Еще один рассвет

Тихо скрипнула задняя дверь пекарни. Осторожные мягкие шаги. - Китнисс? - Пит, ты здесь? – Энни шла на ощупь по темному коридору. - Я здесь, - его тихий окрик звучал как вой побитой собаки или жалобный гул ветра в водосточных трубах. Энни услышала и нерешительно подошла ближе. - Можно, я включу свет? Он не хотел привлекать лишнего внимания Тэффи, но наверняка женщины давно разошлись. Он кивнул. - Выключатель у двери, - Энни включила одну слабую лампочку, подошла и, на секунду заколебавшись, села на пол напротив Пита. - Я вспомнил… - он думал о том, как описать словами его боль, его отчаяние, стыд и горечь. – И я разлил краску… - Пит нервно махнул рукой, показывая залитую ржаво-красным одежду. Энни пристально посмотрела на него и неуверенно произнесла: - Я хотела спросить тебя… Селия много рисовала сегодня. Вечером, после дождя, когда мы пришли домой, она убежала к себе в комнату и долго-долго рисовала. А потом, уже перед сном, принесла мне пачку рисунков. Она просила не показывать Китнисс и Гейлу, но про тебя ничего не сказала. Ты должен… - Как попросила? Ты же говорила, она молчит. - Она уже умеет немного писать, а иногда обходится жестами. - Энни, это правда? - он выдержал паузу. - Селия – моя дочь? Энни изумленно кивнула. Пит судорожно вдохнул и закрыл лицо руками. - А малыш? - Марк - твой сын? Ты не помнишь? - Я думал… я думал, это были мои сны, - в комнате зависла напряженная тишина. - Что произошло? - Я не знаю, Пит. Китнисс ничего не рассказывает. Ее мама говорила, что ты уехал на лечение из-за жуткого приступа, но так и не вернулся. - Почему я перестал писать? Почему не звонил? Ей передавали мои письма? – ему хотелось плакать, но слез не было, сухие глаза саднило. - Я не знаю! Не знаю, - голос Энни сорвался, несколько секунд она молчала, потом решительно протянула ему пачку детских рисунков - Может это поможет? Рисунки. Его передернуло. Сегодня не стоит ждать НИЧЕГО хорошего от рисунков. Селия рисовала по-детски неуверенно, но некоторые детали повторяла практически идеально. Пит невольно залюбовался первой картинкой – гостиной в доме Хеймитча: старый полосатый диван, приоткрытое окно и бутылка на круглом столике. «Моя девочка», - с отцовской гордостью подумал Пит, когда Энни бережно переложила листок вниз стопки. На следующей картинке гостиная была прорисована менее тщательно, теперь это были лишь декорации для человека, лежащего на диване. Светлые волосы, рука, безвольно свисающая с дивана, буро-красные пятна на одежде. - Наверное, Митч опять надрался и вылил на себя бокал вина, - вслух прокомментировал изображение Пит. На следующем рисунке, кроме спящего, появилось еще двое мужчин: высокий брюнет и взлохмаченный блондин в грязной рубашке. Руки обоих - ярко красного цвета. Энни отложила первый лист, медленно показала еще десяток рисунков. Мужчина с докторским чемоданчиком. Носилки. Снова красные пятна. Исцарапанное лицо спящего. Его лицо. Энни достала последний листок. Искореженное тело человека на носилках и единственная надпись неровными печатными буквами и несколькими исправленными ошибками: «Нельзя говорить Китнисс, это убьет ее». В голове вдруг стало просто и светло, будто вспыхнули тысячи маленьких ярких лампочек… Боль ушла. Он умер. Это его тело лежало на тех носилках. И это не краска пропитала его одежду. Его кровь. Он так долго убегал от смерти. А теперь он мертв. Больше ему нечего бояться. - Пит, ты слышишь? – откуда-то издалека донесся голос Энни,- мне кажется, это Хеймитч… и Гейл. Пит вздрогнул и растерянно оглянулся. Память возвращалась кусками, обрывками, кое-где он все еще не мог отделить свои грезы от реальности. - Как ЭТО возможно? Энни? Энни посмотрела ему в глаза и внезапно разрыдалась. Она плакала громко, судорожно всхлипывая и закрывая слезы рукавом. Пит вытер окровавленную руку о штаны и осторожно коснулся ее