но альфа особенно отметил знакомый разрез глаз. Плечи мужчины скрывала тяжёлая фиолетовая накидка. Внимательно осмотрев его, Второй предвестник понял, кто перед ним. Это был лекарь Бай Чжу, который прибыл из гавани сразу же, как только узнал о произошедшем. — Лекарь Бай Чжу… лекарь — слишком громко. Травник Бай Чжу. Возвращайтесь в Ли Юэ, — с ухмылкой бросает Второй предвестник, пока сам пытается сопоставить то, что видел однажды, с тем, кто стоит перед ним. Неужели…? Возможно, это просто совпадение, — здесь место для ученых, а не для людей, которые обращаются к богам и готовят мази из трав в надежде на исцеление. Дотторе чуть приближается. —… для человека, играющего со смертью, это слишком громкие обвинения. Оживлять мертвых детей — это скучно. Скучно и затратно. Этот известный травник даже не понимает, на какие страдания обрекает эту нежить. — Ваше Сиятельство, вам письмо от Царицы. Мужчина быстро получает свёрток и небрежно разворачивает его. Прочитанное оставляет горький осадок где-то глубоко внутри. Дотторе бездумно бросает бумагу в огонь, и она быстро сгорает дотла. Ему больше нечего здесь делать, и он направляется к входу, который ведёт в его бывшую мастерскую, а теперь лабораторию. — Не такие громкие, как деяния того, кто решил испытать удачу в игре с божественными силами, — слышит он позади себя. Дотторе резко оборачивается, громко смеется и разводит руками. — Игра? Что ж, тогда я в ней выигрываю! Сыворотка прошла испытание с наименьшими затратами. Опять победил он, какая жалость.***
Наступила ночь. За окном было тихо и спокойно. На небе сияла полная луна. В комнате стоял опьяняющий аромат цветов. Яркие и безжизненные цветы пропитали его чересчур бледную кожу своим дурманящим ароматом. Он не спал по ночам, его одолевали беспокойство и страх. Панталоне устал бояться и устал обманывать себя, говоря, что ему не страшно. Страх — это очень сильная эмоция, не так ли? Чтобы спрятаться от того, чего он не понимал, Панталоне закрывался в своих покоях и почти не выходил оттуда. Среди одеял и подушек ему казалось, что он в безопасности. Пока он был окружен четырьмя стенами, никто не мог его побеспокоить. В какой-то момент он решил сам убираться в своих покоях, выгнав слуг. Раньше ему было легче смириться с мыслью, что его вещи трогают слуги. Теперь же ему невыносимо думать об этом, а чужой запах вызывает у него тревогу. Этим вечером ему велено облачиться в черное. Чёрный шёлк кажется ему оскорблением погибшего народа каменной долины. Силам Снежной удалось остановить болезнь. В честь этого Первый предвестник объявил пир, на котором должны присутствовать все предвестники. Даже те, кто был занят важными миссиями, прибыли во дворец. Все, кроме Дотторе, по приказу Царицы он задержится, чтобы закончить одно важное дело. Ветер вальяжно расхаживает по длинным коридорам Заполярного дворца. Безжизненная тьма острыми ледяными шипами впивается в слабое тело. — Какая неожиданная встреча? — голос полный насмешки слышится в тени неосвещенного коридора. Наконец-то женская фигура с выдающимися формами появляется перед ним. — Вовсе нет, — отвечает ей омега. — Нам обоим нужно присутствовать на важном… Панталоне прерывает свою речь, заметив, что на Синьоре красное платье. Какое грубое нарушение правил вечера. Мерзкий плевок в отношении тех, кто умер на чужой земле. Среди жителей Ли Юэ были и те, кто родом из Снежной. Сколько людей погибли из-за того, что невозможно было предотвратить. — Красный? — Он мне идет. Подчеркивает мою красоту. Я понимаю, тебе завидно, от немного привлекательного беты мало что осталось, а как омега ты даже самую малость не симпатичен. Беременность только сильнее изуродовала тебя, бедняжка. Старайся реже ходить по коридорам, вдруг кто-то увидит этот ужас и станет очередной твоей жертвой. — Твоя злость неуместна, — сдерживается от ответного словесного удара омега. — Я была унижена за правду. Не думай, что я оставлю это