Здесь нет места для нас

***

— Ал, прекрати. Не веди себя как дурной щенок, — снова возмущался Панталоне, чей несокрушимый образ был разрушен игривым настроением малыша. Сидеть у него на руках и разглядывать сменяющуюся обстановку ребенку надоело спустя пару мгновений. Вместо изучения местности, тот увлекся сначала его волосами, испортив утренние старания служанок, а затем старательно, подобно любопытному птенцу, стал изучать вязь камней у него на ушах. А глаз действительно вороний! Так ещё и не промах. Ухватился за самую дорогую вещь на нём. Хватка-то поистине деловая, жаль только, в полной мере восхититься талантами детеныша мешала боль. Больно было невыносимо, но Девятый предвестник терпел, лишь изредка понукая сына. Ал, которого лишили возможности изучать блестящие камушки, обидчиво надул щеки. Не получил своего и обиделся. Панталоне улыбнулся — кое-кого эта манера ему напоминала. Не хватало только фыркнуть для полноты портрета. Со странной тяжестью в груди он вспоминал то изнурительное время, когда ребенок с той же прытью изводил его изнутри. Вот только тогда этому мальцу не прощалось всё так легко, и омега лишал себя сладостей назло поселенцу в животе. Прививал терпение с ранних лет и заодно сам практиковался в сдержанности. Теперь, глядя на эту хитрющую беззубую улыбку, не получалось сохранять прежний строгий настрой. Малыш почему-то сильно прижался к нему. Омега не понял сразу в чем причина, но стоило приглядеться — тут же стало понятно. Алый шелк и темный мех. Синьора, чьи пепельные волосы сияли в свете весеннего солнца, ухмыльнулась уголком губ. И этот поднятая острая алая ухмылка не предвещала ничего хорошего. — Добрый день. До чего прекрасен этот день, — Синьора остановилась напротив него. Панталоне надеялся, что Восьмая предвестница пройдет мимо. Ему надо перестать верить в лучшие исходы. Давно пора. — Прекрасен, — омега крепче сжимает ребенка, словно этим жестом мог защитить его от завистливого взгляда Восьмой предвестницы. — Леди Синьора, прошу отложить наш обмен любезностями на другое время. Меня ждет Её Величество. — Конечно. Её Величество нельзя заставлять ждать. Особенно когда она хочет увидеть любимого ребенка, — она взмахнула рукой в кружевной перчатке, а её ледяные глаза смотрели прямо на малыша. — Какой милый… Жаль, что он так похож на тебя, а не на его отца. Предвестница не упустила возможности унизить его. Как и в прошлый раз. Это уже какая-то условная договоренность — встречаться посреди коридора и обмениваться колкостями. Но сегодня с ним детеныш, что ощущает угрозу, и его молочный запах едва ли чувствуется. Ручки обнимают его крепко, и Панталоне не знал, делал ли малыш это от страха или от собственнических замашек, что стали проявляться у него. Умные волчата не скулят, когда чувствуют угрозу. — Как я уже говорил однажды — не нуждаюсь в советах. Девятый предвестник, желая обойти предвестницу, сделал шаг в сторону, но Восьмая предвестница сделала то же самое, едва ли не наступая ему на ноги. — Жаль. Я как раз хотела дать тебе один очень важный совет. Не утруждай себя делами, твоя важность в воинах, которых ты сможешь родить Снежной. Панталоне едва сдержался, чтобы громко не фыркнуть. С чего Синьора решила, что теперь его всё так же будут задевать подобные слова? Этот бессмысленный треп вызывал только раздражение. Ещё у него ломило поясницу — всё-таки Ал успел подрасти со времен, когда он взял его на руки впервые. — Поторопись. Прискорбно, что всё внимание к тебе только из-за этого малыша. Прислушайся к моему совету и не задерживайся с рождением новых солдат. Твой сын не останется ребенком вечно. И любовь Царицы к тебе рано или поздно угаснет… — Благодарю за столь важные слова, — от этих слов Панталоне Синьора неподдельно удивилась. — А также за службу. Ты столько всего сделала ради Снежной, это достойно громких речей и безмерной благодарности. Жаль, что этого всё ещё недостаточно, чтобы заслужить уважение среди Фатуи и благосклонность Царицы. Надеюсь, следующая смертельная миссия на чужбине исправит это недоразумение. Панталоне поклонился напоследок, насколько ему позволяли силы, и обошел опешившую предвестницу. Он сдержит обещание. Гроб будет и правда красив.

