Dionaea

POV Стаса

Он стоял и плакал, а я вдруг совсем растерялся и не знал, что делать. Он вытирал слёзы рукавами своей потёртой красной кофты, которая в свете фонарей казалась уж очень яркой, да так, что слепила глаза. Я услышал, как полицейские зашумели в нашу сторону. «Не дело» — я схватил его за руку и повёл в переулок, подальше от света и лишних глаз.       — Пойдём скорее, — я начинал беспокоиться, и нервные импульсы проходились по телу, я дёрнул плечом, отмахиваясь.       Под руку попался какой-то переулок, грязная будка, я спрятал парня за ней. Вот он стоит, измазанный весь, щёки красные, горят, как светофор, под глазами синяки и сам худощавый, того гляди ветер сдует. «Еблан, раз не ест нормально». Плачет, прям воет навзрыд, размазал и грязь, и сопли и слезы на лице, ах какая солянка. «В блевотине, хорошо, не измазался… Что ж сказать-то ему?.. Надо же что-то сказать? Люди же обычно так поступают? Что ж за пиздоблядство…» Я хмурился, не мог вспомнить, меня это начинало подзаебывать: своя тупость и какая-то беспомощность. «А похер, в принципе, главное, чтоб от сердца!»       — Паш, ну, — я нахмурился; никогда в жизни мне не приходилось говорить каких-то успокаивающих фраз, Дима как-то сам справлялся, не приходил ко мне… Или это я друг хуёвый? — Я рядом, и никто тебя не обидит, — я неловко и аккуратно обнял его за плечи: они дрожали и подпрыгивали, задавая какой-то безумный ритм; я придвинул его ближе к себе, — ты очень хороший, не вини себя ни в чем, ты очень старался, — «Это же так делается? Как в фильмах там. Ещё поцелуй в лобик, блять, до полный картины. Всё ж нормально? Можно мне потом оценку услуг от одного до десяти? На будущее». Я подавлял нервные смешки. Пашка был горячий, словно парень поймал температуру под сорок. Его трясло в плаче и рыданиях, он всё никак не мог набрать воздуха в грудь. «Бля, задохнется так и помрет, задохлик. Вот сколько храбрился и бахвалился… Лишь бы на руках не помер. Надо как-то ласково это делать? Как с сигаретой в дождь, чтоб не сломалась. Это мы умеем». Я положил свою холодную ладонь ему на растрепанную макушку и погладил слегка ощутимыми касаниями. «Ох блять, что мне с ним делать?! Все нормально сейчас? Я все по-человечески делаю?»       Тут Паша как пустил длинную, протяжную и жа-а-алобную такую ноту. «По второму кругу пошёл, понятно…» Мокрый весь, лишь бы не простудился. «Ох бля!» — это Пашка схватился за мою куртку, вцепился так, будто он падает куда. Господни яйца, я сам обосрался. «Всё хорошо, ну, давай, тише». — и сам не понял, я это сам себе и своим натянутым нервам, или ему «Что ж делать-то, бля?..»       Я терзался сомнениями, поступаю ли правильно; тревогой, делаю ли я то, что ему нужно сейчас; помогаю ли я ему сейчас? И все эти чувства шли в ногу с раздражением, потому что я чувствовал себя максимально дискомфортно в таком близком контакте. Ещё и слова выбирать надо было, и это уже злило. Все, что произошло с Пашей — это ужасно, особенно учитывая его впечатлительность, но я-то в порядке! Ну я не падал с десятиэтажки… «Но короче! Может ну… Хватит уже?» — я наклонил голову, разглядывая вихры на его макушке. Вихри не считали, что хватит. Его плач брал за душу, выбивая меня из привычного привычного равновесия. Как будто щенка режут. Пашка плакал надрывисто, обрывая голосовые связки, а потом скулил, словно побитый, и мои глаза щипало, а уши резало неприятными тональностями. Я нервничал и волновался, мне было сложно скрыть это, и у меня то непроизвольно дергались, то руки, то голова. И я сердился, на всю эту ситуацию, на весь мир и на Пашу, что он такой эмоциональный, и на себя, что я как тряпка, не могу его поддержать нормально. Ну не люблю я вот это! А он просто плакал, видимо впервые за очень долгое время, иначе это не было так долго, с такой болью, и он точно бы не стал плакать передо мной, я-то со своей рожей его только пугаю, хах. А тут вон оно как. «Нет, ну пиздец, товарищи» — я поборол желания почесать его за ухом, как собаку, съязвив.       Вдруг он поднял на меня красные, мокрые глаза, в которых отразились тусклые фонари, свет которых сюда еле попадал и преломлялся в каплях слез. «Ебануться» — Я вздрогнул. Его взгляд что-то выражал, спрашивал, но я не понимал, да и не был уверен, что он спрашивал меня. «Мы в кино. Надо какую-то такую фразу сейчас! Только чтобы искренне.»       — Я буду рядом с тобой столько, сколько тебе это необходимо, — я прошептал так, чтобы услышал только он, и чтобы самому не поверить в эти слова, иначе у меня совсем с этим парнем крыша поедет, и я надеялся, что это было хоть отдаленно похоже на то, что он хотел услышать. Мою голову вдруг пронзила легкая боль и в памяти предстала мягкая улыбка красивой женщины. Кажется, когда-то давно мне тоже так говорили. Стало тоскливо. А он снова уткнулся в меня, скуля что-то и пытаясь набрать в грудь воздуха. «Прокатило, фух… Давай, малой, замерзнем тут вдвоём».       Всё это время, пока он плакал, я вспоминал его маленьким в дет. доме. Вечно взъерошенный, обязательно найдётся пятно на футболке или дырка, а бывало и комбо. Тогда, считай, день удался. Нелюдимый, но очень желающий новых знакомств, он вечно подходил ко всем с намерением поиграть, но он был слишком активным и шумным, или по-другому — ёбнутым — желая повеселиться от души, но его прогоняли, и он уходил сидел один на стульчике возле окна и потом долго-долго смотрел на качающиеся ветки. Я тогда ещё думал, что он вынашивал какой-то план мести. Но нет. Как только кого-то маленького обижали, он первый кидался защищать, даже если ему прилетало похуже, чем тем, кого, собственно, и обижали. Я тогда с ним не разговаривал. Да я, по сути, ни с кем тогда не разговаривал. Но был момент, когда мы сидели рядом на стульчиках у окна, и практически целый день смотрели на качающиеся ветки и плывущие облака. Мне нравилось единение в молчании. Мой стульчик был мне маленький, и я неуклюже подгибал колени, а его был слишком большой, и он еле доставал мысками до пола.       Я не знаю, сколько мы так стояли, но у меня уже замерзли икры, а про него я вообще молчу. Всхлипы стихли. Он продолжал только неровно выдыхать и поскуливать еле-еле. Вот Пашка отстранился, не осмеливаясь поднять голову. Он недовольно и виновато смотрел на мою куртку.       — Прости, — еле слышно прошептал. Вот блин, нашёл о чём волноваться, чудной. Хотя стоило бы поволноваться мне. Если за ночь не высохнет, есть шанс простыть завтра.       — Да ничего, отстирается, — я дёрнул плечами, нервозность вернулась ко мне как только появилась необходимость разговаривать. До сих пор не избавился от этого неприятного чувства, — пойдём, а то уже поздно совсем, — он лишь кивнул в ответ, и я понял, что ему сейчас вообще всё равно на всё, лишь бы этот день кончился. Ну, лучше он будет под моим присмотром, чем в одиночестве. «Если вешаться, то вдвоём!» Я взял его за руку, она была горячей и мокрой, рукава кофты тоже, но они уже заморозились и, кажется, даже покрылись инеем. Сентябрь стремительно холодал.       Мы шли сквозь мелкие улочки, где людей поменьше и потише. Пашка всю дорогу смотрел под ноги и изучал асфальт. Я держался, чтобы не съязвить, интересно ли ему. Поводов не было, а колкая натура рвалась наружу. Минут десять и мы уже стояли у дверей моего подъезда.        — М, ну, вот, — я нервно хрустнул пальцами. Я не мог смотреть в глаза от какого тревожного волнения, и хотелось прохрустеть всем телом, чтобы избавиться от лишнего напряжения, — не очень просторно и может не очень уютно, но… — Паша поднял на меня удивленный взгляд, и выглядел он как побитый клоун. Глаза круглые и сверкающие от слез, нос краснющий, как у деда мороза, и на щеках грязь откуда-то; чумной какой-то, — ну, ты так и не сказал, где живешь, так что я подумал, что тебе будет лучше остаться у меня эту ночь. Или отвезти тебя домой? — Я постарался вложить в голос как можно больше осторожности и тепла, что давалось уже с большим трудом. Хотелось просто помолчать и послушать музыку. Но если он скажет — я его бы его сейчас и на край света отвел, лишь бы он снова был чудной и кидался своими язвительными фразами, и руки болтались в разные стороны, как на веревочках, и я смотрел на него и думал «во ебанько». А не вот это унылое ебало.       — Нет, мать волноваться будет. Лучше у тебя останусь, если ты не против, — тихий, как мышь, помялся и неловко почесал за ухом.       — Не против. Проходи, первый этаж, налево, — я легко улыбнулся ему, и какая-то сильная нервозность пронзила меня, я дернулся и проморгался. «Фух, бля» — и открыл ему обшарпанную дверь в не менее обшарпанный подъезд, а дальше всё словно в каком-то тумане. И хоть все было смутно и сумбурно, потом, вспоминая этот вечер, я бы мог пересказать все до последнего его вздоха, повторив интонацию, как будто только что её услышал.