просто так, — она резко изменилась в лице. — Ох, тише-тише, тебе нельзя нервничать. Ребенок, которого ты носишь, принадлежит Царице. Ты же не хочешь потерять свое место подле нашей госпожи? — Не нуждаюсь в твоих советах. — Жаль, подумай над этим. Еще увидимся этим вечером. Синьора ухмыльнулась и покинула его общество, продолжая гордое шествие по коридору. — Я обещаю, Розалина, гроб будет под стать твоей красоте. Стоило Пьеру занять место во главе стола, как другие предвестники молча заняли свои места. Присутствие Девятого предвестника на празднике было явно лишним. Панталоне с тоской смотрел на посуду, мечтая что-нибудь разбить. Это желание только усилилось, когда Синьора заняла место по правую руку от него. Во время важных речей омега хотел схватить со стола графин с вином. Он знал, что потом ему могут сломать руки. Он понимал, что, если только он коснётся графина, сразу же появится Дотторе и сотворит с ним что-то ужасное. Предвестники вели учтивые беседы за столом, улыбаясь и поднимая бокалы. Это была прекрасная картина. Никто даже не думал о том, чтобы наброситься друг на друга с вилкой — удивительно! — Дорогие друзья предвестники, — начала Синьора певучим голосом, встав из-за стола. — Мы все здесь собрались ради блага её величества. Пусть наша служба будет всегда успешной и плодотворной. За Её Величество Царицу, крио Архонта! Обыкновенный тост был радостно поддержан всеми, кроме Панталоне, который, кажется, увидел в словах Восьмой предвестницы насмешку. Ему не показалось? Когда он увидел торжественную улыбку на лице Синьоры, то понял, что не ошибся. — Что ты… — Тарталья чуть не подавился мясом, когда Девятый предвестник выхватил у него бокал с вином. — Дорогие коллеги, могу ли я привлечь ваше внимание? Я хочу поднять этот тост за процветающую Снежную. За долгие годы благодаря мудрым решениям предвестников за столько лет нам всем удалось создать великую державу, что способна вести войну и ставить условия другим регионам. Пусть наши дела будут всё лучше и лучше, а великодушная Царица почтит своих верных подданных своей милостью. Поднимем же наши бокалы! Раздался звон стекла о стекло. Один Тарталья не наслаждался вином, а грустно пыжился, пытаясь намекнуть на то, чтобы кое-кто вернул бокал. Панталоне резко принял растерянный вид. — Ох, простите меня! Ты была права, Синьора, со своим трепетным положением я много стал забывать. Совсем забыл, что мне нельзя пить. Какая жалость! Никто не успел опомниться, как Панталоне с бесстрастным выражением лица вылил Синьоре на голову содержимое бокала. Месть подается холодной. Ее светлые волосы окрасились вином, как и новое платье из шёлка. Безумно дорогое платье. Все разговоры прекратились. Сначала Панталоне ожидал, что вот-вот произойдёт очередной взрыв или драка. Однако, к его удивлению, Синьора лишь злобно дышала. Она подняла голову, и в её глазах читалась чистая ненависть. Вино отвратительно стекало по её коже. Панталоне мило извинился, стараясь вложить столько раскаяния, сколько может. Кажется, ему поверили, он поспешно удалился в свои покои, притворившись нездоровым. — Красный и правда тебе к лицу, — напоследок шепотом бросает омега так, чтобы эти слова услышала только Синьора. Панталоне пребывал в приятной истоме, все-таки месть — самое приятное чувство.***
— Как… как ты себя чувствуешь? — робко спрашивает рыжеволосый юноша. Тарталья решил навестить его следующим днем. После того выступления Панталоне ждал выговора, устного или письменного. Наказания? Чего-нибудь. Но, как и ранее подтвердилось, беременность сделала его безнаказанным. Жаль, что сейчас он не в состоянии совершать преступления особой жестокости, такая возможность пропадает! Как он себя чувствует? Просто совершенно. Чувствует себя на все свои двадцать. Из минусов только на животе спать не может. Досадно до ужаса. А так всё просто великолепно. Вслух же Панталоне ничего такого не сказал. — Сносно, — бросил он, приступая к