вздрагивающего от рыданий плеча. - Я ведь умер? - Энни быстро закивала, на мгновение подняла к нему мокрое от слез лицо и снова разрыдалась. Он смотрел на свои руки, сгибал и разгибал пальцы в тусклом свете лампочки. - Жизнь - не слишком справедливая штука. Полчаса назад я узнал, что у меня есть дочь и сын, а лучшая в мире женщина была моей женой. Не так и мало… Это больше, чем я когда-либо мог мечтать, - он решительно поднялся. - По крайней мере у меня есть шанс хоть что-то исправить. Всхлипывания постепенно стихали. Пит возбужденно шагал по пекарне. Он хотел было налить Энни воды, но не смог – рука проскользнула сквозь стакан. Он удивленно уставился сначала на свою руку, потом еще раз проверил стакан. - Энни, помнишь, я утром испек булочки с сыром и тмином? А сейчас я не могу взять даже стакан воды. Странно, верно? - Тэффи пекла утренние булочки. Я встретила ее по дороге с вокзала, она радовалась, что нашла твою старую книгу рецептов. Еще одна вспышка осветила обрывок спутанной памяти – Тэффи, склонившаяся над раскрытой книгой, хлопающая дверцами шкафов в поисках ингредиентов отцовского рецепта… За весь день он не испытывал чувства голода, не пользовался дверьми или ключами. Энни была права – он видел лишь то, что хотел. Пит подошел к плачущей женщине и мягко взял ее за руку. Тонкие пальцы Энни легонько шевельнулись в его широкой ладони и осторожно сжались в робком рукопожатии. - Я тебя чувствую, - слезы опять покатились из ее глаз. - Но это ненадолго. После рождения сына я долго болела. И тогда он… мой Финник вернулся всего на один день. И я пошла на поправку. Позже ко мне приходили и другие умершие. Ты не сможешь оставаться тут слишком долго. Прости, я должна была догадаться раньше, но я ведь была уверена, что ты уехал на лечение, - Энни шумно высморкалась и вытерла слезы кухонным полотенцем. - Я заварил бы тебе кофе с коньяком, но, боюсь, это придется отложить до следующей встречи. Энни невесело усмехнулась. - Ты уже вспомнил, как ты умер? Кто тебя убил? – она запнулась, Пит отрицательно покачал головой. - До того как я, - он запнулся, - узнал о своей смерти, кровь была на животе и болела голова. Ты думаешь, Китнисс и дети могут быть в опасности? Энни сжала губы, ее глаза моментально увлажнились. Пит ободряюще приобнял ее за плечи, отчетливо понимая, что общение с мертвецами не слишком благотворно сказывалось на ее психике. Его положение было не лучше: он завис между мирами живых и мертвых, и единственный человек, который мог ему помочь – хрупкая, полусумасшедшая Энни Одейр – рыдала после каждого его слова. Пит отошел в сторону, его взгляд выхватил один из рисунков Селии, все еще разбросанных по полу. - Нужно поговорить с Эбернети, я не верю, что он мог желать мне зла. - Я могу… поговорить с Эбернети, - дрожащим эхом отозвалась Энни, решительно встряхнула головой, подняла несколько рисунков с пола и, не оборачиваясь, направилась к задней двери. Пит не стал ее останавливать. От разговора хуже никому не станет. Кроме того, ментор, увидев ее состояние, наверняка, напоит ее чем-то покрепче холодной воды. Энни, уходя, осторожно захлопнула заднюю дверь. Пит подошел к стене и шагнул вперед. Кирпичная кладка растворилась, пропуская призрачное тело, и через мгновение он уже стоял во дворе, подставляя лицо порывам прохладного грозового ветра. Тусклое небо, затянутое тяжелыми тучами, сдавливало атмосферу, даже воздух стал влажным и густым. Надвигалась буря. Энни шла быстро и куталась в тонкую светлую кофточку, защищаясь от промозглой сырости. Ее длинные белоснежные волосы растрепались и развевались на ветру, и издали она была удивительно похожа на маленькое привидение. Окна в доме Хеймитча горели только в гостиной. Хороший знак – скорее всего он не спит. Подойдя к входной двери дома, Энни уже подняла руку, чтобы позвонить, но под очередным порывом ветра дверь с глухим стуком