Глава 15.
28 июля 2024 г., 15:34
***
Яркий свет потревожил его сон. Панталоне приходил в себя урывками. Он не мог поймать ту ниточку сознания, а, не в силах раскрыть глаза, только беспокойно метался и беспомощно скулил. Когда сознание вернулось к нему, он немалость удивился. Первая мысль, посетившая его: «Как же ужасно пересохло горло». Вторая: «Вот как выглядит то, что происходит после смерти… так светло». Перевернуться на спину было тем ещё испытанием. С полуоткрытыми глазами он смог достичь своей цели, но это отняло слишком много сил. Омега снова оказался в плену спасительного сна, где не чувствовал боли, страданий и ужаса растерзанного тела. Следующее пробуждение случилось ночью. Холод пронзил кости сильным рывком и это заставило его очнуться из небытия. Распахнутое окно, забытое служанками, выглядит как спланированная неудачная попытка убийства. Панталоне едва справлялся с тем, чтобы вовремя вдыхать и выдыхать воздух, иначе задохнулся бы вовсе. Одно радовало — весь ужас остался позади. Он пытается пошевелить хотя бы рукой. Боль резво накатила и ударила по телу, так неожиданно и подло, в самый неподходящий момент. Сквозь болевой приступ омега услышал чужие голоса и шаги, кто-то поднес к нему что-то, а после в горло потекла какая-то неприятная на вкус жидкость. Мысли назойливо роились в голове. В полузабытье он просил вернуться домой. Домой, в ту маленькую хижину, где он помогал матери, кормил с ложечки больного братика, там, где яркое солнце грело кожу, а сухой ветер трепал волосы. Ему хотелось снова забраться в объятия матери, слушая ласковый голос и ощущая тепло материнских рук, нежно касающихся волос… Всё это давно оставлено позади, но так хотелось хотя бы на мгновение вернуться и ощутить это снова… После Панталоне снова заснул. Прохладная волна выбросила его на берег, и омега снова очнулся. В этот раз перед глазами вырисовывалась ясная картинка. Он в своей спальне, никого вокруг, даже вездесущие слуги куда-то исчезли. — Холодно… — хрипло шепчет он, не узнавая собственный голос. Может, омега все-таки мертв, а это комната ожидания? Перевернулся на бок он, не чувствуя ничего, только тяжесть. Тяжесть в собственном теле. Одно его радовало, что после всего омега, кажется, окончательно перестал что-либо чувствовать. Подняться с постели — та ещё невыполнимая задача. С кряхтением и тяжелыми вздохами он смог привстать, а дальше все для него было как в тумане. Мужчина добрался до окна и, только когда уместился на широком оконном пороге и ледяной ветер слабым порывом ударил по измученному телу, он пришел в себя. Фиалковые глаза уставились на то, что находилось за окном. Те же лес вдалеке и двор прямо под окном, освещенный фонарями. Прохладный ветер остудил бьющееся в странной горячке тело и вернул ясность ума. Он выжил. Это не сон, не игра воспаленного от боли разума. Нет, вовсе нет. Мужчина оглядывает руки, проводит ладонями по волосам и впавшим щекам. На нем только длинная рубашка, неприятно липнущая к телу. Через мгновение слезы появляются на его лице, неровными дорожками стекают по коже. Он понимает, что плачет, когда прозрачные капли падают на опущенные вниз ладони. Почему он выжил? Зачем? Неужели это не конец его страданиям? Панталоне желал, чтобы все это закончилось. Желал прекратить бесконечную муку, оборвать жалкую жизнь. Не вышло. У судьбы свои планы на него. Кажется, еще не конец… Он пытается сделать глубокий вдох, но на половине чувствует, как что-то внутри нервно сжимается. Боль внизу живота сковывает. Виды за окном ужасно манили. Омега не замечает, как в клубке мыслей находится особая нить. Теперь он даже понимал Одиннадцатого предвестника, когда тот раздумывал о том, стоит ли прыгать вниз. Тьма внизу услаждала взор. Стоит ли поддаться ей и навсегда оборвать его страдания? Одна пустота внутри. Больше ничего его не связывает с жизнью. — Ваше сиятельство! Испуганный