чтению интересного чтива, доноса из столицы. Слухи тревожат столицу Крио-региона. Доносы о том, о чем ведут разговоры люди, стало единственным развлечением в Заполярном дворце. Кое-кому выгодно, чтобы люди называли его безумцем, носящим в чреве чудовище. Его имя давно опорочено омерзительными слухами, но кто-то очень рьяно пытается ещё сильнее загубить его репутацию, называя его безумцем. Панталоне улыбается. Из всех Фатуи с их странными наклонностями безумцем обозвали его. — Обо мне можешь не беспокоиться. Расскажи, как поживает твоя семья. Ты же совсем недавно навещал их? Тарталья, заслышав вопрос, принялся с горящими глазами рассказывать на протяжении двух часов про семью, братьев и сестер. Начинал с одной истории, запинался и уже говорил о прошлом, уточняя всё разные и разные детали. Безусловно, говорить о трех темах одновременно — это природный талант. За это время Девятый предвестник успел опустошить весь чайник. Глотая горький чай, он старается не морщиться. Панталоне бросает взгляд на плотно закрытое окно. Осень подкралась незаметно. За одну короткую ночь листья деревьев обернулись ярким пламенем. С наступлением осени отсчитывать минуты, записывать дни — стало ужасной, угнетающей привычкой. Сколько ещё времени ему осталось? Катастрофически мало. Он почувствовал странную тяжесть в пояснице, которая затем распространилась на низ живота. От болезненных спазмов внутри он чуть было не застонал, но смог сдержаться. Он знал, что нужно просто переждать. Не в первый раз. Такие ощущения часто возникали, особенно по вечерам. От сильного внутреннего напряжения его рука дрогнула, и фарфоровая чашка выпала из неё, разбившись на множество осколков на ковре. Панталоне попытался вдохнуть, но почувствовал, как сжались его лёгкие. Воздух стал тяжёлым и не давал наполнить легкие, оседая на полу. — Вы в порядке? — спросил Тарталья, подбежав к Панталоне так быстро, словно того ударило электо-стихией. Панталоне хотел отказаться от помощи, которую предлагал ему мальчишка, и успокоить его, но боль стала ещё сильнее. Он не хотел верить, что этот момент настал. Не сейчас. Он сам принял решение… и теперь жалеет об этом. — Нет, точно не в порядке… началось, — омега хрипит, чувствуя, как ребенок сдавливает все внутри. Внизу словно что-то щелкнуло или порвалось, и к ногам заструилась вязкая жидкость. — Помоги мне добраться до моих комнат, — Панталоне сильнее сжал руку Тартальи. Одиннадцатый Предвестник побледнел не хуже самого Панталоне. Вот она, участь тех, кто держит оружие в руках большую часть жизни, — содрогаться в ужасе от вида родильных мук. Терпя боль, у Панталоне даже остались силы на усмешку. Интересно, а Капитано упал бы в обморок, увидев подобное? — Точно туда? — слегка подрагивая, спрашивает рыжеволосый омега. Он хочет умереть в своих покоях. Не в месте, где в ужасных пытках умирали тысячи людей. Рожать в кресле, где его руки скрепят тугими кожаными ремнями, содрогаться в судорогах боли, ломая кости, когда над ним будут проводить страшные эксперименты — худшая участь. Еще с давних времен, когда Дотторе проводил свои обследования и осмотры… там… внутри… иногда что-то вкалывая, сложилось неприятное впечатление. Быть там это — худшая участь. — Да, — сквозь зубы произносит он, морщась от боли. Опираясь на перепуганного мальчишку, Панталоне медленно идёт, оставляя за собой след. Он рад, что наконец-то добрался до знакомой двери. Ещё он знал, что не переживет роды. — Я скоро, — двери захлопнулись, Одиннадцатый Предвестник убежал созывать всех на помощь. За окном лил осенний дождь, его капли мягко барабанили по стеклу, стекая широкими мокрыми дорожками. Раздавались раскаты грома. Погода словно подчеркнула жестокой линией ужас и печаль этого события. Свет от ламп разгонял тьму. Этой ночью никто не сомкнул глаз. Алые язычки от пылающих ламп трепыхались от каждого шороха и дуновения ветра. Он поворачивает голову, и взгляд бросается на часы. Девятый