***

      Я открыл дверь и в нос ударил запах родного дома. Знакомый мрак, затем щелчок и прихожую озарил тусклый жёлтый свет. Я не очень светолюбивый. Пашка замер передо мной, но я настойчиво постарался втиснуться в свою любимую квартирку. Он шагнул дальше. Неловкий, переминающийся с ноги на ногу. Пока я раздевался, он осматривался. «Да чего тут осматривать-то» — я мысленно буркнул. Но видимо ему было интересно. Куртка отправилась на крючок, а кроссы я приткнул под полку. Паша слегка замешкался, но тоже скоро избавился от обуви, а потом глаза его слегка округлились и пробрели растерянное выражение — в руках он мял шарф.       — Ты на крючок его повесь, — я кивнул ему на пустые крючки, и ещё немного сдвинул свою обувь ногой ближе к стене. Как его обойти-то? «Что вот с ним теперь делать?» На меня вдруг накатило осознание, что я считай приволок бездомного и блохастого щенка в дом, и абсолютно не знаю, что с ним делать. Как лечить, чем кормить, что с ним вообще делать. Мне стало нервно и неуютно, я даже толком не знал, как к нему подойти и что сказать. Это вызывало во мне некоторое раздражение. Да и сам он, небось, тоже в ахуе. Пришёл к левому парню в гости весь чумазый и побитый, заплаканный, слабый и уязвимый. Как-то язык за зубами надо теперь держать, что ли… «Бесит бля…» Я потоптался на месте. Хотелось пнуть что-нибудь. «Надо бы быть поспокойнее.»       — Туалет, ванная там, — я махнул рукой в сторону коридора направо, где был санузел. Пашка же кивнул и повесил шарф на крючок. Я прошёл сразу на кухню, оставляя его наедине с самим собой. Хотелось бахнуть энергоса. И кофе. Я только сейчас как-то начинал осознавать, что произошло. Мишке хуево. Кто-то столкнул его. Побил. Этот тоже суицидник. Вот занесло его. И меня туда же! Теперь этот весь зареванный у меня дома. Я покосился на коридор. Не шумит. Можно постоять и выдохнуть. «Бляяяяя…» — я дернул плечом от нервного импульса. Я итак дерганный, а взял на свою голову ещё вот это чумное недоразумение. «Надеюсь он в ванной не утопиться…» Вода все лилась и лилась. «Мда.» — я прошёл неслышно в комнату и взял полотенце с запасной одеждой, что-то из старого, но приличного. Вода все лилась. «Мне тут утопленники не нужны!» — я заявился в проеме. Потерянный, бледный, глаза ошалелые. Ну да. Считай дважды смерти в глаза посмотрел, будешь тут в адеквате. Я снова дернул плечом. «Что ж такое… Афобазольчика что ли снова попить?»       — Я это… Полотенце принес. И одежду, — говорить не хотелось, уже и так всякого наговорил сегодня, герой херов. И странно ещё так было видеть кого-то дома. В своей берлоге. Тут только Дима бывал, да и то ему тут не нравится. Как это… А! «Заброшенная теплица» — вот как он мою квартиру называл. А тут вот это ошалелое испуганное нечто, даже по имени его называть все не приноровлюсь. Даже у себя в голове! Вот это верх нелюдимости… «Я сам тебя боюсь, придурок, что мне делать-то с тобой…», — Короче футболку тебе с шортами нарыл, переоденешься, — смотрит на меня, не понимает пока что, — А твое постирать надо. Ну, чтобы вот так, — я осмотрел его помятый и измазанный вид. Где-то подсохшие капли рвоты, какая-то грязь, слезы. Мда, Ван Гог писал, — не ходить.       О-о-очень медленно мне кивнули. Славно. Как только я скинул вещи, тут же ушёл разливать чай. «Ёбанные качели, что мне вот с этим… Так, ну, сейчас он помоется, даст бог не утопится. А утопиться — прикопаю, что уж… Не, нельзя так. Дима говорил, надо быть человечнее. Если бы ещё какие-то инструкции к этому прилагались, было бы славно. А их нет, и всё. И я тупой как пробка. Раздражённый серый волк. Как там меня этот придурок ещё называл. Ргх!» Я снова дёрнул плечом и хрустнул локтями. «Фу, блять, как неприятно это все! И бесит.» Я тряс руками, пытаясь уменьшить напряжение. Но как-то это был дурацкий способ. «Надо накормить ещё. И спать положить. Все как в сказках. Только у нас дарк фэнтези какое-то сраное».       