крик служанки привлекает внимание омеги. — Вам ещё рано вставать, ложитесь в постель. К Панталоне подбежала перепуганная девица, помогая слезть с нагретого им местечка у окна. Омега не сомневался, что та перепугалась вовсе не из-за того, что он покинул постель. Узнай о его самоубийстве, какое наказание последовало для нее и всей прислуги? Жестокое и ужасное, в этом мужчина не сомневался. Такой ценный ресурс как он не мог умереть, вылетев из окна. Его уложили в кровать, и, как ни странно, омега сразу же забылся сном. Проснулся уже утром. Служанки носились по комнате, приводя в порядок его покои. От топота девиц разболелась голова, отдавая пульсирующей болью. — Все вон, — хрипит омега. — Ваше сиятельство, вам нельзя вставать… — Вы что все оглохли?! Вон! — сорвался на крик мужчина, после пожалев, что вообще попытался поднять голос. Кашель пронзил легкие, и от каждого позыва выкашлять внутренности внизу живота отдавало болью. Когда приступ отступил, он заметил, что слуги покинули его. Панталоне удается заполучить контроль над телом. Он встает на дрожащие ноги и тут же чуть не встречается с полом, едва сохраняет равновесие, хватаясь рукой за столбик кровати. Ноги не слушались его, но омега не останавливал своих попыток идти. Конечной точкой, когда он сдался, стало кресло, в которое он весь неграциозно свалился. Наконец-то у него появились силы покинуть кровать. Целый день лежать на постели — то еще мучение. Он все бока отлежал. Казалось, пролежи в постели он еще день, то точно покроется трупными пятнами. — Найти бы ещё силы, чтобы переодеться, — брезгливо оглядывает промокшую от пота ночную рубашку омега. — Нет, сначала помыться. Только сил, чтобы подняться с кресла и что-то сделать, не нашлось. Мысли о ванне улетучились в один миг, когда омега представил, что может увидеть под мокрой тканью рубашки. Страх скребся в груди. Он боится узреть, как пострадало собственное тело после родов. Живот почти исчез, но припухлость осталась видна. Честно, Панталоне не знал, останется ли так навсегда или со временем это исчезнет. Это всё слишком необычно. Внутри ужасно пусто. Он так привык к присутствию вредного чудовища под сердцем, что теперь в нем словно пустота. Панталоне как-то свыкся с тем, что в его внутренностях поселилось растущее и наглое чудовище. Жив ли этот малыш? Зная, кто его отец, он точно жив. Оставшись в полном одиночестве, он неотрывно смотрел в стену. Пустота в сердце была болезненна. Хотелось плакать, кричать, крушить всё подряд от бессилия. Жгучая смесь из боли и равнодушия. Он не знал, что делать, лишь бы вернуть себе желанный душевный покой. Воздух резко обжег легкие, но боли не последовало. Панталоне крепко зажмурился и приложил дрожащую ладонь к влажному лбу. Сколько времени прошло, когда боль отпустила его? Боль ушла, а взамен ей внутри появилась мертвая пустошь. «Пройдет пару дней, и все вернется в норму», — убеждал он себя уже вечером, когда служанки по его наказу принесли таз с подогретой водой. Сняв грязную ночную рубашку и вытирая мокрым полотенцем грязное от пота тело, он старался не смотреть вниз. Мельком бросил взгляд на израненную часть тела. На животе виднелся устрашающий шов. Опухший и покрасневший, он выглядел неприятно. Когда-то он ценил свою внешность, старался выглядеть подобающим образом. Теперь его тело — сплошная ножевая рана, пульсирующая и кровоточащая. Какой альфа в здравом уме согласится с ним провести ночь? Странно, конечно, о таком сейчас думать, но… Ванны ему в ближайшее время точно не видать. Мечтая о теплой ванне с морской солью и ароматическими маслами, мужчина надевает шелковый халат. Заживление заднего прохода, как и огромного шрама на животе, происходило ужасно медленно. Всё, что он мог делать, так это целыми днями лежать на кровати и из-за внутреннего упрямства добираться до кресла. Слуги приносили ему одну мягкую и пресную