предвестник сверлит их злобным взглядом. Но вот какого хрена они идут так медленно? Панталоне злится, но эти дурацкие стрелки только завершают круг. Вокруг множество подушек. Служанки успели избавить его от верхних одежд. Периодически у него возникала ужасная боль в пояснице и внизу живота. Он наивно полагал, что отхождение вод — быстрый процесс. Как же омега ошибался. Мерзко, ужасно мерзко. И он никак не мог контролировать процесс выхождения воды, крови и сгустков чего-то странного. Похоже на бесконтрольное испражнение. Стыдно и отвратительно. Скоро всё закончится, успокаивает он себя. Его оставили в длинной рубашке, уложив на кровать. Ногами ступает на холодный пол. Панталоне не может лежать. Дрожащей рукой он хватается за один из прикроватных столбов, держащих балдахин. Чуть согнувшись, свободной рукой омега одергивает край длинной рубахи и просовывает пальцы внутрь, чтобы узнать, насколько раскрылся канал. Живот тянуло ужасно, он смотрит на испачканные пальцы. Уже близко. — Нам нужно в медицинский корпус, — озадачил его мужчина в халате. Кто-то из людей Дотторе. — Нет, — жестко бросает Панталоне. Этот мужчина его, казалось бы, не слышал и продолжал настаивать, подгоняя слуг, чтобы те помогли ему покинуть комнату. — Вы что, все оглохли?! Если я сказал, что буду рожать здесь, то так и будет, вам это ясно? Или вы все забыли, с кем, блять, разговариваете?! — яростно кричит Панталоне, ощущая разгорающуюся боль в теле. — Перед тобой Девятый предвестник. Если ещё одна мразь посмеет не считаться с моим мнением в этой комнате, я прикажу содрать кожу сначала с вас, а потом с ваших родственников, ясно?! — Как прикажете, господин. Тогда вам придется лечь. Панталоне с ужасом смотрел на кровать. Почему самые ужасные события происходят именно здесь? А ведь он ещё недавно жаловался на секс на столе, мол, поясница болит, кости ломит и синяки остаются. Но нет, эти воспоминания не шли ни в какое сравнение с тем, что он испытывал сейчас. Один вид собственной постели, где его изнасиловали, насильно повязали и пометили, вызывал тошноту. Даже неспешно вытекающие воды казалась не столь омерзительны. Посмотрев на врача, который сегодня будет помогать чудовищу появиться на свет, Панталоне понял, что если он будет противиться и этому, то его силой притащат в этот медицинский корпус для проведения опытов. Дотторе оказался хорошим дрессировщиком, и преданный пёс не предаст хозяина. «Какие вы все жалкие и запуганные существа». Кровать или кушетка, где его свяжут? Кровать — очевидно. Лучше он умрет на ней. С нее начался его путь в пропасть, там он и закончится. Символично. Очень. — Обязательно лежа? Мне и так нормально. Панталоне не лгал и не выдумывал. Ему правда намного комфортнее стоять, крепко сжимая деревянную подпорку. Мышцы не так ныли, а спазмы проходили не так болезненно. Он чувствовал, как и малышу в нем проще пробираться на свет вот так, чем лежа. — Да. Болезненнее, но ребенок слишком крупный. Дотторе, помнится, что-то об этом говорил или не об этом… Слуги носились из одного места в другое. Не было ни одного крика. Тарталья помнил, как рожала матушка. Её громкие пронзительные крики он запомнил навсегда. Но также счастьем переполненные глаза, когда она брала новорожденного, его брата или сестричку. Стоя за дверью, Тарталья не понимал, что делать дальше. Ждать? На его плечо ложится чужая ладонь, аккуратно сжимая сильные натренированные мышцы. — Не тревожься. Будь Дотторе здесь, не было бы столь шумно, — мягкий голос обволакивает, успокаивает, избавляет от тревоги. Тарталья чуть отходит, чтобы сделать поклон, но госпожа Крио Архонт останавливает его. — Возвращайся к себе. Эта ночь будет долгой. За дверьми омегу уложили на кровать, и тогда он почувствовал сильнейшую боль. Панталоне зажимает себе рот ладонью. Приглушает свой крик. Одна из служанок помогает, засовывает ему свернутую ткань в зубы. — Раскрытие хорошее. Введите раствор и