распахнулась, и женщина, не задумываясь, вошла. Пит бросил лишь один задумчивый взгляд на тусклый свет в доме Китнисс. Если его убийца все еще на свободе, он может быть опасен. Пит быстрыми шагами преодолел расстояние до дома Хеймитча и шагнул сквозь стену прямо в яркий электрический свет гостиной. В широких креслах сидели два человека, из-за высоких спинок мягких кресел Питу были видны только руки говорящих, лежащие на подлокотниках. На пыльном столике стояла недопитая бутылка виски и стаканы. - Знаешь, вчера перед сном Марк снова назвал меня папой, - человек выдержал паузу, и отхлебнул из полупустого стакана, - а я весь день ждал подходящего момента, чтобы рассказать ей правду. Пит медленно обошел комнату, чтобы видеть лица говорящих. - Дурак ты, Гейл, - сквозь зубы процедил постаревший ментор. - Кому станет легче от твоей правды? Ей? Или тебе? - Ну, конечно, ты у нас самый умный, все для «солнышка», «она этого не переживет», - Гейл передразнил интонации Хеймитча. - А сейчас что? Разве это – жизнь? Ментор молча налил себе еще виски и залпом осушил стакан. - Я ведь солдат, понимаешь? - Гейл был явно не слишком трезв, его язык заплетался. - Я убил сотни людей, но ЕГО смерть висит на моей шее, как удавка, она не дает мне дышать, понимаешь? - он громко сглотнул и с горечью прошипел, тяжелым каплями выдавливая из себя каждое слово. - Я убил не только ЕЕ сестру, но и ЕЕ мужа. В коридоре послышался гулкий шум падающего тела. Энни услышала признание. Гейл рывком вскочил с кресла и бросился в прихожую. Найдя Энни, он крепко выругался, с легкостью подхватил ее на руки и уложил на диван. Хеймитч ушел на кухню за новой бутылкой и пачкой салфеток, а потом долго пытался привести Энни в чувство то ли запахом своего перегара, то ли мокрыми салфетками, которыми он старательно шлепал по ее бесцветным щекам. Через несколько минут она закашлялась, села, и ментор едва ли не силой заставил ее выпить полстакана раздобытого из закромов приличного красного вина. Поначалу подчинившись, до смерти перепуганная женщина забилась в угол большого полосатого дивана. - Это тот самый диван? Тот самый, на котором Гейл убил Пита!? Почему ты покрывал его? Хеймитч молчал. Его стальной взгляд из-под седых нахмуренных бровей, казалось, буравил женщину в попытке прочитать ее мысли. Энни достала из кармана кофты два свернутых листка и протянула старому ментору: - Селия все видела! Хеймитч развернул рисунки, по его лицу пробежала тень удивления, он нахмурился и, плотно сжав губы, протянул листки Хоторну. Внезапно побледнев, Гейл опустился в кресло и зажал голову руками. - Что знает Китнисс? – ментор обернулся к Энни, но та лишь неопределенно махнула головой. - Она знает о рисунках? Из темной прихожей медленно шагнула в свет гостиной напуганная Китнисс. На несколько мгновений в комнате стало абсолютно тихо, только большие старые часы на камине гулко отсчитывали улетающие секунды. Стих даже ветер... - Вот черт! Не дом, а проходной двор… - ментор взял самый большой бокал и наполнил его доверху вином. - Садись, раз пришла, выпей. Китнисс подошла ближе, но садиться не стала. - Что именно я должна знать? – отчетливо разделяя слова, спросила она. Пит напряженно думал, пытался соединить обрывки памяти, но картина не складывалась. Хеймитч не мог убить его, Хоторн… нет, это невозможно! Значит, он покончил с собой, или… Пит решительно подошел к Гейлу, прикоснулся к его сгорбленной от отчаяния спине, но бесплотная рука легко проваливалась сквозь кожу, не оставляя следа. - Это был несчастный случай, - Гейл поднял голову, но смотрел в пол, боясь поднять глаза. - Пит сказал, что ему нужно проветриться, мы залезли в уцелевшую шахту в лесу. В тот день был ураган, с корнем вырывало несколько старых деревьев, одна из подпор в шахте рухнула. - Я слышала это тысячу раз, - нетерпеливо перебила Китнисс. - Мелларк оттолкнул