еду. Панталоне сидел давился супами, понимая, что твердая пища только навредит пострадавшему организму. Он же совсем не идиот. Его беспокоило странное молчание. В Заполярном дворце необычайно тихо, только шаги расторопных слуг. Одна из них поведала ему, что, когда он умирал в родильной горячке, по столице звучали фейерверки и проходили гуляния. Царица не поскупилась, объявила всеобщий праздник и подарила уставшим работягам пару выходных. — Надеюсь, эти работяги не знают, в честь чего такая щедрость. Наблюдать толпы просящих под окном родить еще и побольше… Было бы забавно. Мужчина тихо смеется, представив подобную нелепую сцену в голове. — Господин, как вы? — Сносно, — ответил банкир своему секретарю, когда тот явился с книгой, где расписывались все расходы и доходы банка. Её Панталоне пролистал мельком. — Меня просили передать, что вы приглашены на крещение. Панталоне не скрывает удивление. Вот оно как. Про него благополучно забыли на неделю или больше. Никто, кроме прислуги, не навещал его. Да и кто осмелился бы? Второй предвестник всё ещё не вернулся, иначе бы давно ошивался у его дверей. Впрочем, может, после выполнения их сделки состояние омеги этого гордого альфу и вовсе не волнует. Дотторе быстро надоедают утратившие свою привлекательность игрушки. Что ж, факт того, что теперь он полностью свободен от этой сделки и пристального внимания ученого, только радовал. — Когда? — спрашивает он. — Завтра утром пройдет крещение вашего сына. Её Величество не настаивала. Если вы ещё не оправились… Сына… Всё-таки этот гад был прав. Он носил долгое время в себе ещё одного альфу, от чьих рук точно пострадает не одна жизнь. Жаль. Хотелось бы увидеть то, как у уверенного в своей правоте мужчины что-то идет не по планам… очень жаль. — Передай, что я буду там. Утром омега едва нашел силы встать с постели. Ему разрешили принять ванну, и после недолгого расслабления слуги принесли одежду. Служанки помогли высушить и расчесать волосы. — Дальше я сам, — настойчиво отверг чужую помощь омега. Мужчина не мог переступить через свою гордость и позволить бедным слугам еще и одевать его. Для него лучше заиметь репутацию глупого омеги, задержавшегося из-за долгого подбора украшений, подходящих к тканям одежды, чем выставить себя беспомощным посмешищем в очередной раз. Свободного кроя брюки с трудом, но он смог надеть, рубашку взял первую попавшуюся. Никаких изысканных украшений, обычный костюм. Он носил такие почти каждый день с начала беременности, чередуя их с традиционными одеждами Ли Юэ. Перед уходом выполнил старый обряд — покрутиться во всех местах у зеркала. Теперь, когда с его бременем покончено, пора привыкать заглядывать без страха в отражающие поверхности. — Скоро и следа этой оплошности не останется, — убеждает он себя, вдохнув. — Придется, конечно, потратить немало сил, чтобы вернуть прежнее… Ничего… Откуда не возьмись на его рубашке проступили отвратительные пятна. Неприятно набухшая грудь, прикасаясь к ткани, сводила с ума. Он со злостью сорвал с себя рубашку. — Полное ничтожество, — он бросается рыскать в шкафу что-то темное, чтобы пятна не бросались в глаза. Начало осени на дворе и, заявись он укутанный в накидке из меха, мог вызвать лишние перешептывания. Или он просто слишком о себе высокого мнения и вряд ли сможет вызвать чей-то интерес. Обряд крещения назначили на раннее утро. Вся прогрессия собралась уже в храме. Ему же велено накрыть голову тканью, стоять вдали и дышать. Царица же светилась от радости, а люди вокруг нее наслаждались её милостью. Он видел, как госпожа Крио Архонт держала сверток в руках так гордо, словно это её личное творение. Начался обряд с громкой молитвы. Панталоне не слушал, пребывал в целом где-то не там, в своих мыслях. Смотрел в пол, слушая великие речи, прерываемые детским криком. Из упрямства и внутренней тревоги он все же поднимает