Здесь нет места для нас

***

— Правее гора Даваманд, окруженная беспрерывным песчаным вихрем. Чем дальше поднимаешься, тем выше риск быть похороненным заживо в песках, — указывает Дотторе, вглядываясь вдаль через бинокль. — Перед нами же гробница Дешрета, заброшенное местечко с кучей ядовитых тварей. Люди, поклоняющиеся Аль-Ахмару, все ещё трепетно охраняют принадлежавшие ему когда-то земли. Туда мы точно не пойдем. Не хочу превратить нашу экскурсию в бойню, посидим здесь, подышим песочком и двинемся обратно? Панталоне поправил белую ткань на голове. В пустыне, земле, нынче принадлежащей Дендро Архонту, царила ужасная, испепеляющая жара, солнце беспощадно пекло, и даже взятый ими крио-кристалл не помогал. Для него, привыкшему к более прохладному климату севера, такая перемена тяжело далась. Он первые дни и глаза сомкнуть не мог. Второму предвестнику ни снега, ни палящее солнце — всё нипочем. Куда Панталоне, простому омеге, до богов? Несмотря на трудности переноса телом таких высоких температур, омега в восторге от путешествия. В студенческие годы ему некогда было путешествовать по древним землям и разрушенным городам. Он думал о том, как удержатся за место и скрыть свой пол. Из-за одного настойчивого в своих правдах ученика, что тянул его за руку, удержаться в Академии так и не удалось. — Сейчас уже никто дальше покинутых храмов экспедиции не отправляет, — продолжает рассказывать учёный, помогая банкиру спуститься по песчаным выступам, лишь отдаленно напоминающим лестницу. — Ты бывал там? — По юности да. Тогда мало кому было интересно, насколько это безопасно. Зато стоит заинтересоваться одному студенту древним механизмом, то всё: «Подверг опасности экспедицию!». — Уверен, их опасения на счёт тебя были не надуманы. — Ах так! — он притягивает к себе омегу. — Не надуманы, значит. — Абсолютно нет. Второй предвестник поправил капюшон на нем, а затем быстро чмокнул в нос, так по-детски и ребячески, что Девятому предвестнику не оставалось ничего, как застыть в изумлении. Время идет, а кто-то по-прежнему ведет себя как идиот. Воздух в пустыне был горяч, но от видов чего-то первозданного, полностью под властью природы, хотелось кричать от восторга. Панталоне не жалел, что согласился на небольшую вылазку. Кабинетная пыль уже успела осточертеть до такой степени, что как только Дотторе намекнул на совместное путешествие, то он без привычных пререканий согласился. Смена места и облика, кажется, крайне положительно на него влияла. Любая выходка неугомонного Второго предвестника легко сходила тому с рук. Возвращаясь в торговый городок, граничащий между живописным растительным разнообразием и песчаными барханами, им по пути встретились местные разбойники. — Убьем их сразу или повеселимся? — шепчет ему Дотторе, а в красных глазах искрятся азартные огоньки. Словно тот и ждал, чтобы пролить кровь на песок. — Кто-то обещал, что мы успеем на праздник… — слегка капризно ответил Панталоне. Похождения по пескам вымотали его, и он хотел поскорее оказаться в городе. Песчинки, что забрались в походные ботинки, неприятно впивались в лодыжки. — Чуть-чуть опоздаем, только погляди, сколько у них припасов. Моя роза не хочет застать рассвет среди песков? Звучало не сильно привлекательно. Панталоне привык к полнейшему комфорту. Одно дело — горы или прохладный пустырь, но долина с раскаленным песком. Да и ночевать в диких условиях не то чтобы ему по душе, но так уж и быть. Новые ощущения полезны. — Хорошо. Что двум предвестникам Фатуи какие-то пустынные разбойники? Смена облика намеренно ввела этих людей в заблуждение. Думали напасть на заблудших студентов, а нарвались на бывалых убийц. Не повезло. Панталоне протирал клинок найденной тканью, пока его партнер по путешествию наслаждался поиском чего-нибудь интересного в пожитках разбойников. Как ворон, в поисках чего-то блестящего и интересного для своего гнезда. — Так их и оставим? — омега кивает в сторону истекающих кровью тел. Алая жидкость медленно утопала в песках, создавая необычайно красивую картину. — Хочешь устроить им пышные проводы? — Дотторе отбрасывает какую-то вещь с нескрываемым отвращением на лице. — Это пустыня, суровое местечко, тот, кто сгинул здесь, идет на корм пескам… или стервятникам. — Суровое местечко? — Да, моя роза. Но тебе повезло. Я родился в пустыне, и