***

От собачьего визга закладывало уши. В месте, где держали сторожевых собак, которых помимо охраны натаскивали брать след и преследовать добычу, царила суматоха. Пушистые псы со скрученными хвостами и массивными телами окружили человека, пытаясь заполучить долю ласки и внимания. Один пес, чьи бока были рыжеватыми, а уши стояли торчком, бросился вперед, языком облизав щеку мужчины. — А ну прекратить, — омега слегка оттащил пса за кожаный ошейник, а тот жалобно заскулил. — В очередь. Ты здесь не единственный, кто хочет любви и ласки. Когда рыжий пес снова хотел испытать удачу, громкий лай вожака, мирно лежавшего у ног омеги, остановил его. Панталоне одарил его теплым взглядом и благодарно провел ладонью по его боку, где меж темного меха виднелись шрамы. — Ой, я, наверное, не вовремя… Девятый предвестник догадался, кто прервал его «общение» с обитателями дворцовой псарни. Этот звонкий голос и эту жизнерадостную манеру легко узнать. Сколько прошло времени с последнего их личного разговора? — Чайлд. Не знал, что ты во дворце, — сказал омега, поглаживая большие уши вожака, пока остальная стая переметнулась к ногам младшего предвестника. Собаки вились возле него, выпрашивая ласку, и готовы были кусать пальцы одной из свободно опущенных рук. — Да… так вышло… — Хорошо. Надеюсь, ты рад повидаться с семьей. Долгая разлука навевает тоску по близким, — сказал Панталоне, не зная, как начать нелегкий разговор. Тарталья прекратил мяться от смущения и неловкости, опустившись на колени, стал гладить и чесать ластившихся к нему собак. Повисла терзающая их обоих тишина, разрушаемая лишь довольным лаем псов. Те были рады увидеть Одиннадцатого предвестника, что со счастливой улыбкой трепал их по загривкам. — Я скучал… по родным, — осекся Тарталья, отвел взгляд и поджал губы. Панталоне скрыл улыбку. — Как поживают родители, братья и сестры? Это явно не те вопросы и не тот разговор. — Родители… Отец как всегда говорит, что мне пора уже не носиться сломя голову по Тейвату, а осесть где-нибудь на гарнизоне или, того лучше, в столице. Матушка же хочет внуков… Старшие братья почти со мной не общаются, так, из вежливости, и то только потому, что родителей не хотят обидеть. А вот мой брат Антон и Тевкр… Панталоне невольно заслушался. В его жизни простые диалоги, не несущие в себе тайного умысла или не являющиеся битвой, — удивительная редкость. Совсем не раздражающе, как раньше… — … Тебе идет, кстати. — Что? — спросил старший омега. — Это, ну… — Тарталья ребром ладони указал на плечо, и Панталоне понял, что речь шла о волосах. Он невольно посмотрел себе на плечо, туда, где пряди отросли чуть ниже плеч. Наверное, ему не стоит рассказывать, что отрезал он их в приступе безумия. — О, спасибо. — Я это, знаешь… ну, не злюсь на тебя, — сказал Одиннадцатый предвестник. — Да? — Совсем нет. Я тебя уважаю. Ты столько всего пережил, не знаю, смог ли я так же… — Смог бы, — уверенно сказал Панталоне. В его сердце тлела истина, что на самом деле, попади он на место юного предвестника, то давно уже был бы мертв. Им повезло оказаться в той среде, где они смогли приспособиться. Но Панталоне озлобился на мир вокруг себя, а Тарталья — нет. Вот что точный показатель силы. Он был слишком слаб и жалок, чтобы простить и отпустить. Перенес обиды на мальчишку, которого выбрал бог, чье предательство он ощутил на себе. — Прости… — Ты не должен извиняться, я тебе на больную рану надавил… — Ваше Сиятельство! — прозвучал крик вдали, а собаки, успевшие расслабиться под тихие голоса омег, вскочили и громко залаяли. Шаги всё приближались, а Панталоне прислушивался к собачьему сердцебиению вожака, который и ухом не повел, как подобает истинному матерому