взгляд. Царице уже помогал Первый предвестник. За все время происходящего он заметил, что помимо него здесь еще и полный состав Фатуи, без Дотторе, конечно. — Этот ублюдок светился, как начищенный чайник, и показывал миру свое новое творение… — тихо пробурчал под нос себе мужчина. Впрочем, зная этого ученого… Он запретил бы и порог храма переступать с результатом его эксперимента. Негоже результат чистой науки портить божественный благословением. Панталоне быстро отбросил мысли о Дотторе. Не заслужил он даже лишнего упоминания в его голове. У него была другая забота. Взор его устремился на тот самый сверток, которому уделено столько внимания. Смотря на это плачущее существо, Панталоне не испытывал ничего. Пусто, ни единой эмоции. Сложно представить, что этот самый ребенок жил у него в животе девять месяцев. Никаких доказательств, только предположения. Омега тревожился, что, заслышав крик малыша, инстинкты возьмут свое, но он не почувствовал ничего. Ребенок в руках Царицы не вызывал никаких чувств. Девятый предвестник даже рад такому исходу. В глубине души его сковывал страх, что он привяжется к этому маленькому чудовищу, выглядевшему как обычный сморщенный младенец. Ведь и правда успел привязаться, даже разговаривал и книжки читал вслух. Только то, что с упоением держала Царица и что жило у него в животе, — два разных существа. Сложно говорить о характере… Но то чудовище всегда было вредным и упрямым, чуть что — крутился и пинался, а этот спокойно лежит в руках незнакомых людей. — Господин, вас сопроводить? — его секретарь даже здесь был рядом. Поддерживал и не давал позорно упасть на пол на потеху всем. Когда все успело закончиться, омега не заметил. Ушедший в свои мысли мужчина упустил момент, когда почти все разошлись. На него, спрятавшегося в стороне, никто не обратил внимания. — Пожалуй. — После крещения в Заполярном дворце состоится пир, — Александр помогает ему преодолеть препятствие из ступеней. Кажется, подниматься по ним было гораздо легче, чем спускаться. — Ещё один? Не достаточно празднеств для одного существа? — раздраженно бросает омега. — Не хочу даже думать о том, во сколько это обошлось… — Не беспокойтесь, я заранее спрятал отчетные книги. На время, пока вы не восстановитесь. Панталоне улыбнулся уголком губ. — Чувствую, что после прочтения оных, мне придется еще несколько недель провести лежа на кровати. Спасибо, что отложил мою смерть на пару дней. Как же он скучал по человеческим разговорам. Неделя, проведенная в четырех стенах, сказывалась. Перед пиршеством мужчине пришлось сменить одежду. Рубашка все-таки промокла. — Господин, может, вам поможет сцеживание? — робко посоветовала служанка. Девятый предвестник не выдержал, вспылил, выгнал служанок. Немного остыв, он вежливо попросил принести большой отрез плотной ткани. Замотав ноющую грудь, омега смог выдохнуть с облегчением. — Это пройдет, — продолжал успокаивать Панталоне себя. — Пару месяцев, и как не бывало. Бесконечный каскад алкоголя, густого дыма и веселого смеха. Праздновал весь Заполярный дворец, когда простые люди даже не знали, что внутри промерзших стен происходит вечер веселья. Панталоне пришел, когда все шло в полном разгаре. Вино же лилось рекой, а тосты с пожеланиями звучали то тут, то там. На Девятом предвестнике лица не было. Всё тот же аккуратный вид, но взгляд пуст. Омега покорно принимал поздравления, болтал и лживо улыбался, но внутри всё мертво. Царица восседала в центре стола, держа на руках спрятанного от творящегося веселья в мехах ребенка. Помниться, одна из традиций… к богатству в будущем. Укутанный ублюдок радостно посапывал, пока над ним все носились. Ради всех Архонтов, Панталоне рад, что его не заставили играть счастливого родителя и не пытаются всучить со словами «надо». Присаживаясь за стол, он слегка качнулся и задел край стола животом. Невыносимая боль в ту же секунду