мне она не страшна, — альфа складывает все в странного вида рюкзак и закидывает его на плечо. — Этого вполне хватит для одной ночевки. Пойдем? Не думаю, что такой привереда как ты согласится ночевать среди такой необщительной компании. Заберемся-ка на вон ту гору. Панталоне последовал за Дотторе ленивой и неспешной походкой. — Тьфу-тьфу! — Всё нормально? — спрашивает Панталоне, поправляя ткань на голове, что немного сдвинул горячий ветер пустыни. — Да… Блять, да сколько можно! — выругался Дотторе, повернувшись к нему. — Как ты с этим живешь-то? Панталоне сначала не понял, о чем речь, а когда Дотторе приподнял кудрявую прядь, что вместе с остальными лезла прямо в лицо, то остановился и усмехнулся. Омега уже и забыл, что ученый по молодости, как и он сам, мучился с вечно неукладывающимися кудряшками. — Это они у тебя ещё короткие. Не расстраивайся, хочешь, косы научу заплетать? — смеется банкир, а ученому напротив него ни капли не смешно, но он все же запоздало улыбается. — Спасибо, дорогой, но у меня есть вариант получше. Второй предвестник достает нож. — Эй! — Что? — спрашивает альфа, омега же равняется с ним и останавливает его руку. — Они довольно симпатичные… И я не хочу мучиться в одиночестве. — Хах, ладно, так уж и быть! С возвышения, куда они забрались, виды были не такими живописными. Каменный столп с приплюснутым верхом закрывал вид на гордость падшего народа, служил препятствием для песчаных ветров и отбрасывал приятную тень. В тенечек и уселся Панталоне, вертя в руках кинжал, пока его спутник выстраивал им убежище на ночь. Горло ужасно сушило, и даже фляга с водой, отнятая у разбойников, никак не помогала унять эту сухость. — Помочь не хочешь? — Мне же повезло. Со мной сам уроженец пустынь. Что мне, глупой розе из каменной долины, знать о самом простом лагере? — веселился Девятый предвестник, наблюдая за тем, как кто-то уж слишком разговорчивый корячится над устройством временного убежища. — Ладно, ладно, — Дотторе оставляет навес в покое и поправляет спадающую с одного плеча накидку. Приблизившись к нему и опустившись на корточки, он снова надевает на его голову капюшон. Напоследок же играется с короткой кудрявой прядью, заправив её за ухо. — Сиди в теньке, не завянь только. — Постараюсь. В тишине, перебиваемой далекими криками хищных птиц и обустройством лагеря альфой, они просидели недолго. Панталоне наслаждался жарким воздухом и вглядывался в песок, чьи песчинки разносили короткие порывы ветра. Ветер, словно странный художник, наносил резкие мазки на холст. — Чуть севернее отсюда находилась ещё одна деревня, — сказал Дотторе, копаясь в песке. — Теперь там одни пески, но когда-то это был важный перевалочный пункт для торговцев. — Дай угадаю. Проводил там эксперименты, и тебя с факелами и вилами прогнали оттуда? — Ох, нет, своей впечатляющей деятельностью я стал заниматься гораздо позже. Я там родился, — сказал Дотторе, а Панталоне от вброшенной словно невзначай фразы от удивления чуть не выронил флягу. Любопытство заиграло в нем со странной силой, но Второй предвестник словно почувствовал эту перемену и перевел разговор в совершенно иное русло: — Наш скромный лагерь закончен. Готов к самой незабываемой ночи в своей жизни? Ночь омега мало запомнил, ему от усталости невыносимо хотелось спать, и, оставив альфу наслаждаться теплом костра, он спрятался в ветхую палатку, там и уснул. Утро наступило совсем неожиданно. Панталоне просыпается, переворачиваясь на бок. Что его разбудило? Рассвет или непривычная звенящая тишина? Выбравшись из чужих рук, в объятиях которых нежился с удовольствием, Девятый предвестник расправляет смятую одежду на себе. Руки случайно касаются едва ощутимого шрама на животе. Интересно, как поживает малыш там, во дворце? Он надеялся, что бедный ребенок не заметит их отсутствия. Только привык к кому-то определенному и опять один. Он откинул полог палатки и сделал глубокий вдох. Воздух совсем отличался от того, которым омега дышал днем. Свежее и яснее. Все, что было до этого, — запах звериной шерсти, спокойное дыхание прямо в шею — перестало существовать. Босые ступни проваливаются в теплые песчинки. Он идет дальше, наслаждаясь ласкающим ветром. Небо над головой было еще глубоким, насыщенно фиолетовым, словно дорогой, излюбленный им бархат. На нем же россыпью