Реальная жизнь

      Антон сидел в своей комнате, в которой мало кто жил бы помимо него. Повсюду был разбросан хлам и царила атмосфера мрачности: коричневые обои давно пожелтели и отклеивались, линолеум давно испачкан так, что мыть его было бесполезно, да и воняло от него пропитавшейся влагой. По углам и на лампе, которая заменяла люстру, висела паутина, а смотреть в окно было бесполезно из-за грязи. Ножка стола была подставлена учебниками, владелец которых не сдал их еще в начальной школе; пружины выскакивали из жесткого матраса, развивая сильный сколиоз; обшарпанный деревянный шкаф, в котором вещи вываливались наружу. Но мальчик не хотел с этим всем разбираться. Его комната была олицетворением его внутреннего состояния, сравнить которое можно лишь с хаосом.       Из глубины небольшой квартиры стали снова доноситься неприятные крики. Видимо, его мама и отец начали свои бессмысленные обсуждения новостей и жизни. Они были готовы на все, лишь бы не осознавать, в какую яму опустились. Майя вышла замуж за Андрея лишь из-за того, что родители отказались бы от нее, выгнав из дома. Восемнадцатилетней девочке не оставалось ничего, кроме того, как согласиться. С тех пор единственным ее занятием был дом. Сын богатого юриста позволял себе делать с женой все что угодно. Он мог ее избить из-за того, что она не помыла посуду, несмотря на усталость после ухода за ребенком. Спустя некоторое время карьера юриста пошла на спад и ситуация в доме становилась хуже. Глава семьи начал употреблять алкоголь, еще больше срываться на семью, а денег в семье не хватало даже на первые нужды, из-за чего ему пришлось устраиваться на завод. В такой атмосфере Антон и жил свой семнадцатый год.       Но сегодня кое-что было иначе — плохое предчувствие того, что вот-вот что-то изменится. Парень мог с легкостью проснуться посреди ночи и сказать, где находятся родители или когда стоит уйти в свое любимое место. Тревога с каждой минутой становилась все больше. Из-за этого руки сами собой затряслись, собственно, как и ноги. Захотелось убежать, спрятаться, но, казалось, было уже поздно. В дверь без стука ворвался седой мужчина. В такие моменты он казался Антону выше и крупнее, отчего оставалось опустить взгляд и казаться меньше, еще тише, хоть это никогда и не помогало. У мальчика отключились все мыслительные процессы, остались лишь внутренние ощущение, кричащие о боли.       Сергей подошел очень близко, взял Тошу за подбородок своей сильной рукой и посмотрел ему в глаза. Мертвецкий холод встретился со страхом. Мальчик уже старался даже не дышать. В голове звучало только: «Господи, за что» и «Пусть обойдется, пусть обойдется, пожалуйста…». Так он говорил всегда, но никогда не получалось — судьба явно была не на его стороне с самого рождения. И что он только сделал в прошлой жизни, чтобы родиться здесь.       Рука отпустила подбородок, опустившись на скулу Антона. Пройдясь по ней, Андрей сказал: — Я тебя ненавижу, паршивец. Ты мне всю жизнь сломал, пидорас малолетний. — После чего он одной рукой откинул Шаста на кровать. Боль пронзила все тело. Антон ударился тазобедренной косточкой, и слезы выступили наружу, а тихим хриплым голосом оставалось лишь просить о пощаде. Тому было уже все равно, ведь он совершал это не раз, особенно когда на душе было совсем паршиво. Делать это все с Майей наскучило, ведь она даже эмоции перестала показывать. А этот и плачет, и умоляет – все, как он любит.       Антон был марионеткой в чужих руках – не больше. Им управляли так же, как и сейчас им управлял этот человек, избивая в процессе. Парень уже давно перестал обращать внимание на свои чувства, что уж говорить о мечтах. Ни о каких желаниях не могло идти и речи, ведь куда бы он не пошел - был бы тупик, да и не знал, что можно по-другому. Даже не догадывался, что есть семьи, в которых родители дают советы, поддерживают, ухаживают и любят, особенно друг друга. Все это ему было чуждо, даже если он слышал что-то подобное от одноклассников.       В этот раз все закончилось быстрее, чем в прошлые разы. Насильник перед уходом не только сказал в адрес изнеможденного тельца ужасные слова, но и несколько раз ударил ногой по ребрам, чтобы тот отключился окончательно. Антона окутала тьма и необычайна легкость. Будто бы он лежал на воде, давая возможность волнам укачивать его, как в люльке. Ему было тепло и хорошо.       Тут хотелось остаться навсегда, но к огорчению Антона этого не произошло. Открыв глаза, он посмотрел в помутненное от грязи окно и понял, что вечер давно уступил дню. На спине мальчика образовались кровавые царапины, на руках и ребрах болели гематомы, а внизу ощущалась невыносимая тягучая боль. Прикусив губу до крови, он смахнул остатки слез, оделся, взял рюкзак и пересилив боль во всем теле вылез на улицу через окно – благо, это позволял первый этаж.       За каждым шагом следовала боль, но нужно было постараться дойти до заброшенного неподалеку здания, в котором куда комфортнее оставаться, чем в доме. Трехэтажное здание располагалось у реки, закрывало его видимость деревьями, однако не мешало смотреть с него на звезды и покрытую закатом реку. Но сейчас была глубокая ночь. Фонари освещали небольшой участок дороги, ведущей к убежищу. В домах огни давно погасли, а гробовую тишину прерывали приглушенные звуки редко проезжающих машин по трассе неподалеку.       Усаживаясь на недоделанный балкон с видом на реку и опираясь на стену, Шастун достал свой любимый альбом и заточенный карандаш. Рисование было его отдушиной. Становилось ощутимо легче, когда все эмоции и чувства переносились на бумагу. Уже в десять он четко определился, что рисовать в стиле графики он умел лучше всего. Выходили очень ёмкие образы домов, людей, редко природы. Больше всего ему нравилось рисовать руки. Через них можно было изобразить множество идей, будь то боль, отчаянье или что-либо еще.       Вот и в этот раз он решил запечатлеть их, рисуя легкими линиями с верха листка вниз. Получалось, что из небытия они тянулись к свету, пытаясь захватить хоть частичку. В этом он видел себя. Во всей темноте он пытался ощутить хоть миг счастья, как бы ему не казалось, что свет – лишь сказка злых волшебников, которые только и норовят причинить еще больше боли.       По этой причине он еще жил. Точнее за жизнь это было принять сложно. Скорее существовал. Казалось, вся жизнь – закрытая темная коробка, правила в которой Антон зачем-то принял, даже не попытавшись отказаться. Сложно было понять, что что-то не то, когда живешь в коробке всю жизнь. Ты невольно начинаешь жить по их правилам. Тебя воспитывают в психологической и физической боли, которую можно сравнить лишь с кандалами, привязывающими к стенкам коробки, ограничивая тем самым даже попытку спастись. Каждый день есть возможность стать бомжом, но куда это приведет? У него нет ничего, что могло бы помочь. Единственным, что оставалось с ним всегда и могло это сделать хоть как-то - были альбом и карандаш. Но кто он такой, чтобы даже подумать о том, что его карикатуры кому-то понравятся? Лишь ничтожество, марионетка – и только.       Сейчас сил уже не оставалось ни на что. Лишь преследовавшее его привычное опустошение, преследовавшее его на протяжении всей жизни. Он и сам не заметил, как, слушая в наушниках Сплин и делая штрихи, уснул спокойным сном, прислушиваясь к все еще болевым точкам.