начинаем. Тонкая игла легко вошла в кожу, омега даже этого не почувствовал. Он ждал. И его ожидание оправдались: пришла новая схватка, сильнее предыдущей. Он сцепил зубы, хватаясь за ткань простыни, так что та рвется, кажется, он от судороги сломал пару ногтей на руке. Вдруг они отступили, создавая иллюзию того, что всё обошлось. Снова сильное напряжение. Он дышит урывками, пытается держать ритм, но бесполезно. Тело снова задрожало. Схватки продолжались, но не приносили результатов. Каким-то чутьем он понимал, что осталось не так долго. Новая схватка скрутила сильнее, чем все предыдущие. Небеса обрушились. Что-то внутри пульсировало. Он не в силах контролировать мысли. Сколько прошло часов? Один, два… пять? В глазах все расплывается, он видит, как служанки выносят окровавленные тазы из покоев. Вид собственной крови вызывает у него отчаянное желание что-то предпринять, остановить, но он ничего не может… Жуткие спазмы прекратились, но омега чувствовал, что ребенок ещё в нем и сдавливает все кости, ломая их и превращая в месиво. Что-то не так… Голову сдавливает острая боль, дышать становится нечем, глаза уже слезятся от частых потуг тела выгнать из него содержанца. Хочется выть от боли. До конца он сдерживается, его пугает возможность быть распотрошенным. Он сглатывает подступивший ком в горле. До него доносятся крики, звучащие словно из другого крыла дворца. Панталоне кусает губу в жалкой попытке собраться и взять себя в руки. От отчаяния он стал молиться кому угодно, лишь бы муки прекратились. Лишь бы наконец-то всё закончилось. — Тужьтесь, господин. — Да тужусь я! Оно не помогает, — сквозь тряпку мычит омега. Он тужился по инерции. Не получилось. Всё бесполезно. Панталоне обессиленно падает на подушки и горько жалеет о том, что так опрометчиво поступил. Это был конец… Это чудовище всё никак не могло выйти из него. Он заплакал от боли и безысходности. Дотторе… Он ненавидел его. Он виновник его боли. Не появись этот альфа в его жизни, ничего бы из этого не случилось. Чертов ублюдок, где же ты? Прозябаешь на солнышке в Сумеру? Его трясло, он метался по постели. Кто-нибудь, спасите… Он сам себя спасет. Панталоне выплёвывает тряпку и часто моргает, пытаясь вернуть ясность зрения, но у него ничего не получается. — Режьте! — первый крик, раздавшийся за всё время. Он не унесёт это чудовище с собой. Не умрет с ним после всего, что с ним случилось. Себя не спасти, так пусть спасут чудовище. — Нам не было разрешено… Только в самом… — Неужели вы все сплошные такие ничтожества, что мне остается делать всё самому? Может, мне ещё самому распороть живот и пуповину перегрызть?! Это приказ, мать вашу! — Как вам угодно, господин. В него снова что-то вводят. Он чувствует пустоту, потом тупую перманентную боль, глубоко впившуюся в тело. Разум оставил его, подло бросил сражаться с болью в одиночку. Режущая боль. Он чувствует, как холодным лезвием ему вскрывают плоть, как выворачивают внутренности, как кровь продолжает без остановки вытекать из тела. Его все режут и режут. Больше похож на выпотрошенную свинью, чем на человека. Комнату пронзает громкий крик, и впервые за всё время омега чувствует что-то похожее на облегчение. Поддавшись странному теплому чувству, он протягивает руки, сам не зная, зачем. Просто интуитивно. Крик становится всё тише, а свет — всё дальше. Он ничего не понимает. Почему? Что происходит? Печаль заглушает вновь возникшая сильная боль. Тьма сгущалась вокруг. Плотная, непроглядная темнота. Холод приносил призрачное облегчение от боли. Он провалился в сон, не слыша ни пронзительного крика новорожденного, ни звона радостных голосов. Всепоглощающее чувство пустоты поселилось в его душе. Не было сил свести ноги, пусть делают, что хотят, лишь бы прекратить эту боль навсегда. Для него это всё уже слишком. Слишком больно, слишком тяжело и невыносимо. Весь ужас остался позади. Кажется, настал конец. Он встречает его с улыбкой на лице.