Я налил воду в чайник и поставил на плиту, зажег маленькую конфорку и сделал газ на минимум. «Пока он помоется, я чайников десять вскипятить успею». Я встал рядом с плитой, облокотился поясницей о кухонную тумбочку, погрузившись в мысли. Не сказать, что они были радостными или грустными. Просто мысли… О том, какие завтра пары, что нужно готовить, что же будет завтра на концерте, раз Цветков… Что будет с этим ебалаем? Надо Диме написать. И только я взялся за телефон, руки тут же дрогнули, и я чуть не выронил его. Снова. «Блядство» — подумал и замер, — «А Диме-то что писать? Приютил у себя парня, который нашёл своего друга еле живого на заброшке, прикинь? А у тебя как дела? Ну что за убожество», — я откинул телефон в дальний угол стола.       Так я простоял где-то с пол часа, успев и напрячься, и взбеситься, и успокоиться, и размять кулаки, и пальцы, и хрустнуть всем подряд. Чайник давно скипел, но я все равно поставил его ещё подогреваться. Хотелось курить, но я боялся оставить этого чумного одного, вдруг утопиться. Или повеситься. «Мне такой радости не надо» — я дернул плечом и услышал, как открывается дверь в ванну с легким привычным скрипом. Я выдохнул — живой. Слава богу. То есть мне, хах. Я тут же взял кружки и понёс на стол, оборачиваясь на него. — Намылся, — я скорее подтвердил себе и ему, возвращаясь в реальность. Он стоял в проходе, неловко переминаясь, вылупив на меня свои глазенки, опухшие и словно стеклянные. Чистый и взлохмаченный, в моих огромных шмотках, которые просто висели на нем, пряча худое тело; этот чудаковатый парень был похож на вымытого щенка, взъерошенного и все ещё напуганного. «Жалкое зрелище» — я хмыкнул про себя, — «А сколько бравады-то в универе». — Я тут чай решил сделать. Вроде так принято, — пробубнил под нос, отстраняясь от стола и указывая ему на табуретку. Только Димка у меня и чаёвничал, да и то, он тут себя как дома чувствовал и сам по всем ящикам лазал, ещё любил на стол залезть и закурить прям на кухне. Невоспитанное неблагодарное чудище. Тут вдруг это лохматое недоразумение что-то сказало, но я услышал лишь тихое «спасибо», когда он приземлялся на табурет в углу комнаты.       Я подвинул ему кружку. Он уставился в окно. Я пока не решался садиться. Потом перевел взгляд на подоконник, проходясь глазами по всем своим растениям. «Вроде все в порядке. Потом надо будет полить всех, а на следующих выходных ещё удобрения подсыпать». Я снова украдкой посмотрел на своего гостя. Тот упорно не смотрел на меня в ответ. «Конечно, ветки всегда интереснее» — съязвил у себя в голове. — А это… типа твоя хата? — Он наконец тихо подал голос, осматривая кухню полностью, медленно обводя ее взглядом. — Типа государственная, — я дернул плечом. Хотел бы я полностью назвать её своей. Но это было больше похоже на то, что можно назвать «домом», — Отдали после совершеннолетия, — я достал из верхнего шкафа заварку, и рассыпал ее по кружкам. Потом взял чайник прихваткой. Ручка грела и сквозь нее. Я налил кипяток в обе кружки, меня слегка ошпарило мелкими каплями, но я не обратил на это внимание, — Я ж детдомовский, — бросил невзначай и покосился на него. «Ну дела!» — усмехнулся про себя. Его лицо сначала вытянулось, глаза широко распахнулись, потом запустились, видимо, какие-то мыслительные процессы, он нахмурился, сведя брови вместе, а потом они встали домиком, а глаза он опустил в стол, видимо, расстроившись. «Ван Гог писал» — снова хмыкнул, — Хавать особо нечего, но могу хлеб сахаром посыпать. Если к чаю там надо, — руки дрогнули от воспоминаний, и чайник, который я почти поставил, неловко взбрыкнулся. «А ну тихо!» — Не надо, — отозвался парень и помотал головой.       Он обвил кружку пальцами с поломанными ногтями, греясь. Я сел напротив, уставился в чайную гладь. Чаинки мерно всплывали и тонули, толкаясь. Он поднял кружку и отпил чуть-чуть, предварительно подув. «Угловатый какой» — этот парень был словно неудачно вырезанной скульптурой грубой рукой мастера, который ещё и забросил это дело на пол пути, видимо, разочаровавшись в своих силах. Я молчал, и он молчал. Я выдохнул мерно и спокойно, чувствуя умиротворения и наконец наслаждаясь тишиной. Он дышал шумно и глубоко. Я отпустил ситуацию и позволил плечам расслабленно опуститься и уставился на свои растения, погружаясь в мерный поток мыслей, ощущая горячий чай, который ехидно обжигал кончик языка.       