В лесу

Арсений Юрьевич широкими шагами мерил гостиную двухэтажного курортного дома — от сына до начальника районного отделения полиции и обратно. Никитушка со скрещенными на груди руками и направленным ввысь взглядом напоминал статую некоего древнего философа. Подполковник, которого спешно вызвали на помощь, замер по стойке «смирно». — Ну и чего мы здесь стоим? — неожиданно остановился Югров посередине. — Уже темно, и вместо одного потерянного их двое! Давно пора на поиски выдвигаться! — Папа, Андрей Дмитриевич ведь попросил не беспокоить его до двенадцати часов завтрашнего дня. — Думаешь, в этой ситуации он способен здраво рассуждать? — Этот — способен, — заявил Никита, ещё вчера отметив, что новый знакомый отличается от большинства чем-то неуловимым, что притягивало парня. Пожалуй, особой формой рассуждений, которую порой замечали в нём самом. — Нифига! — вывел из раздумий отец. — Вот сбежит у тебя сын когда-нибудь, тогда поймёшь! Верно? — Так точно! — отозвался полицейский, когда Арсений обернулся к нему. — Значит, давайте команду своим выдвигаться! — Папааа! Ты же давал слово! Зачем лишних людей беспокоить? — Никитушка, я что-то не понял! — подошёл к нему вплотную отец и тоже скрестил руки на груди. — Ты что, не желаешь, чтобы Славик нашёлся? Младший Югров был одним из считанных людей, кто не только не боялся «наездов» Арсения Юрьевича, но и мог достойно ответить. Однако сейчас он не выдержал испытующий взгляд отца и сбежал в свою комнату на втором этаже. Замер у окна, пытаясь разобрать гамму чувств к новым знакомым, в целом, к каждому из них по отдельности и к ситуации с ними. Вдруг вдали он угадал в полумраке два силуэта, показавшихся ему знакомыми. Пригляделся — впереди плёлся Свят, его отец шёл следом, подобно охраннику: не прикасался, но в любой момент был готов ухватить за плечо и не позволить рыпнуться в сторону. — Отбой! Нашлись! — радостно закричал Никита и побежал на первый этаж. — Нашлись! — подхватил его отец и выбежал из дому, набросив куртку на ходу. Несмотря на одышку, старший Югров оказался возле Неверовых раньше своего сына и полицейского. — Славик! — схватил он недоумевающего Свята за плечи и прижал к себе. — Жив! Здоров! Ничего не болит? Шея, рёбра, ноги? Тот хлопал глазами и мотал головой. Остановившийся в нескольких шагах от них Никита вспоминал, что однажды отец так же радовался, так же обнимал, ощупывая его голову, шею, рёбра. Хотя нет, радовался он в три раза сильнее, и обнимал дольше, и целовал — даже приподнял, что позволял тогдашний рост мальчика. А потом было больно. Очень больно. Но заслуженно. Парень сжал губы, подавляя секундный порыв жалости то ли к себе, то ли к Святославу. Впрочем, его отец выглядит гораздо более спокойным. — Никитушка, «один — ноль» в твою пользу! — провозгласил Арсений. — Этот даже ночь в бегах не продержался, притом его не искали с ротой солдат! — Папаааа! — закатил глаза его сын. — Андрюха, ты случайно не частный детектив высшего уровня? Как ловко у тебя найти получилось! — Арсений, спасибо за участие, — холодно ответил тот, уводя своего сына в сторону дома. — Ты, конечно, хочешь сейчас его убить. Только аккуратно, а то потом сам себя «загрызёшь»! — напутствовал старший Югров. Свят был ошарашен столь тёплым приёмом от нового знакомого, но сейчас не было сил ни поблагодарить за сочувствие, ни позлорадствовать над «Кентом», чей отец обнимал чужого ребёнка. Младший Неверов чувствовал настроение своего отца, и если бы эмоции можно было материализовать, то ещё по дороге из лесу он оказался бы исколот в спину длинными спицами раздражения. Сейчас он ожидал, что отец поставит его в угол, а сам пойдёт срезать розги — благо, ближайший куст в двух шагах от домика. Однако только подросток успел