лидеру. — Господин! — ворвался в логово псов гвардеец. Животные уже хотели наброситься на нарушителя, но громкое и твердое «Место» в мгновение ока успокоило тех, и собакам ничего не оставалось, как покорно послушаться и скулить. Тарталья, кажется, проникся стайным поведением и сам ненароком дышал через раз. — Что-то произошло? — спросил Девятый предвестник, но сам уже понимал, что ничего хорошего ждать не стоит. — Вас просят срочно вернуться во дворец. Говорят, что-то не так с маленьким господином, вашим сыном… Сердце пропустило удар. Его рука отпустила угольный мех. Дыхание замерло. Но это сиюминутная слабость, которую он легко подавил. Панталоне приметил, насколько сильно напугался рыжеволосый юноша. Себе он бояться запретил, как и думать. Мог ли его упрямый малыш просто капризничать — вполне. Он встал, ощущая, как нетверды его ноги, а колени ноют от боли. — Доброй ночи, Тарталья, — пожелание он спровадил кивком. — Я надеюсь, что ничего серьезного… — Вороненок он… — Панталоне улыбнулся. — Он просто любит к себе внимание, как и его отец. Думаю, ничего серьезного. Еще раз доброй ночи. И не балуй их сильно, это охотничьи псы, а не домашние щенки. — А, да, конечно… — от такого нравоучения младший омега аж повеселел. — Доброй ночи. Панталоне поднял бровь. Странный ребенок. Безусловно. Но его заждался не менее необычный малыш.

***

Что всё оказалось не так просто — Панталоне выяснил, когда приблизился к детской, где суетились бледные слуги. Внутри омега приметил знакомую няньку. Она была бледная как тень, а в руках качала спрятанного в одеяле малыша, из которого виднелась только макушка. Щеки ребенка горели неестественным румянцем. Глаза открыты, но если раньше он тянулся к омеге, то сейчас будто бы и не почувствовал его присутствия. — Что произошло? — он приблизился и протянул руки, даже не замечая, как голос его дрогнул. — Господин… Панталоне не дождался. Сам забрал ребенка и прижал к себе. Горячий. Невыносимо горячий — это первое, что он почувствовал. Тельце показалось тяжелее, чем обычно. Безвольное. Малыш не возражал, не хватал его за волосы, не звенел игрушкой. Просто лежал, тяжело дыша ртом с редкими влажными хрипами. Не плакал. Не смеялся. Не требовал. — Ал… Вороненок, ну же, посмотри на меня? — ласково звал он, но сын не откликался. — Не надо так пугать… Мое сокровище, посмотри, я здесь… Отчаяние холодной дрожью пронеслось по коже. Он не мог в это поверить. Воспоминания юности неумолимо предстали перед глазами. Когда-то его матушка точно так же мучилась от жара. Он днями и ночами проводил у ее постели, молясь богам, обтирая бледное тело речной водой. Тогда омега уповал на богов, но сейчас знал — богам нет дела до обычных смертных. Страх захлестнул его с головой. Дети слабы здоровьем — сколько младенцев умирало, не дожив и до года? — Он не ел с самого утра, к вечеру появился жар. Его осмотрели, сказали, что переохлаждение, — нянька мялась, не зная, куда деть руки. — Почему не позвали? — он сам не заметил, как крепче сжал малыша, словно его отберут. — Вам стоило доложить еще утром! Вдруг время уже упущено? Панталоне поверить в это не мог. Еще вчера мальчик смеялся на руках Царицы, а сегодня мучается от болезни. У него нет времени кричать и браниться. Но очень хотелось. Как это могло произойти? Разве… — Второму предвестнику доложили? — сердце забилось где-то в горле. Вся надежда на Дотторе, который наверняка сможет излечить болезнь одним щелчком пальцев. — Да. Его Сиятельство прибудет с минуты на минуту… — Лучше ему поторопиться. Девятый предвестник желал хоть как-то выплеснуть наружу то смятение и страх, которые изводили внутри. И если Дотторе не поторопится, то вполне станет жертвой его срыва.