Но недолго мне выдалось насладиться спокойствием, я заметил, как этот щенок начал мелко дрожать, его дыхание прерывалось, взгляд стал обеспокоенный, а глаза то и дело бегали в разные стороны. «Ну вашу ж…» — Эй, с ним все хорошо будет, — я взглянул на него и жалость кольнула сердце. «Забитое чучело», — Ну, — я наклонил голову на бок, — Мы сделали все, что могли, — он уставился на меня исподлобья, но не зло, а с испугом и недоверием, совсем не таким взглядом, с каким он падал с карниза, и совсем не таким, как в коридоре университета. «Всю жизнь ершился, а сейчас… Эх, недоразумение» — даже раздражение уступило место некоторому умилению его дикой и колючей натуры. Я чуть улыбнулся глазами, вспоминая, как он накануне выбивался у меня из рук в мед кабинете. Он слегка кивнул мне, и я решив, что моя миссия выполнена, снова уткнул нос в чай.       «Я сейчас так прокачаю навыки общения, что Дима ахует в следующий раз. Или я просто закроюсь на пол недели, заебался уже говорить» — я дернул ногой. Он тоже сделал глоток, не замечая, как проглатывает несчастные кораблики-чаинки. Я вдруг вспомнил кое-что. — Не против, если я ещё и свои вещи к твоим постирать закину? — он взглянул мне прямо в глаза и меня током ударило, аж плечо дернулось. Я чуть не подскочил, но вместо этого спокойно поднялся из-за стола, вливая в себя остатки чая. Не глядя на него и пребывая больше в своих мыслях, я протянул руку, чтобы взять и его опустевшую кружку. Неожиданно я почувствовал что-то холодное. На контрасте с все ещё горячей посудой, это выдернуло меня из глубин сознания и я заметил, как случайно коснулся его пальцев, введя его в некоторое оцепенение. «О» — только пронеслось у меня в голове. Я сам не знал, как на это реагировать и лишь разглядывал парня, наблюдая как изменялось его лицо. Словив мой взгляд, он тут же заволновался, подобрался и отдернул руку, будто ошпарился и затараторил, его взгляд заметался, и он по привычке потянул руку к затылку, пытаясь съежиться. «О» — что-то внутри поменялось и почувствовал и какую-то тяжесть и легкость одновременно, как будто вмиг ощутил вес всех своих внутренних органов. — Это ведь твои вещи, твоя квартира, чего меня-то… — Я и не заметил, как вскинул удивленно брови в немом вопросе, он же, отследив это, так же быстро стих, как завелся, — Спрашивать меня-то зачем, я ж тут, ну, того… — он отвернулся к окну, разглядывая угол подоконника, начесывая затылок от неловкости. Я держался, давя в себе смешки. «Ну дурной!»       Он же отодвинул от себя кружку, которую я так и не решился взять, и снова уставился на мои растения, видимо, безуспешно пытался слиться с интерьером. Я лишь дернул плечом, прогоняя и свои ощущения, и забывая об этом странном инциденте. Хотя, если быть откровенным, весь этот вечер был странным от начала и до конца, и ничего в нем было нормального и обычного, все выбивало из колеи, и заставляло меня ощущать нервозность даже кончиками пальцев на ногах. Зашумела вода, я помыл кружки на автомате, уже отставлял их, как мой гость снова подал голос: — Давай я сделаю что-нибудь, — он встал, опасливо касаясь пола, все ещё не избавившись от своей угловатой неловкости. — Да сиди, — я небрежно вытирал руки. Вот такое неловкое нечто на моей обшарпанной и тихой кухне вписывался как нельзя кстати, в отличие от шумного и вечно галдящего Димы, после которого хоть генеральную уборку делай — не поможет. От такой мысли нервный импульс прошиб позвоночник и я непроизвольно хрустнул шеей, — Не будешь же ты в моих грязных шмотках копаться, — я повесил полотенце и развернулся к нему, — Можешь это, в комнату пойти. Там делать особо нечего, но на диване вроде удобнее сидеть, чем на табуретке. Хотя тебе виднее, — я хмыкнукнул. Мало ли какие у него вкусы. Он снова кивнул мне рассеяно и потупил взгляд, болванчиком пошёл в коридор. И я шагнул туда же. Вот мы и застряли в проходе.       