драгоценных камней не желали гаснуть звезды. Панталоне шагает вперед, туда, где на краю открывался чарующий вид вдаль. За пирамидой, у самого горизонта, пурпурный начал выцветать, истончаться, превращаться в блеклый сиреневый. Там, где линия неба касалась земли, полыхал алый огонь. Рассвет. Множество песчинок превращалось в раскаленные угли, тлеющие пожаром. Не в силах совладать с этой красотой, он уселся на песок. Сидел и смотрел на то, как медленно уходила ночная пора, уступая дневной жаре. Панталоне ощутил странное чувство — словно он любовался не просто концом мира, а самой важной частью истории. Он, простой человек, стал свидетелем чего-то большего. Перед ним прекрасная пустыня, затаившая дыхание между ночью и днем. — Твой внутренний любитель прекрасного доволен? — позади него устраивается Дотторе и едва не мурчит ему в ухо. Панталоне не заметил, как оказался в объятиях, но, впрочем, он даже не был против. Все тело содрогается от короткого поцелуя за ухом. Чувство восторга переплелось с ощущением от нежности, которую он получал от альфы. — Это великолепно. Очень красиво. — Люблю это в тебе. От этих слов омега замирает. Вот так просто произнес это драгоценное «люблю», и даже голос не дрогнул. Правда, монстр воплоти. Панталоне вглядывается в свои ладони. Любить — недоступное чувство в их жестоком мире, и нельзя разбрасываться этим так легко. Объяснить это безумцу — невыполнимая задача. Может, дело в ином? Ему проще объяснять все чужим безумием, но безумцы или те, кого так принято называть, совсем другие. Столько лет они вместе, но, кажется, сейчас, в этом месте первозданности, он наконец-то осознал то, чего не понимал. Так легко говорить о матери, о семье, о любви, о месте, в котором родился, может только тот, кто не понимает силы этих слов. Как ребенок, что услышал какие-то слова, но совсем не знает их значения. — Любишь? — Ты находишь красоту в вещах, которые слишком просты. Смотришь на эту бездушную оболочку неба и говоришь, какая она красивая. Не думая о том, что прячется за ней, — выдыхает Дотторе прямо ему в шею. — Кажется… За столько лет я совсем разучился наслаждаться простыми вещами. Помнится, много лет назад, от восторга первой экспедиции спать не мог. Смотрел и смотрел, пока от усталости не засыпал прямо под открытым небом. Слишком искренне, слишком… Тут Панталоне понимает. Что, если бы Дендро Архонт не была так слаба? Что, если бы одно из начинаний Дотторе одобрили? Его бы не изгнали. Может, альфа стал бы великим ученым. Сам омега смог спокойно доучиться и дал бы шанс этому придурку… Возможно, если бы тот постарался, проявил настойчивость… Несмотря на все трудности юности, они жили бы обычной жизнью. Стали бы учеными и путешествовали по всей Сумеру, разыскивая остатки бывшей цивилизации. Молодые и полные энтузиазма. Обвенчались бы в какой-нибудь заброшенной деревушке. Он писал трепетные письма брату, обещая приехать домой к празднику. Даже не имея глаза бога, прожили короткую, но счастливую жизнь. Их запомнили бы как великих мудрецов, а их дети, как и родители, посвятили бы жизнь науке. Будущее, которому не суждено было сбыться. Когда солнце появилось из-за горизонта, они покинули пределы пустыни. На пороге торгового городка Панталоне обернулся напоследок, разглядывая пустыню. Ветер продолжал разносить песок из стороны в сторону. Этот ветер вместе с песчинками уносил его мечты. Путь до главного города был неблизким. Минув зеленые просторы, они прибыли прямо в разгар праздника. Густой, терпкий аромат, смешанный с дымом благовоний, был первым, что встретил путников. Площадь, рынок и подъем к Академии усеяны благоухающими цветами. На его голову опустился венок. Панталоне замер, глядя на искренне улыбающегося Дотторе, что, как ребенок, радовался сделанной шалости. Фиолетовые лепестки разносил свежий, прохладный воздух, площадь утопала в веселье, цветах и громких песнях. Он видит алые глаза и улыбку, странное и необъяснимое чувство толкает его вперед. Падая в объятия, он тянется к губам, ощущая до одури опьяняющее счастье. Панталоне отстраняется от чужих губ, смеется так беззаботно и легко. В стороне от них началась праздничная церемония. Большая, украшенная тканью и цветами карета начала свой ход. Но двоим предвестникам, укрывающимся в тени и друг в друге, это совсем было неинтересно.