меня, балка упала прямо на него, распорола ему живот. Я не смог его спасти… - у Гейла дрогнул голос, и он замолчал. - Врач сказал, что Пит умер мгновенно, - закончил Хеймитч. Пит отшатнулся. Картинки вспыхивали в его голове одна за другой, заполняя провалы, вклеивая недостающие кусочки памяти: жуткие завывания ветра в старой заброшенной шахте, встревоженный взгляд Гейла, ржавая лестница, ведущая на поверхность. Последний горизонтальный коридор, гулкое эхо от порывов ураганного ветра. Боль в ноге. Он отстал. Гейл ждал в конце перехода. Одна из опорных балок над его головой сильно треснула, потянула за собой ветхую деревянную конструкцию. Пит рванулся, закричал, но вой ветра в вентиляционных шахтах заглушил слова… Он почти успел – с разбегу налетел на Гейла, отталкивая его вперед, потерял равновесие и упал. Деревянная балка сломалась и впилась в его позвоночник, разорвав внутренности. Гейл не виноват. Никто не виноват. Он сам сделал свой выбор. Пита вернул в реальность звон разбитой о стену бутылки – светлая стена окрасилась в буро-красный цвет. Китнисс ругалась, угрожала, спорила, Хеймитч и Гейл удерживали ее, скрутив ей руки за спиной, даже не пытаясь отвечать на ее бесконечные вопросы. Энни тихо плакала и звала Пита. Он подошел и сел рядом. - Она не хочет верить? – Энни кивнула, Пит взлохматил волосы рукой и задумчиво продолжил. - Все верно, они обманывали ее два года, почему она должна верить им? - Разве они говорят правду? Ты вспомнил, как умер? Пит улыбнулся и ободряюще сжал руку Энни. - Вспомнил. Как думаешь, у Хеймитча найдется пару листов бумаги? Энни слабо кивнула, встала с дивана и незаметно прошла в коридор. Похожая на загнанного зверя Китнисс успокоилась лишь, когда в рот ей силой засунули несколько таблеток успокоительного и заставили проглотить. Ее вопросы стали более осмысленными, но в холодных глазах колючими льдинками невыплаканных слез застыли недоверие и страх. Пит слышал, как громко и неровно стучит ее сердце. Вернулась Энни с детским блокнотом и коробкой карандашей. Пит сел рядом, объяснил, как лучше взять карандаш. - Расслабь кисть, вот так, – Энни позволила Питу свободно управлять ее рукой. Поначалу осторожные, штрихи становились точнее. Приспособившись, он аккуратно и уверенно чертил сцены, прорисовывал лица участников событий. Давая Энни передохнуть, он изредка останавливался и тогда не сводил с Китнисс встревоженного взгляда. Гейл уже второй раз рассказывал о том, как вытаскивал окровавленное тело Пита из шахты, о том, как нес его под проливным дождем в дом к Хеймитчу, потому что больница была слишком далеко. Через несколько минут прибежал врач, но, увидев порванные в клочья органы и сломанную спину, он стал звонить Аврелию и советоваться, как сообщить Китнисс… Они похоронили его тайно, глубокой ночью на краю старого кладбища на Луговине. Хеймитч и Гейл даже не помнили, кто первый предложил скрыть от Китнисс смерть мужа – тогда это казалось им единственным верным решением. - Решением? Вы закопались в дерьме по самые уши, - Китнисс даже не пыталась сдерживать злость. - Хоторну начальство приказало остаться, и он через месяц разорвал свою помолвку, потому, что понял – он не сможет бросить тебя одну в таком состоянии, - примирительно сообщил Хеймитч. - Вот как, бросить не мог, - Китнисс передразнила интонации ментора. - А врать, каждый день глядя мне в глаза, он мог? Зачем вы писали мне эти дурацкие письма, а потом неожиданно перестали? - Это Аврелий предложил – подделать почерк Пита было легко, сложнее было придумать, как он писал бы тебе. Почему перестали? Ты же ни на одно письмо не ответила! Китнисс злобно фыркнула. - Да он скорее повесился бы, чем перестал писать. Идиоты… Она поднялась и начала ходить по комнате, пытаясь привести мысли в порядок. Это не могло быть правдой, это – какая-то глупая ловушка, Пит все еще жив, и если задать вопрос