***

Дотторе ворвался в момент, когда Панталоне уже не мог скрывать свою встревоженность. В глубоком черном омега даже не узнал его сначала. Взлохмаченный. Полный усталости. — Оставьте нас, — приказал Второй предвестник, и слуги покинули детскую. — Что с ним? — Ты Доктор или кто? — огрызнулся Панталоне, прижимая ребенка к груди. Дотторе опешил от его тона. Альфа протянул руки, но омега даже не подумал передавать ребенка. Словно, если отдаст, то случится непоправимое. Дотторе посмотрел на него изучающе, с прищуром. — Мне, конечно, весьма приятно наблюдать, как ты союзничаешь со своей природой и защищаешь наше потомство, — сказал он тихо. — Но мне надо его осмотреть. Хорошо? Панталоне замер. — Что? — выдохнул он. — Это нормально, — спокойно сказал альфа. — Признак прекрасной связи между тобой и нашим сыном. Ничего странного. Ты защищаешь его даже от меня… — он бросил короткий смешок. — Но с нашими невероятно сложными отношениями это даже не удивительно. Так что? Мне надо осмотреть его, а потом принести сыворотку, если потребуется… Панталоне нехотя, но согласился передать ребенка. Сыворотка. Точно, кажется, он стал забывать, что малыш когда-то был частью эксперимента. И кому, как не ученому, знать о своем творении? Но омега не отошел далеко — встал рядом, сложив руки на груди, не зная, куда их деть. — Что тут у нас? Кто-то захворал? — ворковал с малышом альфа, осторожно ощупывая живот, слушая дыхание. — Напугал меня, а как твой родитель-омега испугался… — Я не испугался, — отрезал Панталоне. — Слышишь, Ал? Не испугался. Один я здесь тот еще трус… Панталоне не ответил. Он отошел к окну, надеясь, что ночной вид успокоит душу. Воспоминания продолжали всплывать в голове. Он тоже ждал, что скажет лекарь. Тоже надеялся. Тоже боялся. Вдруг под подошвой что-то хрустнуло. Он сделал аккуратный шаг назад. На полу — тающий снег. Откуда в комнате снег? Принесли на обуви? Но он бы успел растаять и превратиться в грязь. В детской топят камин днем и ночью, а здесь снег лежит горкой. Панталоне обошел снежную лужицу. Зоркий глаз заметил сверкающие в лунном свете кристаллы. Окно. Створка закрыта впопыхах, но холод всё еще тянется из щели. Он смотрел на эту щель долгую секунду. И ничего не сказал. Это не случайность. Не сейчас. Сначала — ребенок. — Детское тело еще не так крепко… — вдруг сказал Дотторе, заканчивая осмотр и закутывая вялого малыша в одеяло. — Всё как мне и доложили. Переохлаждение. Не самое страшное. Дыхание не такое тяжелое, это главное. Я вовремя. Сможешь подождать немного? Или мне попросить… — Смогу. Когда малыш снова оказался у него на руках, Панталоне стало легче. Ему плевать, природа ли охватила его разум или нет. Главное — ребенок снова с ним. И скоро Дотторе его вылечит. — Не волнуйся, — альфа коснулся его щеки. Холод перчатки подействовал отрезвляюще. — Он чувствует всё. Чем спокойнее твое сердце, тем лучше для него. И Дотторе ушел за сывороткой. Панталоне остался сидеть на краю кровати, сжимая маленькую горячую ладошку. Еще не так давно эти пальцы крепко сжимали серьгу в его ушах, едва не оторвав мочку. Сейчас они безвольно лежали в его руке. — Не смей умирать, — сказал он шепотом. — Я не для этого тебя рожал. Он замолчал. Сглотнул. В горле стоял ком. Еще не так давно он молил о смерти, умолял о милости высших сил, чтобы те избавили его тело от чудовища внутри. Делал всё наперекор, лишь бы освободиться от глупой сделки и перестать быть объектом, над которым обезумевший альфа ставил опыты. Жизнь к нему