***

Чашка чая опускается на стол. Рука заботливо пододвигает сахарницу и кладет ложечку. Всхлипы прекращаются, когда Панталоне заботливо сжимает руку девушки. Настенные часы отстукивают свой ритм. — Господин… — Ш-ш-ш, ничего не говори… Твоя боль мне понятна. Я постараюсь сделать все возможное, — заверяет бывшую служанку Панталоне, позволяя доверчивой улыбке появиться на своем лице. — Спасибо-спасибо, Ваше Сиятельство, вы так добры! Он провожает бедняжку до двери. У дверей омега уже позволил с ужасом взглянуть на изуродовавшее шрам лицо. В нем просыпается странное сочувствие. Все его шрамы скрыты под плотной тканью одежд, а она вынуждена избегать зеркал. Бежать от своего взгляда всю жизнь… Когда-то в порыве злости и отчаяния омега напал на беззащитную девушку, благо та умерла. Он милосердно закончил начатое. Девятый предвестник зачеркивает имя в списке. На сегодня он закончил. Непривычно рано для такого ответственного человека, как он. — Добрый день. Как поживает привередливый птенчик? — омега приветствует слуг и нянек, что ухаживали за ребенком, пока его родители были заняты своими делами. Шестимесячный малыш, который заметно подрос, и детский пушок на голове сменился темноватыми кудряшками, на руках у женщины издал громкий, похожий на карканье звук, и активно замахал звенящей игрушкой в ручке. — Ваше Сиятельство. Он как раз только проснулся. — Хорошо, — принимает ребенка в свои руки Панталоне, а тот с рвением тянется к нему. — Оставьте нас. Слуги покидают детскую, оставляя омегу с малышом наедине. Панталоне прижимает к себе маленькое тельце и гладит по спинке, стараясь передать все тепло и заботу. Скажи ему кто-то годы назад, что он с любовью будет обнимать рожденного из своего чрева малыша, омега бы громко рассмеялся. Увы, люди хоть и думают, что властны над своей судьбой, но это скорее заблуждение. С каждым днем их связь крепла, и он мог с этим бороться. Однако очень устал, любовь этого невинного малыша слишком маняща. Его не использовали. Его просто любили, потому что и всё. — Мне доложили, что твой отец прохлаждается в кабинете. Не хочешь его навестить, птенчик? — Ар-ар, бу… — Буду считать это за согласие. Кое-кто тоже забывает, что он родитель… Вот и напомним ему. Малыш затряс игрушкой. Панталоне, крепче обхватив ребенка, двинулся в коридор, а там до двери, за которой должен отсиживаться ученый. Без стука он заходит в теплый кабинет, а малыш, решив обозначать их приход, звенит игрушкой. Ну хоть у кого-то из них проявляются манеры! — Вороненок, посмотри, вот здесь твой отец прохлаждается. Представляешь? Ему еще за это платят, — Панталоне воркует с ребенком, который словно понимает его и кивает в ответ. — Я вообще-то здесь работаю. И за вчера… — Дотторе судорожно стал искать что-то на столе, а когда нашел, то демонстративно замахал листком с кривобокими буквами. — Целых пол отчёта написал! — Целых пол отчёта? Кошмар, Ал, погляди, он еще не стесняется своего безделья! — Девятый предвестник ласково чмокает малыша в его маленький носик. — Не волнуйся, это не заразно… — Вот какого ты обо мне мнения? — Дотторе оставляет работу и быстро подходит к ним. — Растишь себе союзника? Так нельзя! У меня чуткое сердце, и оно разобьется! — Оно у тебя есть? — Есть, конечно! Год назад, когда Дотторе уничтожил его, когда довел до грани безумия, толкнув его туда, он мог дать точный ответ — нет. Сейчас же, с каждым днем, этот альфа подвергал его веру в чистое зло под сомнение, и он не мог ответить. Казалось, что даже у такого человека есть сердце, правда, совершенно иное…