ударила. У омеги, как ни странно, хватило выдержки позорно не заскулить. В желании притупить боль он пригубил желанного вина, но даже не почувствовал вкуса. Как он мечтал о дне, чтобы попробовать вино, но как же разочаровался, когда не получил долгожданного удовольствия. Панталоне делает еще глоток. Ему начало казаться, что швы на теле чуть расходятся. Он был прав. Кровь неровными струйками стекает под одеждой. — Истечь кровью на пире в честь рождения сына… весьма забавно… — тихо шепчет он, а после делает еще глоток. Ткань рубашки вымокла в месте шва полностью. Мерзко и липко. Он ощущал себя мерзким. Ничтожество. Какое он все-таки ничтожество. Даже умереть по-человечески не смог. Неожиданно накатила грусть и всепоглощающая пустота. Он чувствовал, как становится её частью. Частью пустоты. Ему нет места на этом празднике жизни. Он здесь со своими бременем боли и отчаяния — лишнее сломанное звено. Поломанную деталь легче заменить, чем починить, верно же? — Ты какой-то бледный… Тарталья невесомо касается его плеча. Панталоне ведет плечом, давая понять, что его лучше не трогать. Ему не нужна чужая помощь. Он тихо хмыкает от нелепости. Кто кому помогать должен? Пора заканчивать это всё. — Ваше Величество, я неважно себя чувствую. Могу ли я покинуть вас? — придал своему лицу страдальческий вид. Быть здесь он хотел меньше всего. — Безусловно, тебе нужно восстанавливаться, — доброжелательно сказала она, укачивая сопящего ребенка. Поклонившись, он аккуратными шагами направился прочь. Панталоне надеялся, что шрам не порвется вовсе и то, что он слегка кровит, это норма. Кто же ему это объяснит? Искать ответа гордость не позволяет. Девятый предвестник ловко обходит скопившуюся толпу. Только он вздыхает с облегчением, как чувствует, что ловкие чужие пальцы схватили его предплечье. Панталоне резко пытается вырваться, пока не замечает личность, которой эти цепкие руки принадлежат. — Уже уходишь? Так рано? Эта женщина снова решилась на пакость. Смелеет, понимает, что до него нет никому дела, и, будь добр, защищайся сам от нападок завистливых Восьмых предвестниц. Завистливых? Чему же она завидовала? Его положению или… Девятый предвестник поразился собственной догадке. Он наконец-то догадался, почему его так невзлюбили. Всё так очевидно. Лежало на поверхности, а он не мог додуматься. Она завидовала ему не из-за положения, не из-за симпатии к нему предвестников с высоким рангом, нет, из-за того, что он посмел на чужом горе семью построить. Синьора когда-то была замужем, и её муж умер на войне, по вине Архонта. Эта женщина просто мечтала о семье и детях. Так же страстно, как она завидовала ему, он в то же время желал её судьбу. «Умер муж? Нового найдет!» — думал он. — Неважно себя чувствую. Девятый предвестник понимает, что очередной перепалки не избежать. Столь же незыблемо, как восход солнца каждое утро на востоке. — Раньше ты был хорош собой… Миловидный такой омега, не первой свежести, все-таки возраст берет свое, но я не могу отрицать, что что-то в тебе точно было. Сейчас, конечно, уже ничего не осталось. Беременность правда изуродовала тебя. Девятый предвестник ничего не ответил. Ему прекрасно известно, что с его телом. Как бы он ни прятался от зеркал, этот ужас все равно добирался до его глаз. Несмотря на свое плохое здоровье, он до беременности старался держать себя в форме. Сейчас у него не было сил. Роды ослабили его. Он изменился. Непослушные темные волосы отросли и почти не напоминали прежний мягкий шелк, а скорее запутанный комок. Подтянутые бедра стали мягче, так что теперь талия стала более выраженной. Но с этим всем пришли отеки, которые не сходили. Что говорить о шрамах и испорченной коже множественными пятнами? — Зачем нужно было притворяться кем-то большим? Вот где правда твоё место, — Синьора улыбнулась губами в алой помаде, так сладко и притворно. Глаза защипало. Он