Тускло светила кухонная люстра, пожелтевшие старые обои, растрепанная макушка щекочет мне нос, а ее хозяин переминается с ноги на ногу, безуспешно пытаясь уступить мне. «Да чтоб тебя, денься уже куда-нибудь!» — я шагаю назад, и он тоже. Я вперед — и он тоже. И вот я упёрся лопатками в стену, ее угол врезался в мое правое плечо, он же прижался спиной к стене, которая заставила его выпрямиться, и он поднял голову, чтобы не лезть волосами мне в лицо. Зрачки расширились, он поджал губы и отвел взгляд. Брови сходились на переносице и слегка подрагивали. «Чумной». Мне показалось, он даже перестал дышать. Нервно сглотнул. От него веяло растерянностью, и нервозность так и витала в воздухе. Неловкость чуть не ломала его кости, и я практически слышал их хруст. А самому мне было на удивление нормально. Даже смешно. «Придурошный, и чего ты замер?» — усмехался я глубоко внутри. Органы снова потяжелели, а сердце тронуло беспокойство. Я мысленно встряхнулся. «Это какое-то пиздоблядство» — я наконец взял его за плечи, буквально заставляя остаться на месте, протиснулся вперед, и юркнул в ванну. «Мда, и бывает в собственном доме так неуютно?» — принялся перебирать грязное белье, отделяя светлое от темного, хотя светлого, считай, и не было. Парень же тихо прошмыгнул в комнату.        В голове, на удивление, мысли носились с непривычной скоростью. Было и раздражение, и сочувствие, и какое-то сковывающие ощущения, и привычная нервозность и злость на привычную тревогу. Каждую вторую секунду в голове всплывали картины этого нервного неуклюжего лица, которое то отворачивалось к растениям, почесывая за ухом, то отводя взгляд в пол. «Щенок побитый, может в ветклинику позвонить? Или в питомник, ему там самое место… Хотя, грубо говоря, в «питомнике» он уже был.» — я раздраженно дернул плечом и чуть не пнул стиральную машинку. В итоге лишь закрыл ее легким пинком ноги, не забыв насыпать порошок. Она недовольно и по-старчески загудела. — Давай карга, не ворчи, — я попинал ее легонько мыском, чтобы не выёбывалась, и поплелся в комнату, — Поднимай булки, — кинул я Бурчуку, только оказавшись в проходе и тут же включил свет. «Чего в темноте, чудище?» — тот лишь поморщился и прикрыл глаза ладонью, — Надо диван постелить, а то время позднее. А ты бледный такой, — «как поганка», — поспать надо, — «Чего я ему базовые вещи объясняю, маленький что ли? Нут, скорее тупой, до сих пор вон в каком оцепенении» — я полез к шкафу, дернув плечом на свои мысли. — Да я это, — он снова замялся, поднявшись, — На полу посплю.       «Прекрати, нет ничего страшного в том, что ты занимаешь место в доме, это нормально, только раздражаешь этим своим намеренным вечным уничижением» — но вслух, конечно, так прямо не сказал: — Давай без вот этого, — я кинул на диван постельное белье и оно чуть не упало на пол, я вернулся к шкафу, похрустывая пальцами, желая врезать ему хорошенько, если будет ещё перечить. Ну в самом деле! — Ты гость, какой пол. Да и выглядишь ты, — я обернулся, ещё раз окидывая его взглядом и давая понять свою непреклонность в данном решении, — ну так себе, — На самом деле после душа и чая он стал выглядеть гораздо лучше, чем тогда, испуганным, растерянным и грязным в коридоре, но ему этого можно и не знать, — У меня так-то тут матрас ещё есть, — я достал рулет, похожий на спальный мешок.       