правильно, она сможет заставить Хеймитча и Гейла сказать правду. Лишь спустя несколько минут Китнисс заметила, как Энни рисовала в блокноте Селии и машинально заглянула через ее плечо. Энни рисовала Пита, лежащего на каменном полу шахты, разломанную деревянную балку, торчащую из его живота, Гейла, стоящего на коленях возле искореженного тела. Китнисс быстро отвела глаза и моргнула. Пугало не то, что изображал рисунок, а то, КАК он был нарисован. Стоило ли обращать внимание на художества сумасшедшей подруги? Энни закончила предыдущий эскиз и перевернула лист блокнота. На следующем листе она рисовала комнату Хеймитча с безжизненным трупом Пита на полосатом диване и маленькую Селию, спрятавшуюся за креслом. Девочка сидела так, будто ждала игру в прятки, а вместо этого увидела пустые глаза мертвого папы. Китнисс перестала задавать вопросы и остановилась возле Энни, наблюдая за каждым ее штрихом. На следующей страничке точные штрихи простого карандаша рисовали беременную Китнисс утром того злосчастного дня. Несколькими линиями она с точностью повторила фасон платья, рядом с Китнисс она рисовала Пита, согнутого пополам тяжелым приступом. - Мы поссорились в тот день из-за какой-то ерунды, у него был приступ, - Китнисс протянула руку, - можно я…? Энни вырвала из блокнота несколько рисунков и протянула ей. Подошли Хеймитч и Гейл. Листочки передавались из рук в руки, Китнисс дрожала, зажимала трясущейся рукой рот. А потом протянула Энни последний рисунок и приказала: - Подпиши его, - Энни вопросительно подняла глаза. - Поставь внизу свою подпись! Энни, подпиши рисунки! Энни некоторые время помедлила, а потом решительным жестом написала. «П. Мелларк» Китнисс выхватила подписанный листок, скомкала, бросила на пол. - Подпиши еще один. Пит подписал рукой Энни каждый рисунок, и несколько пустых страниц в блокноте и отпустил ее руку. - Как ты делаешь это? Зачем, Энни?! – Китнисс перебирала пачку рисунков, словно книгу жутких иллюстраций к рассказу Гейла. Энни пыталась рассказывать о призраке Пита, сбиваясь и путаясь, но Китнисс даже эти робкие объяснения перебивала, не дослушав. Она показывала подпись Хеймитчу, спрашивала, зачем они научили Энни подделывать подпись Пита. Пит отошел в сторону и выглянул в окно. Серо-лиловые тучи теперь висели совсем низко, где-то далеко сверкала молния, через несколько секунд донесся глухой раскат грома. В соседнем доме жалобно заплакал ребенок. Энни сжалась в комочек, закрыв голову руками, и теперь только тихо бормотала себе под нос. - Прости меня, Энни. И спасибо тебе, - Пит сел рядом и провел рукой по белым волосам женщины. Энни подняла голову и прошептала: - Передай ЕМУ, что я стараюсь, очень стараюсь жить. И я скоро увижу нашего внука, это ведь хорошо, правда? – Пит кивнул. К Энни медленно подошел ментор и протянул бутыль. Она сделала несколько крупных глотков. Китнисс собрала все рисунки, скомкав, засунула их в карман куртки и, не оглядываясь, вышла из дома. Гейл вскочил, порываясь идти за ней, но ментор решительно остановил его. - Куда собрался, здоровяк? Дай ей время… - Можно, я сегодня побуду тут? – тихо спросила Энни. Хеймитч безразлично пожал плечами. - Чувствуй себя, как дома, только учти, я в привидений не верю, так что... - Упрямый старый пень, обсудим это при встрече, - не дослушав, хмыкнул Пит и быстро вышел из дома вслед за Китнисс. Гроза приближалась, затишье перед бурей закончилось и снова поднялся ветер, раскаты грома слышались все ближе, с неба начали срываться редкие холодные капли. Китнисс в нерешительности стояла между домами, потом достала из кармана связку ключей и побежала в сторону пекарни. Пит собирался идти за ней, но порыв ветра снова донес до него едва слышные всхлипывания ребенка. Он оглянулся – в детской слабо светились окна, форточка была приоткрыта. Он подошел к дому, который так долго называл своим, снова шагнул