чувствовал себя жалко и отвратительно. Было до такой степени обидно, что он готов разрыдаться здесь и сейчас. Знать горькую правду — не то же самое, что её слышать. — Хорошего вечера, — сквозь комок в горле желает Панталоне, чувствуя, как внутри что-то с сильным треском ломается. Его руки дрожат. Спешным шагом он быстро покидает пределы всеобщего веселья, не оглядываясь назад. Смех, доносившийся вслед, словно принадлежал его позору. Казалось, что все только ради этого и собрались. Его личный триумф позора. Оказавшись в скрытом от чужих глаз темном уголке, он не сдержался и тихо заплакал. От плача и сильных выдохов шрам на животе напомнил о себе, но омегу это не сильно тревожило. Пусть хоть кровью истечет, какая разница? Панталоне зажимал рот рукой, боясь быть услышанным. Предвестник Фатуи заливается слезами… Какое невежество! Почему это так задело? Его окружили со всех возможных сторон, вывернули наизнанку. Синьора задела внутреннюю струну. Она говорила правду, и от этого никуда не спрятаться. — Как же я устал… Устал бороться. Сражаться и проигрывать. Бороться за собственные идеалы, отстаивать свои мысли, но по итогу быть уничтоженным и растоптанным. В ту секунду хотелось прижаться к чьему-нибудь плечу, просто выплакаться и почувствовать желанную сердцем поддержку. Никто не поддержал и не помог. В этом регионе нет места слезам и чувствам. Здесь царит холод и равнодушие. Как же он мечтал о доме… Дом… омега хотел домой. Девятый предвестник быстро утирает слезные дорожки и покидает тихий угол, ставший свидетелем его жизненной драмы. В покоях его уже поджидали носящиеся из одного конца в другой слуги. — Что происходит? — совершенно ровным голосом произносит омега, так, словно не предавался страданиям в темном углу совсем недавно. — Её Величество отбывает по важным делам, ребенка решено устроить в ваших покоях… — Ребенка, — выдавил это мерзкое слово он. — В отдельные покои. У него есть кормилицы, няньки? — Да, господин. Её Величество приказала найти кормилец на время, пока вы будете восстанавливаться… Панталоне с нескрываемой злостью снимает с себя перчатки. Конечно же, госпожа Царица на радостях организовала юному будущему предвестнику свиту из нянечек и кормилец. — Тогда выполняй. — Ваше Сиятельство… — в глазах девушки омега увидел столько осуждения. Панталоне поднимает ладонь вверх, приказывая девушке заткнуться. Видеть это чудовище последнее, что мог желать омега. Этим вечером он желал покоя и тишины. Пока служанки прибирали комнаты, он быстро накинул плащ и направился прочь. Только одно место могло укрыть его от чужого осуждения и насмешек.***
Мрачные стены навевали всепоглощающую печаль. Глухие шаги отдаются гулким эхом в пустой церкви. Совсем недавно тут звучали голоса, громко бились колокола и произносились молитвы. Этой ночью здесь до ужаса тихо. Сплошная тьма рассеивается десятками зажженных свечей. Свет падал на изображения, слегка открывая завесу тайны, кому же жглись желания и шептались молитвы. Прошли времена, когда он падал ниц у статуи Гео Архонта и просил о помощи. В особо тяжкие моменты он мысленно возвращался в детство. Матушка говорила, что, если чего-то страстно желаешь, нужно лишь попросить у богов. Главное, чтобы желание шло от всего сердца… — Ложь… Он прячет лицо в ладонях. Невыносимо. Всё это сводило с ума. Спрятаться в храме — очередная попытка убежать от мыслей, что с каждой минутой лишают рассудка. Когда он стал таким верующим? Нынешнее положение встревожило старые раны. В храме одно изображение божества, сияющей на уставшие лица прихожан и пару столиков с горящими свечами. Когда он стал таким чувствительным? Как смог расстаться с воспоминаниями? Когда забыл своё прошлое? Никчёмный омега захотел быть кем-то большим. Он успел забыть… нежность ветхого дома… добрую улыбку брата… порезанные руки, сжимающие глазурные лилии… Тишина била по нервным