Когда-то Дима сломал мой диван, и его стало невозможно больше раскладывать, из-за чего спать вдвоем стало проблематичнее, поэтому, чтобы возместить ущерб, он купил мне просто ватный матрас, прочный такой, хоть и тонковатый. Мне, привыкшему к детдомовскому полу, вполне нормально. Я не спрашивал, сколько он потратился на это, и поделом ему, нечего было так оголтело скакать на моем диване. При воспоминании я злостно хмыкнул. Ему потом хорошечно перепало от меня, что он в итоге заперся в ванной и названивал своему парню, умоляя о спасении. «Придурок». И только я развернулся к Бурчуку, как увидел, что он вот-вот откроет рот со своими возражениями и нахмурился, задрав подбородок, пресекая противостояние одним взглядом. «Будешь спать на диване, я сказал» — и он потупился, заткнулся, даже не начав спорить. — Ты прям так стели, — я смягчился, скидывая матрас на пол. «Потом надо будет постирать чехол» — на автомате подумал, — Диван не раскладывай. А то я его заманался в последний раз обратно складывать, — последний раз, когда мы с Димой после пьянки на нем уснули замертво, — Там механизм сломан давно, — после того, как это обкуренный прыгал на нем, будто ему десять, под какое-то свое музло.       Я расправил матрас, раскатав его, и решил, что ни к чему мне простыня, лишнюю стирку потом затевать, и полез за одеялом и подушкой. Параллельно, я косился на Бурчука, и тот аккуратно разворачивал постельное белье, готовя себе спальное место.       Я почти закончил стелиться, оставался лишь сраный пододеяльник, как запищала машинка, как раз прервав очередную попытку протеста. Я же благополучно сделал вид, что невероятно заинтересован в развешивании белья, и ретировался. Вечер был спокойный и тихий, Бурчук уже не так тревожился и нервничал: видимо, и правда, когда руки заняты, и мысли не волнуются. Я все ещё ловил тревожные и раздражающие импульсы, но не больше обычного. Меня постепенно накрывала усталость, и я успокаивался, готовясь морально ко сну.       Вернувшись, я обнаружил, что одеяло заправлено в пододеяльник до конца, аккуратно сложено на матрасе, хотя я бросил его как попало. Я дернул плечом и вскинул слегка удивленно бровь. Этот чудаковатый стоял у подоконника и осматривал растения, словно и не собираясь ложиться спать. — А че стоишь? — я тоже встал у входа в комнату, вспоминая, что не выполнил последнее дело. — Растений много у тебя, — он медленно повернулся ко мне и тихой поступью прошёл к дивану и сел. — Ага — при взгляде на зеленые пучки внутри потеплело: зелень радовала глаз, — Ты можешь ложиться, я сейчас, — я бросил ему и пошёл к подоконнику, где меня ждал небольшой, где-то на литр, прозрачный кувшин, который привычной прохладой лег мне в руку.       Для меня это было самое медитативное занятие. Пока я поливал свои растения, я успокаивался, сердце прекращало трепыхаться, а мозг заботиться о насущных и будущих проблемах, снова впадая в некоторый транс. Каждый из этих зеленых пучков я выращивал сызмальства, некоторые забрал из детдома — все равно они не обеднеют, а я к ним привязался. Я не считал, сколько их у меня, но где-то пару десятков точно было. И маленьких, и больших, и те, кто любил радовать меня цветами по весне, и те, кто оставались вечно зелеными. Были и капризные, и покладистые. Но все были мне как семья. Я чувствовал исходящую от них свежесть. «Всегда считал, что они живые» — я погладил прохладной рукой лист огромной диффенбахии. «Света им мало, эх» — вот к кому, к кому, а к ним я относился с уважением, любовью и невероятным сочувствием. Они всегда были благодарны мне за мои труды, никогда не ранили и всегда оставались со мной. Не то, чтобы у них был выбор, конечно.       Я и не заметил, сколько подходов сделал, поливая их. Тело успокоилось, плечи расслабились, я не отследил, когда перестал хмуриться и раздражаться. Вздохнул полной грудью. «Хорошо» — в груди теплело и я чуть не потянулся от приятного легкого удовольствия.       Я пропустил момент, когда я взял пульверизатор, и комнату наполнили пшикающие звуки. Я практически забыл о существовании этого ершистого парня, который не издавал ни звука, пока я был занят своей «медитацией». Я практически ощущал это чувство, когда жизнь хороша и жить — хорошо. Умиротворение.       