снять обувь и верхнюю одежду, как отец заломил правую руку за спину, уселся на кровать, перекинул его через колено и, зажав ноги своей правой ногой, начал шлёпать. Свят не сразу понял, что происходит: папа никогда раньше не шлёпал его рукой, да ещё через одежду. Так нередко доставалось от мамы в дошкольном возрасте и в младшей школе, до рождения Таечки. Но рука у мамы лёгкая — больно не было, только лет после шести стало жутко обидно! Вот и теперь натура требовала протестовать. — Пааап!.. — Свят, не ной! — жёстко прервал тот. — Руку — больно! Пусти! Я не сбегу. Андрей опомнился, отпустил заломленную за спину руку и, покрепче прижав талию сына, правой рукой продолжил наносить удары наотмашь. — Дурак! Не бегай от проблем! Поговорил бы сначала! Как малый ребёнок! Вот и получай теперь, как малыш! — эмоционально твердил он и подкреплял слова частыми, но не слишком сильными шлепками. Отец не присел глубоко на кровать, поэтому Святу не удалось лечь на неё туловищем. Пришлось опираться руками о пол, роняя голову, ведь плечи быстро уставали от неудобной позы. Ощущение в пятой точке нельзя было назвать болью — скорее, зудящее покалывание, которое сейчас приносило моральное облегчение. Андрей шлёпал долго: сначала с нотациями, затем молча, потом опять завёл пластинку о «дураке и малыше». — Тебе легко заснуть и не проснуться! А что бы я матери сказал? О ней ты подумал? Об Адрике, Роме, Кире и Таечке? У Волли больше сообразительности, чем у тебя, дурень! Сын отвечал на эти реплики возмущённым сопением: говорить «я больше не буду» слишком по-детски, а объясниться по-настоящему он не мог, ибо не сформулировал явные претензии даже в собственных мыслях. В конце концов, когда жар начал пробирать даже через трусы и плотные зимние джинсы, Свят подал голос: — Пап, твоей руке не больно? — Да ну тебя, дурень! — в последний раз шлёпнул отец и спихнул с коленей. Подросток быстро встал, отряхнулся и убежал в душ смывать трудный день под прохладными струями воды. Задница порозовела, и Свят снова смутился: досталось так слабо, что он не чувствовал искупления вины. Хотя, когда уходил в лес и даже когда вышел из берлоги после сновидения о предке, не ощущал себя виноватым. Пожалуй, это чувство появилось, когда он увидел отца и уловил его встревоженное, на грани нервного срыва, состояние. Когда вышел из душа, весь домик был окутан ароматом еды. На столе дымились две сковороды мяса с жареной картошкой, и Свят вдруг вспомнил, что ничего не ел с раннего утра. — Заказал тебе жаркое из оленины — ты за завтраком обратил внимание на это блюдо, — заметил отец спокойным тоном. — Спасибо, — уселся сын за столик напротив него. Сидеть было некомфортно, притом не физически, а морально, из-за тягостного молчания. Старший Неверов взял себе курицу и отказался попробовать жаркое со сковороды сына. Тот воспринял это как продолжение обиды. — Прости, пап, — повторил он то, что говорил в лесу, теперь уже более осознанно. — И ты прости за этот… всплеск эмоций, — горько ухмыльнулся Андрей. — Наказание будет по приезде. — Наказание? — чуть не прикусил язык Свят. — А что, по-твоему, ты уже искупил эту выходку? Младший Неверов помолчал, потом тихо спросил, взглянув исподлобья: — Розги? Отец кивнул. — Как в тот раз, когда мы с Адриком пожар устроили? «Полегче», — хотел было ответить Андрей, но вспомнил, как бегал по лесу, продумывая, как сообщить Лере самый страшный из возможных вариантов, и произнёс: — Посмотрим… В конце ужина Свят не выдержал. — А если бы Никитушка был твоим сыном, его бы ты тоже розгами высек? — Конечно. Прямо в главном холле административного корпуса, — как можно серьёзнее ответил отец, и сын не смог сдержать улыбку. Впрочем, ответив в лесу перед пробуждением «Принимаю», он