окончаниям. Если бы он знал. Если бы он мог предположить, чем всё обернется, никогда бы не согласился. Не в ней ли мечтал оказаться мужчина? Он уже и сам не знал, чего хотел. Он сам не свой. Ему ничего уже не нужно. Отвратительный комок боли пульсировал внутри, и никак исправить это Панталоне не мог. На что он надеялся, придя сюда? Этот храм построен в честь Царицы, матушки Крио региона. Девятый предвестник стоял перед величественным портретом повелительницы Снежной в самом центре зала, бездумно глядя перед собой. На спасение? — Люди или боги? Неважно. Боги никогда не заслуживали столько внимания и почестей, — его голос эхом отдается в церкви. — Вот ты где, а я обыскался. Он не был в настроении с кем-то видеться. Чтобы выслушивать очередные упреки или радостные поздравления? Это выше его сил. Даже если этот кто-то Одиннадцатый предвестник. — Будь добр, оставь меня, — ровным голосом цедит мужчина. Как же ему надоел этот вездесущий мальчишка. — Что с тобой? Ты сам на себя не похож, — юноша оставил без внимания просьбу Панталоне. — Что ты знаешь обо мне? — он поворачивается к юноше. — Что ты и подобные тебе могут знать обо мне? — Да ладно тебе. Я думал, ты вечер в компании карапуза коротаешь. Даже завидно, помню, как Тевкр был таким же милым младенцем… У Девятого предвестника остекленели глаза, а лицо исказилось от гнева. — … Думал навестить, а тебя слуги потеряли. — Завидно? — опешил мужчина. — Поверь мне, ты никогда не захочешь оказаться на моем месте… — он сжал руки так сильно, что побледнели костяшки. Его почти трясло от желания сделать что-то ужасное и причинить боль, но, увы, он так слаб. — Прекрати. Я знаю, что с Доктором у вас, как там в Ли Юэ говорят, заключен контракт? — лениво отмахивается от чужого возмущения. — Большего всего на свете я ненавижу контракты. — Тогда зачем согласился? — Не путай, Чайлд, контракт и сделку. Контракты заключают неравные стороны из нужды и отчаяния. А сделки же те, кто равны, ради ещё большей выгоды. Благодаря этой сделке я смог заполучить… благосклонность Царицы, а Дотторе… всего лишь завершил удачный эксперимент, потешил свою гордыню и удовлетворил природную потребность — не более. — Даже если так… — Я с самого начала завидовал тебе, — бросает откровенность Панталоне, а внутри всё изрезали на куски. — Молодой омега, получивший статус, глаз бога, силу, просто упав в Бездну… Как же я хотел оказаться на твоем месте. Любимец Царицы. Да ещё под покровительством бывшего Гео Архонта. Это, конечно, печально… оказаться инструментом в руках бога с ужасными помыслами. — У Чжун Ли нет «ужасных» помыслов… — Моракс? Всё ли ты знаешь о нем? Он стирал из истории не один народ, и тысячи людей были убиты из-за его амбиций и жажды мести. Народ за народом умирали под натиском Властелина Камня, — мужчина горько хмыкает. — Моя семья… Отец умер в шахтах разлома, никто не услышал молитв, только один адепт… Но это больше похоже на искусную ложь. Ни один адепт или Архонт не спасли мою деревню, когда пришел голод и мерзкие захватчики. Я каждый день молился у статуи Архонта… Но ничего. Перед моими глазами навсегда запечатлелась та казнь… Они вспарывали животы прямо в центре деревни старым женщинам, говоря, что сброд не нуждается в еде. Разве Архонт, желающий мира и процветания, допустил бы это? Не волнуйся, малыш, ты обязательно послужишь его делу. — Неправда, — твердо произносит парень. — Стоит мне напомнить, что долгое время твой любимый Чжун Ли обманывал тебя? — равнодушно говорит он. — Не он ли разбил тебе сердце своей ложью? А ты позволил ему приблизиться, залезть глубоко внутрь и предать. Панталоне видит смятение Тартальи. Понимает, что сам сумел задеть что-то внутри. Его злость уже не остановить. Пламя в нем не погасить, и даже Гидро глаз бога не спасет юного предвестника. — И после этого ты все еще веришь, что не стал частичкой его планов? — усмехается