точно несправедлива. — Столько сил ты отнял, — продолжил он тихо, почти беззвучно. — С таким рвением боролся. Сколько я пытался вытравить тебя из себя, а ты держался. Боролся. Борись и сейчас. Ребенок не ответил. Только дышал — тяжело, с хрипом, но дышал. Панталоне гладил его по голове, отводя влажные кудряшки с лица. Такие же темные, как у него самого. Такие же непослушные. Дотторе вернулся бесшумно. — Всё готово, — сказал он. — Я введу сыворотку, и жар должен спасть. Панталоне кивнул. Молча помог развернуть ребенка, молча держал маленькую ручку, пока Дотторе делал всё, что нужно. Ал даже не проснулся, только всхлипнул во сне и затих. — Теперь нужно ждать. И они ждали. В тишине, нарушаемой только потрескивающими поленьями в камине. В разделяемом им страхе неизвестности. Заметив его усталость, альфа настойчиво и без единого слова забрал ребенка к себе, укачивая в своих руках. С тихой заботой и уверенностью. — Почему? — вдруг спросил Панталоне, не поднимая глаз. Он встал так близко, чтобы это тяжелое ожидание они разделяли все вместе. Как и положено тем, кто любит, семье, пускай и самой что ни на есть странной. — Что почему? — Почему… — он осекся, глядя на наконец-то заснувшего сына в руках Дотторе. Лихорадка после сыворотки начала спадать, и ребенок тихо сопел на плече родителя. На лбу от пота прилипли темные кудряшки. Панталоне мягко убрал их, глядя на то, как трепещут ресницы спящего малыша. Поистине красивый ребенок, собравший в себе лучшее от самых худших людей. — …Почему ты так к нему… — омега замолчал, собираясь с мыслями. — Ты даже к своим сегментам был жесток. И ко мне. А с ним… — Забудь о них. И остальное забудь. — Не переводи тему, — Панталоне поднял голову. — Пока не ответишь, я не уйду. — Это шантаж? — уголок губ Дотторе дрогнул. — Да. Панталоне сложил руки на груди. Их перепалка шепотом в детской, надо полагать, выглядела забавно. Два предвестника стоят у кровати и спорят, боясь разбудить младенца. Второй предвестник глубоко вдохнул. — Потому что он не я, — сказал он тихо. — Он не ошибка. Не копия. Он уникальный. Идеальный поток, созданный из меня и тебя. Поломанные механизмы, соединяясь с друг другом, способны дать что-то иное и более совершенное. Простого «люблю», кажется, было бы достаточно. Но требовать от альфы того, что он сам боится вслух сказать — грубо. Омега совершенно не понимал этого мужчину, который найдет сотню способов и обходов, чтобы не говорить этих слов. — Присмотрись, Ал так похож на тебя, — подбородком Дотторе кивнул на спящего малыша. — Разве это не идеальный исход? Исход нашего союза. Панталоне моргнул. — Ты… — начал он и не закончил. Панталоне хотел сказать что-то язвительное, что-то колкое, чтобы спрятаться, защититься. Но не смог. Горло сдавило от понимания, о чем говорил альфа. Дело не в союзе, дело… В комнате стало тихо. Только дыхание ребенка — теперь более ровное, спокойное. — Как давно ты спал? — спросил Дотторе, меняя тему. — Недосып сказывается на твоем настроении. Завтра будешь бурчать и нервничать. Иди спать. Я передам твоему помощнику, чтобы он перенес все дела ближе к обеду. — Я не уйду, — настойчиво сказал Панталоне.— Пока он не очнется. — Он очнется уже завтра. — Обещаешь? — омега поднял на него глаза. В них не было насмешки. Только усталая, почти детская надежда. — Обещаю, — Дотторе легко чмокнул его в нос, а после пальцами свободной руки поддел волнистую прядь. — У тебя, кстати, волосы отросли, не думаешь слегка укоротить? Панталоне не сдержал улыбки.