сквозь стены в темную прихожую. Пит провел рукой по выцветшим цветочным обоям в гостиной, бросил взгляд на книгу памяти, все так же лежащую на каминной полке. Поднявшись по лестнице, он повернул налево и шагнул сквозь закрытую дверь. Горел ночник, порывы грозового ветра развевали занавески, стены комнаты покрывали большие сказочные рисунки, а огромный деревянный шкаф был практически полностью оклеен яркими рисунками Селии. Малышка свернулась клубочком, спряталась с головой под большим одеялом и отчаянно плакала. Кроватка Марка стояла у дальней стены, мальчик подрагивал и крутился во сне. Пит остановился около двери и тихонько щелкнул пальцами. Девочка под одеялом испуганно замерла, прислушиваясь. - Добрый вечер, уважаемая фея Селия, Питер Пен еще не прилетал? – он старался говорить как можно спокойнее, напоминая Селии их старую игру. Потом тихонько просвистел несколько нот. Селия не шевелилась. - Уважаемая фея, не волнуйтесь, мне нужно лишь немного чудесной пыльцы для моих волшебных картин. Девочка в кроватке перебралась к подушке и немного опустила одеяло. Теперь из-за него выглядывала пара блестящих перепуганных глазенок и маленький носик, красный от слез. - Здравствуй, моя маленькая фея! Можно я подойду? Девочка минуту пристально разглядывала Пита, а потом утвердительно кивнула – похоже, она действительно видела и слышала его. - Это ты нарисовала? – он показал рукой на шкаф, оклеенный детскими картинками. Селия кивнула. - Это самые прекрасные картины из всех, которые я видел! Невероятно! Многие рисунки были даже слишком красивы и печальны для такой крохи. На глаза Пита навернулись слезы, но он подошел к кроватке дочки и бодро улыбнулся. - Ты так выросла, моя красавица. Можно я сяду рядом? Девочка задумалась и решила, что папа ей снится... в таком чудесном сне не может произойти ничего плохого. Она испытующе посмотрела Питу в глаза, а потом отодвинулась ближе к стене, освобождая для него место. Пит пересел на ее кровать, облокотился на подушку и приподнял руку, приглашая девочку под свою защиту. Селия крепко прижалась к нему, обхватив его теплыми после сна ручонками. За окном все сильнее шумел дождь, под его ровный шум Марк совсем успокоился и перестал ворочаться. Пит вспоминал жуткие рисунки девочки, и думал о том, как страшно жить в ее молчаливом мире. - Хочешь, я расскажу тебе сказку? – Селия подняла головку и утвердительно кивнула. - Жила-была очень красивая и бесстрашная девочка, и у нее были папа и мама, которые ее очень любили. Девочка была совсем маленькая, поэтому родители никогда не рассказывали ей о том, что было до ее рождения, о коварных злодеях, которых они победили. Больше всего на свете они хотели, чтобы девочка была счастлива… Селия села на кроватке и посмотрела ему в глаза и показала пальчиком на себя. - Да, милая, это про тебя, - он обнял ее и рассказал сказку о войне, о том, как после войны долго он боролся со злом внутри себя, и о том, как ее мама помогла ему победить. О том, что больше он никогда никому не хотел причинить вреда. Он рассказал о большом друге Гейле, о том, как боялся за него в глубокой шахте и помог ему спастись. И что Гейл тоже очень хотел спасти его, но не смог. Селия слушала, смеялась над шутками и горько плакала, когда сказка стала грустной, понимая, что это – вовсе не сказка, а ее жизнь. Пит гладил по головке, обнимал, шептал, как сильно любит ее. - Но ведь у этой истории еще нет конца! Я больше всего на свете хочу, чтобы ты сама придумала его. Я хочу, чтобы твоя мама снова научилась смеяться. И чтобы моя маленькая Селия снова начала петь и рассказывать волшебные истории своему братику. Обещай мне, что постараешься, хорошо? Девочка кивнула. Пит еще долго рассказывал ей истории – добрые и светлые, изредка прерываясь для того, чтобы сказать, что любит ее очень сильно. Слезы ее постепенно высохли, она умостилась поудобнее