принял и эти последствия своего проступка. Легли спать за полночь. Подросток уснул быстро, но спал беспокойно. Старший Неверов почти не спал, а сторожил его сон, несколько раз поправляя одеяло. Щупал лоб, руки и ноги и, к счастью, не находил признаков высокой температуры. Утром Святу не хотелось вставать, но отец и не тревожил, вновь заказав завтрак в домик. — О! Андрюха! Он ещё не сбежал! — радостно провозгласил Арсений, заглянув к ним в пол-одиннадцатого утра. — Да, здесь слаще спится, чем в берлоге, — ухмыльнулся Андрей. Младший Неверов ещё потягивался в кровати, но при виде незваного гостя притворился спящим. — А мы вот уезжаем: Никитушка так решил. Я говорю, тут ведь природа, и тишь, и отдых, а он очень просился скорее уехать. Так что ещё дня на три отправимся на Камчатку или в Канаду — там тоже природа клёвая. Мои помощники варианты подбирают. — Удачного вам отдыха. И спасибо за вчерашнее содействие, — пожал руку Андрей. — Я твой должник. — Да ладно! Тут по принципу: «Кто сам просился на ночлег — скорей поймёт другого». Это же из Ремарка? — «Кошкин дом», Маршак. — О! Казалось, только недавно Никитушке читал, а не за горами время, когда его деткам читать буду, — рассмеялся старший Югров. — Ну, на связи! Визитка моя у тебя есть. Андрей кивнул, не подозревая, что поданная два дня назад карточка вчера выпала из куртки и затерялась в алтайском лесу. Впрочем, он даже не задумался о потере — три оставшихся дня отдыха, наконец, прошли так, как желали отец и сын, планируя поездку. Слетали к пробуждающимся после зимней спячки Шавлинским озёрам, потом с десятком других постояльцев посетили «шаманскую» деревню. Правда, шаманы там оказались ряжеными. Свят отведал почти всё меню курортного ресторана, его отец, однако, не соблазнялся на «лесную» экзотику. Обратный трансфер был на автомобиле — наконец-то подросток увидел алтайскую природу такой, какой ожидал наблюдать из иллюминатора вертолёта вначале. Теперь слева сидел не «левый Кент», а родной отец. Свят положил голову ему на плечо и получил поцелуй в макушку. — Если попросишь, отменю, — негромко сообщил отец далеко не первый раз за последние дни. Сын знал, о чём идёт речь, и в очередной раз отрицательно мотнул головой. Между ними пролегла тень отчуждённости, но причиной стало вовсе не предстоящее наказание, а нечто, что подросток не мог объяснить. Домой прилетели поздно вечером. Мама, братики, сестрички и Волли устроили приём, который после «второго рождения» казался особенно тёплым. Таечка долго целовала папу, а потом не хотела слезать с рук старшего брата. Шишку-сувенир мама сразу передала Роме с Кирой, чтобы они превратили дар природы в произведение искусства. Однако на следующий день после завтрака отец вспомнил обещанное и попросил Свята срезать в саду три прута краснотала. — Какого размера? — уточнил он, сглотнув комок волнения. — На сколько чувствуешь себя виноватым. Подросток снова задумался: в побеге он, разумеется, виновен, а вот в причинах… — Накосячил? — подскочил весёлый Адриан, когда он срезал розгу длиной почти с руку и толщиной чуть меньше мизинца. — Так и думал, что ты накосячишь в поездке! А я тоже косячил, и мама сказала, чтобы папа мне дал ремня. Но он ответил, что срок давности истёк! Довольный братец показал старшему язык. — Повезло, — пожал плечами Свят. — Тебе тоже: школа через три дня, так что всё пройдёт. Наверное. Старший брат поблагодарил младшего за сочувствие и поддержку и вернулся в свою комнату, где его уже ожидал отец. Разделся ниже пояса, перекинул тело через подлокотник и стал ждать первого удара. Отец положил два прута на столик возле дивана, третий чуть укоротил и пальцами сорвал почки. — Папа, ты предатель! — неожиданно выдал Свят. — Чтооо?! — Ты смотрел на