***

После болезни Ал стал слишком активен. Усадить его к себе в кабинет было той еще ошибкой. Но иначе было совсем никак. Не отпускать же его к Дотторе в лабораторию? Слуги и няньки тоже уставали от несносности малыша, а тому будто бы нравилось их изводить. Маленький хитрец занимался этим словно намеренно — он понимал, что его тут же отнесут к первому доступному поблизости родителю. Вдыхать пыль бумаг намного безопаснее для шестимесячного ребенка, чем дышать ядовитыми парами и наблюдать за порой жестоким происходящим. Из жестокого в кабинете Панталоне — только договоры и легко вводимые повышения налогов. Смысл написанного еще совсем не понятен ребенку, а значит, наверняка тот не испугается. Девятый предвестник бросил взгляд поверх очков на усевшегося малыша в кругу игрушек. Новые игрушки Ал изучал с интересом: осматривал, крутил в непослушных пальчиках и тряс, прислушиваясь к звукам. Темно-синий костюмчик, подаренный Царицей, с благородной вышивкой и белым нежным на ощупь мехом явно не нравился мальчику, но тут Панталоне был непреклонен. Еще одну такую ночь он точно не переживет. Документ на столе был ничем иным, как завещанием. Завещанием очень важного человека, который умер вполне глупо — подавился вином на званом вечере. Еще одна значимая фигура из многих, помогавших Фатуи. Это завещание составил его помощник еще пару лет назад, и условием помощи являлась полная передача всех ресурсов после смерти в казну Снежной. Девятый предвестник открыл ящик в столе и бросил туда бумагу. Ему точно давно пора заняться устранением скопившегося бумажного мусора, потерявшего свою актуальность. Чуть позже он напишет письмо о том, что завещание, по прошению его владельца, прекратило свое действие незадолго до смерти. Посмотреть на то, как бесконечное множество «наследников» будут делить наследство, проливая кровь друг друга… Что может быть интереснее? — Ал? — позвал Панталоне и посмотрел туда, где сидел ребенок. Но того на месте не оказалось. Только кучка брошенных игрушек. — Ал?! Сердце забилось в груди с бешеной силой, дыхание перехватило. В глазах предстала та ночь. Он едва вскочил со стула, но что-то остановило его. Это что-то странное у его ног. Омега посмотрел вниз и увидел, как ребенок уселся на ковре и дергал за ткань его брюк. Ал улыбнулся, словно ничего не произошло. — Вот ты где, Вороненок. Вы с твоим отцом точно сведете меня в могилу раньше времени, — Панталоне нагнулся, чтобы усадить к себе на колени ребенка, который потерял интерес к игрушкам, и теперь отец стал его объектом увлечения. По глазам малыша становится понятно, что ему, конечно же, не стыдно. Еще бы. Девятый предвестник заметил, что мягкий тканевый носочек слегка сполз, и он подтянул его на место. — Бу-бу-бу, — Вороненок застучал ладошками по бумагам на столе. — То есть ты меня напугать решил, чтобы просто похозяйничать у меня на столе? Ал не промах: в силу своего малого тела он потянулся к ручке, которую до этого сжимал в своих пальцах омега. Панталоне упростил малышу задачу и сам поднес к нему заинтересовавший его предмет. На ручке сверху была золотая отделка — возможно, ее блеск и привлек любопытного, словно птенчика, ребенка. Пальчики прикасаются к ручке, а Ал уж слишком внимательно ее рассматривает. Слишком по-умному, слишком сознательно… Разве детям его возраста это свойственно? И из всех ручек на столе он выбрал именно ту, которой совсем недавно омега подписывал документы. У него нет воспоминаний о себе, но есть короткие отрывки о младшем брате… Но даже так он не сомневался, что они вместе с братом вряд ли интересовались всем вокруг, а были лишь кричащими младенцами. — Мгм… — издал задумчивый звук малыш. Панталоне наблюдал за ним. Может, внешне он и был почти его копией — кроме миловидности, конечно, это точно унаследовано от «самого красивого студента» Академии, но умом он явно не в него. Прошло достаточно времени, прежде чем омега успел забыть, что его сын — результат спланированного эксперимента. Жестокого и унизительного. Триумф его проигрыша. Панталоне опустил голову, касаясь носом темной детской макушки. Как для чудовища, Ал пах весьма беззащитно — мылом из лилий калла и молоком. Ничего инородного или опасного. — Рвешься подписывать за меня эти бумажки? — Панталоне заметил, как его сын снова увлекся документами на столе. Алокас чуть повернулся и слушал его так, словно полностью понимал. — Напишешь пару писем? Уверен, у тебя получится лучше, чем у твоего отца. У него отвратительный почерк. Только подпись ставить научился подобающую, представляешь? Вороненок кивнул. Панталоне улыбнулся. Он не сомневался, что с обучением проблем точно не будет. Его сын схватывает всё на лету. Как только научится говорить — не видать ему сна и покоя. Будет без умолку рассказывать об удивительном мире вокруг. Ему безумно хочется увидеть это как можно скорее, но с другой стороны, он страшится этого. Время идет слишком быстро. И успеет ли он устать от неразборчивого лепета, прежде чем малыш скажет свое первое слово? Возможно. А, возможно, и нет. Этого он не знал. Время его сына чуть не оборвалось прошлой ночью. Омега поцеловал малыша в макушку, а тот в ответ лишь сильнее прильнул к нему. Кажется, ему пора закончить начатое.