и закрыла глазки. Лишь когда дыхание Селии стало глубоким и ровным, он бережно переложил уснувшую дочь на подушку и сел рядом, прислушиваясь к шуму дождя и к мерному биению детских сердечек. Внизу хлопнула входная дверь. Селия чуть пошевелилась, но не проснулась. Марк повернулся на другой бок и мирно засопел. Пит прижался губами к лобику Селии, поцеловал сына в розовую пухлую щечку, грустно улыбнулся и вышел из детской. Спускаясь, он слышал, как со звоном захлопнулось окно на кухне. Китнисс бросила на пол мокрую от дождя кофту, просушила шарфом волосы и лицо. Она торопливо обошла первый этаж дома, закрывая замки на окнах. Следующим порывом ветра распахнуло форточку в окне у старенького кухонного стола. Китнисс потянулась, нагнувшись через широкий стол, с усилием задвинула тугую задвижку на форточке и случайно задела рукой одну из емкостей для круп. Металлическая крышка со звоном отлетела на пол, банка прокатилась по столу, рассыпая белую муку. Китнисс растерянно уставилась на стол и испуганно отшатнулась, словно испугавших собственных мыслей. Пит подошел ближе. Что он сможет сделать? Она не видит, не слышит, не хочет верить… Китнисс вздрогнула и быстро оглянулась, будто надеясь увидеть кого-то за своей спиной. Пит замер, не отрывая от нее изумленного взгляда. Смерть ничего не изменила – как и тысячи раз прежде, ее красота заставала его врасплох: разметанные по плечам влажные волосы, широко раскрытые глаза, окруженные едва заметными лучиками первых морщинок, нервные подрагивающие губы, короткая простая майка, подчеркивающая грудь и тонкую талию, прозрачная кожа… Она заставляла его неметь, сердце - выскакивать из груди. - Пит, - едва слышно позвала Китнисс. - Я боюсь. Он стоял рядом, боясь дотронуться до нее… и желая этого больше всего на свете. Провел открытой ладонью над ее распущенными волосами, над старыми шрамами на хрупкой шее. Почти касаясь ее кожи, ощущая тепло ее тела, он гладил ее плечи, безвольно опущенные руки. Кончиками пальцев провел по прохладной коже ее запястья, и внутри все сжалось от нестерпимого желания крепко обнять ее и никогда не отпускать. - Я люблю тебя… если бы ты только могла услышать хоть несколько слов… - он с отчаянием сомкнул пальцы на ее запястье, понимая, что его бесплотная рука растворится в ее коже. Китнисс вскрикнула, отдернула руку и резко обернулась, невидящим взглядом осмотрелась по сторонам. Кухня была пуста. - Больно, - едва слышно прошептала она, растирая запястье. - Прости, - Пит мягко коснулся ее плеча. - Мне страшно, - на ее глаза навернулись слезы. - Почему я не могу видеть тебя, почему я ничего не слышу? - Не знаю, милая. Он взял ее руку в свою, у Китнисс перехватило дыхание. Она закрыла глаза и замерла, боясь, что если она шевельнется, тепло его широкой ладони пропадет навсегда. Пит бережно держал ее за руку, смотрел на ее опущенные, влажные от слез ресницы, любовался ее приоткрытыми от удивления губами – и терпеливо ждал, пока напряженно сжатая рука Китнисс не расслабилась в его руке. Мягко повел ее за собой. Маленький шаг, еще один - ее глаза все еще закрыты, она была так близко, так восхитительно и невероятно близко. Он подвел ее к деревянному столу у окна, встал за ее спиной и медленно провел ее ладонью по рассыпанной муке. На лице Китнисс промелькнула слабая улыбка – она вспомнила грозы, проведенные рядом с Питом в пекарне, ее глупые, кривые и часто вовсе неприличные рисунки на кухонном столе, покрытом тонким слоем муки. Пит осторожно прочертил ее пальцами несколько изогнутых линий, и Китнисс открыла глаза. Точными штрихами он обозначил контуры женщины и мужчины, стоящего за ее спиной. Китнисс полностью расслабила руку, позволяя ему рисовать свободнее и быстрее. Доверившись ему полностью, она, затаив дыхание, смотрела, как под ее порхающими пальцами на муке появлялись и исчезали картины их прошлого, ее настоящего. Она