Девятый предвестник. — То, что ты говоришь, это неправда. Чжун Ли, может, и врал мне, но это часть уговора. Я простил его, а ты отомстил всем обидчикам, не пора ли забыть все обиды? — Ты прав, отомстил, — вдруг меняет настрой Панталоне со злости на задумчивость. — Но ты знаешь не все обо мне. Доля омег — быть взятыми силой или быть убитыми. Я не выбрал ни то, ни другое. Я сам предложил себя их главе. Сам согласился быть подстилкой для этих мерзких уродов. Нет ничего прекраснее тела юного шестнадцатилетнего омеги? Как на это смотришь? Все также уважаешь меня? Девятый предвестник ищет на чужом лице нужный след, искомую эмоцию. К его личному разочарованию, находит. Омерзение. Конечно, рыжеволосый омега — воин по натуре, ему не приемлемы такие приемы выживания. — Это не важно. Пойдем уже. Твой сын явно по тебе соскучился, и я навещу заодно, так хочу на руках поддержать. — Тарталья подходит к нему и хватает за руку. В неконтролируемом приступе мужчина отталкивает от себя юношу, тот никак не ожидал подобного и плюхнулся на пол. — Да, конечно, для тебя это же единстве… Слова оборвались. Он ужасно зол, но даже испытывая гнев, омега не смог сказать правду. Не смог. Все же что-то человеческое в нем осталось. — Этот ребенок не моя забота. Это сделка, Чайлд, никак не мое личное желание. Поверь мне, я пошел на нее отнюдь не из-за самого удачного положения. Меня долгое время называют шлюхой, это так. До Фатуи я торговал искусством в Чайном доме, но там, чтобы достичь успеха, одних песен и историй мало. Тело всегда продавалось дороже. Мой первый покровитель, которого так услужливо выбрала «матушка», был торговцем корляписом. Успешная сделка, — усмехнулся он. — У него жена и трое детей. А что сделает властная женщина, у которой увели мужа? Будет мстить. Мне всегда интересно, почему жены мстят любовницам, а не своим мужьям? Она оболгала меня, а затем, пользуясь безграничным влиянием, осудила за кражу драгоценностей. На рассвете меня при людно высекли. Каково моему брату узнать, что я на самом деле давно отчислен из Академии и зарабатываю деньги тем, что развлекаю мужчин? Скажи, Аякс, каково было бы узнать такое твоей семье? Тарталья смотрит на него с непониманием, поглаживая ушибленный локоть. — Моя семья приняла меня, и твоя тоже. Ты врал ему. Не ври ты столько времени, может… — Это не одно и тоже. Смириться с тем, что твой брат служит Архонту, или с тем, что твой любимый брат — шлюха? Он, не дождавшись ответа, поворачивается к юноше спиной и шагает в сторону алтаря. — Если бы не бездействие Моракса, то я никогда бы не стал куртизанкой, никогда не встретился с Дотторе, никогда бы не закончил так. Девятый предвестник берет не зажженную свечу, а после аккуратно подносит к огню. — Хочешь дам один важный совет? Это урок, который я, как старший омега, передам младшему, — мужчина смотрит на потрескивающий огонь свечи. — Никогда, никогда не доверяй альфам, особенно тем, у которых есть даже самая малая частичка власти и амбиций. Я сражался против своей природы не одно десятилетие, но это сражение — проигранная война. Ты рано или поздно ляжешь под того, кого эта сука заприметит. И если у этого альфы будут планы или амбиции, то тебе не жить. Ты не сможешь справиться с этим. Не в твоей власти изменить что-то. Ты будешь страдать от привязанности, но никогда не разомкнешь круг. Остерегайся своего Гео Архонта, наивно полагать, что, отказавшись от божественных сил, он перестал быть им. Девятый предвестник ставит свечу на алтарь и быстрым шагом, не обращая внимания на рыжеволосого омегу, покидает храм. На улице краснеющее, похожее на тлеющий огонек закатное солнце уходило вдаль за заснеженные горы. Снежная готовилась ко сну. Панталоне сделал глубокий вдох и выдох. Он смог убедиться окончательно в мысли, что пора покинуть столицу снега и холода. Без долгих прощаний он на следующий день покинул дворец.