Никитушку, как на сына. И если бы можно было поменять нас семьями так, чтобы мы ничего не заметили, ты согласился бы на это. Значит, не любишь меня безусловной любовью. На несколько секунд воцарилось молчание. Подросток плотнее сжал руки перед собой и уткнулся ртом в предплечье, приготовившись глушить крик от режущих ударов. — Поднимайся и одевайся! — скомандовал отец, ломая розгу. — Чтооо? — Если ты считаешь меня предателем, значит, не доверяешь. Без доверия наказание становится насилием, а насилие к детям недопустимо. Странно, что ты не сопротивлялся моим указанием. — Но, пап, — медленно натянул одежду Свят, — ты мой отец, поэтому я должен тебя слушаться. Я думал, ты рассердишься и выбьешь из меня это… ну, то, что меня мучает. Я не хотел называть тебя предателем. — Поистине волшебная логика! Но ты ведь тоже особенный, сынок, — вздохнул Андрей. — Прости, если обидел… — «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется…», — «…И нам сочувствие дается, как нам дается благодать…» , — ткнулся ему носом в плечо сын. — Что ж, я тебе сочувствую. И люблю по-прежнему. И признаю твоё право на своё мнение, — ответил он, отстранившись. За обедом Свят поймал на себе хитрый взгляд Адриана и, ровно сидя на жёстком стуле, украдкой показал ему язык. Старший Неверов продолжал рассказывать семье об алтайских приключениях, не упоминая ни побег, ни знакомство с Югровыми. На старшего сына он будто не обращал внимание. Зато под вечер вручил бумажку с номером телефона. — Свят, позвони, пожалуйста. — Кто это? — Просто позвони, — тяжело вздохнул отец. — Если для тебя мои просьбы ещё что-то значат. Сын выхватил бумажку, уязвлённый последними словами. — Здравствуйте, — вскоре раздался приятный мужской голос по ту сторону экрана. — Никитушка? — опешил Свят. — О! Святослав! Здравствуй. Только я Никита — иные формы имени лишь для самых близких. — Ты попросил позвонить тебе, чтобы рассказать, как нужно тебя называть? — вскипел Неверов. — Нет, что ты! Просто хотел спросить, как у тебя дела, как себя чувствуешь. Всё ли хорошо? — Лучше некуда, а что? — Просто… ты мне сегодня приснился и попросил о помощи. И я согласился тебе помочь, — сообщил Никита тихим от смущения голосом. — В чём именно? — похолодел Свят. Он избежал порки — неужели «Кент» именно это видел во сне?! — Не знаю, — утешил Югров. — Я не первый раз вижу подобные сны. Приходят какие-то незнакомые люди, просят — обычно я не отказываю. А я попросил у папы узнать твой номер и решил проверить, может ли так быть на самом деле… хотя это, конечно, звучит очень странно… Но у меня с малых лет сны очень странные… Папа с мамой не верили, что я мог это видеть — я никому теперь не рассказываю. — Бывает, — фыркнул собеседник, намекнув, что не желает развивать тему. — Мне после подобных снов не очень хорошо. Вот и сегодня такая слабость — пропустил тренировку и арабский. Но я рад, что у тебя всё хорошо. — Выпей отравы, тварь! То есть отвары трав, бодрящие! — применил Неверов одну из своих «ведьмацких» шуточек, сбросил вызов и поместил номер в «Чёрный список». На всякий случай. Отец не спрашивал о звонке, и Свят был ему за это благодарен. Червячок совести пару дней не отпускал: уж слишком невежливо он попрощался с Никитушкой, хотя «люди Силы» должны поддерживать друг друга и особенно помогать тем, кто только ступает на этот путь. Наконец, он задавил этого червячка, вспомнив слова прапрапрадеда: сначала нужно с собой разобраться — лишь потом другим помогать. Мысли, вспоминает ли отец о Никитушке, постепенно отступили. В конце концов, Свят ничем ему не уступает: катается на коньках, пусть и без соревнований, хорошо знает английский, и неплохо — немецкий, хотя этот язык сложнее итальянского. Надо ещё записаться на гитару.