заранее знала, что он хочет сказать ей: «Ты должна жить, ради детей, Гейл позаботится, все будет хорошо». Это был ее Пит, и как всегда он был до боли предсказуемым и правильным. Она сердилась – она слишком устала от правильных слов, не желала ни видеть, ни слышать его сентиментальную чушь. Она хотела, чтобы он был рядом, не оставлял ее. Неужели это слишком много? Пусть так, пускай она будет чувствовать лишь его прикосновения. Ей этого будет достаточно. Она сжала руку и едва заметно шагнула назад. По позвоночнику пробежала мелкая дрожь, она сделала еще шаг, прислонилась спиной к его груди и закрыла глаза. Теперь она чувствовала жар его дыхания на своей шее, свободная рука Пита проскользнула вдоль ее живота, привлекая ее еще ближе, его влажные губы коснулись чувствительной кожи ключицы. Небо за окном расколола лиловая молния, по металлическому карнизу застучали крупные капли дождя. Гулкий раскат грома прокатился над Двенадцатым дистриктом, и потоки воды обрушились на землю, разделив мир на сотни маленьких островков посреди безумствующей стихии. Больше никого не осталось. Он, она - две судьбы, сплетенные всего лишь на мгновение, которое называют жизнью. - Ты не сдержал обещания, - она до боли сжала его руку, и застарелая обида выплеснулась потоком бессмысленных обвинений. - Ты обещал не оставлять меня. - Мне жаль, - он обреченно выдохнул и уткнулся лицом в ее волосы, еще хранящие запах леса и дождя. - Прости меня. Он снова чертил ее тоненькими послушными пальцами по рассыпанной муке короткие простые слова: «прости», «люблю», «мое солнышко». Она сердилась, сметала их раз за разом, громко ругала его за то, что он потащился в эту шахту, что был эгоистом и оставил ее одну, потом за то, что спас жизнь Гейла, а не свою, за то, что не смог выбраться. Немного подумала и добавила едва слышно: - Мы оба глупые обманщики. Я обманула Прим. Ты обманул меня. Все честно. Пит думал о прожитых днях, которые были страшнее смерти, о Голодных играх и камере пыток, и о том, что сейчас никто не виноват, просто его время пришло. Он молча держал Китнисс в объятиях, слушал ее жалобы и покрывал спокойными мягкими поцелуями ее шею, шелковистые волосы, маленькое розовое ухо. Она притихла, сердитые упреки закончились, и она тихо шептала ему, как сильно скучала, как ждала его письма и, когда никто не видел, плакала в подушку, понимая, что письма писал не ее Пит. Обрывками фраз рассказывала, какие у них чудесные дети, и о том, как иногда больно и страшно любить... Слова не слушались, и Китнисс замолчала. Еще плотнее зажмурив глаза, она обернулась к Питу, подставив для его поцелуев бледное лицо, горящие губы. Пит медлил. Он хотел сказать ей о чем-то серьезном и важном – о том, как он благодарен за каждый день жизни, прожитой рядом с ней, о его сбывшихся мечтах. О том, что оставлять ее невыносимо больно… Но Китнисс не могла и не хотела слышать – лишь, отчаянно зажмурив глаза, подставляла для прощального поцелуя дрожащие, влажные губы. И он поцеловал ее. За окнами грохотала буря, свирепствовал ветер… прошла тысяча тысяч лет, прежде чем он отстранился. Прислушался к дыханию жены: окутанное удивительным спокойствием, ее измученное сердце билось сильно и ровно. Китнисс чувствовала надежные руки Пита, когда он бережно уложил ее на диван и лег рядом, обнимая и согревая ее своим теплом. Она уснула и не заметила, что гроза давно утихла, ветер разогнал последние тучи, а небо заискрилось миллиардами звезд. *** Ее разбудил яркий солнечный свет. За окном звонко щебетали птицы, издалека доносились веселые голоса соседских ребятишек. Китнисс открыла глаза и осмотрелась. Рядом на диване, поджав тоненькие ножки, сидела еще сонная Селия в широкой белой футболке. Китнисс лениво потянулась и села, придвинувшись поближе к дочери... Малышка неуклюже обняла ее за шею и еле слышно прошептала: - Доброе утро, мамочка.