Я в очередной раз собрался в ванну, когда заметил странный и полный любопытства взгляд на себе. Мне вдруг стало неловко, и я снова нахмурился. И ему, видимо, тоже, потому что он потупил взгляд, снова поджал губы, попытался сжаться. Мне даже стало его жаль. «Ну не съем же я тебя, господи» — я отвел хмуро взгляд. — Сейчас последние и… — я вышел, сердце стучало и я заскрежетал зубами, дернул шеей и плечом, пытаясь выпустить нервозность, которая за такое короткое время сформировалась в пояснице и прострелила в затылок. «Йопт. Что за… Выбил из равновесия одним взглядом. Пиздоблядство» Я вернулся в комнату и похрустел пальцами, не спеша гасить свет. Он молчал, косясь на меня, и я не знал, что сказать. Вдруг он тихо проговорил: — Ты так за ними ухаживаешь… — я вскинул удивленно брови. — Как — так? — Н-ну… — он почесал за ухом, съеживаясь сильнее. Мне кажется, у него там уже мозоль, — Бережно, — еле выдавил он из себя, и снова смутился, попытавшись сжаться и, может мне показалось, но кончики его ушей зарделись, словно светофор в ясную ночь. — Ну так это растения, — я снова бросил взгляд на зеленые пучки, немного расслабляясь, — Они беспомощные, не могут говорить, не могут поухаживать за собой в неволе. Да и на природе не всегда, — я почти выдохся, пока говорил это. «Мда, и это максимум, который я могу выдать?» — я недовольно цокнул на себя мысленно языком. Бурчук несмело смотрел на меня испытывающими любопытными глазами. На худом лице, в комнатном полумраке, они казались большими и очень темными, — А у нас с ними давний симбиоз. Я за ними ухаживаю, а они меня радуют. Очень выгодно, — я кивнул головой в подтверждение, и ласково взглянул на свои растения, чуть улыбнувшись, и они будто кивнули мне в ответ. — Так это твои… друзья? — он поджал ноги, обнимая их руками. — Ну, что-то вроде, — я хмыкнул, подумав, что главное растение — это Дима. Он точно овощ — вершина моей рассады, — Они молчат, не привередничают, их можно легко и быстро понять, они не ударят в спину, хотя некоторые любят капризничать и устраивать сюрпризы, — Я с укоризной посмотрел на некоторые особо привередливые экземпляры, и те словно устыдились, — Но если ты их, ну, любишь типа, — неловко отчего-то было говорить это Бурчуку, — то и они в ответ будут. Тут все просто и гарантированно. Гораздо проще и надежнее, — я дернул плечом, вспоминая своё времяпровождение в детдоме, не решив заканчивать предложение, надеясь, что он и так все понял, что растения гораздо лучше людей. Я нахмурился, — Так, все, время видел? — я постучал по пустому запястью, как будто там были часы. — Так часов же нет, — он букрунл в ответ, привычно пререкаясь, но в этот раз кидая справедливое замечание, но меня это разве волновало? Я закатил глаза и щелкнул выключателем. — Спать пора. Ты на ночь не раздевайся. Холодно, — я присел на корточки у матраса, к нему спиной, не рискуя оборачиваться на случай, если парень меня все же не послушает.       Наконец он улегся. Долго ворочался, сон видимо, ему не шёл. Снова начал тяжело дышать. Да и я, признаться, не мог уснуть, но привычно сохранял одно положение и мерно дышал, имитируя сон. Я поднаторел в этом деле за годы в общих спальнях в детдоме. Мысли роились пчелами и бесновались мухами. «Тц» — я был недоволен своей реакцией. И вообще всем. Меня это тревожило, раздражало, нервировало, злило, волновало и не оставляло. «Ну что за комбинация!» Мне было противно, что внутри все не собиралось спокойно улечься, и нервные импульсы так и кололи пальцы. Я тревожился по многим причинам. В памяти всплывали страшные картины бессознательного тела, изувеченные руки, шаг в пропасть, широко распахнутые пьяные глаза, а ещё звуки его рыданий, всхлипы, размазанные по лицу сопли, холодная рука и неловкие угловатые движения на моей кухне. Самое необычное — мне, вау, не было все равно. Я чувствовал какую-то тоску и радость из-за его неуклюжих и смятых движений, нервных взглядов и этого привычного жеста, когда он чесал за ухом. А ещё тягучую боль и раздражение от своей черствости и тупости при воспоминании от того, как бесконечно долго он размазывал слезы по лицу, от его вмиг побледневшего лица при виде Цветкова. Это все что-то толкало меня изнутри, и словно кровь разгонялась по желудку, будто я выпил глинтвейна. «Пиздоблядство какое-то» — и с этими мыслями я провалился в глубокий и мягкий сон.