...И лишь литература вечна

Всё же иногда пребывание в убежище Портовой мафии напоминало Полю Верлену тюремное заключение, но было оно добровольным. Или нет, лучше бы он сидел в тюрьме: там чаще выводят на прогулки, точнее, заставляют заключённых выходить и гулять. Его никто не заставлял ни сидеть, ни выходить, но… Он прекрасно знал, что лучше оставаться здесь, внутри. И хотя во внешнем мире не осталось ничего интересного, иногда мужчина скучал по ласковому лепету дождя, слышного печальному сердцу, поэтому пару раз он выходил наружу именно в дождь, чем вызывал недоумение у тех, кто его охранял от посягательств на его жизнь. Он не пытался сбежать. Зачем? Куда бежать? Здесь даже лучше сейчас, чем где-либо, потому что можно обрести покой и избегать встреч с людьми, насколько это было возможно. Правда, Поля иногда раздражали большие белые часы, которые висели на серой стене подвала и чей циферблат противно блестел в свете лампы, когда он вставал. Тик-так, тик-так… «Поль-Поль, Поль-Поль…» — будто произносил кто-то рядом. Он вздрогнул, затем перевернул исписанный лист бумаги и продолжил писать нервным почерком буквы латиницы. Ему больше нечем было заняться, кроме как писать и читать. «Разве не хуже мучений Эта тоска без названья? Жить без борьбы и влечений Разве не хуже мучений?» Поль взглянул на написанное. Да, получилось именно то, что он себе представлял. По крайней мере, в минуты, когда он дописывал очередное стихотворение, он даже чувствовал некий подъём душевных сил или то, что можно было назвать потоком вдохновения, который хотя бы дарил ощущение, что все страдания его были не напрасными. Вот зачем было нужно самовыражение. На душе иногда было пусто, а иногда по-привычному печально и одиноко как сейчас. Приятное тепло внутри разливалось, лишь когда Поль думал о нём — своём партнёре, Артюре Рембо, который простил его даже после предательства и любил. Всё же любил… Сердце будто до сих пор чувствовало тот багровый куб Артюра, что сжался и исчез внутри него, чтобы спасти. Как бы Поль хотел ещё раз встретиться с партнёром, поговорить с ним, просто прикоснуться к нему, но теперь это было невозможно. Да, Поль всегда считал, что зацикливаться в жизни на одном человеке — глупо и ненадёжно, слишком по-человечески, особенно для него, но он в принципе едва ли был способен на то, люди называли «нормальными взаимоотношениями». Артюр оказался особенным человеком для него и останется таковым навсегда. Сейчас его ничего не интересовало, кроме стихотворений и воспоминаний о каждой встрече и каждом разговоре с партнёром. В убежище наедине с собой он испытал много противоречивых переживаний, которые выразил в стихотворениях. Поль, недолго думая, назвал сборник «Романсы без слов», потому что слушал в основном цикл фортепьянных пьес Мендельсона. Музыка тоже была способна скрашивать его дни в одиночестве. К большому удивлению Поля, он не всегда был один: к нему иногда заходили…посетители? Чаще всего он видел специальных людей, которых поставили охранять его. Они были всегда чрезвычайно вежливы, но сухи: слова лишнего не сказали бы. Поль был им за это даже благодарен и отвечал такой же немногословной вежливостью. Он всегда почему-то ценил хорошие манеры и отношение, наверное, после партнёрства с Артюром. Нагрубить кому-то казалось Полю чем-то совершенно вульгарным. Даже во время конфликтов он не любил ругань и никогда не повышал голос. Поэтому теперь он чувствовал себя спокойно и мог предаться своим мыслям без лишних источников стресса. Довольно неожиданными стали посещения босса Портовой мафии Мори-сана. Разговаривали они в основном на те темы, что интересовали Мори, поскольку человеком тот был практичным и время терять даже на своих ценных гостей не любил. Впрочем, Полю показалось, что в его хищных и немного жутких глазах мелькнул огонёк личного интереса. Вполне возможно было, что босс его даже уважал. Наверное, это было неплохо, но Верлен ничего особенного не чувствовал по этому поводу. Он просто устал. И сильного недостатка в общении не испытывал. А Чуя приходил однажды, ещё когда Полю было нехорошо после того, как он едва не погиб, поэтому большую часть дня тот либо спал, либо лежал на кровати. Точнее, Чуя думал, что Поль спал, поэтому пришёл и посидел рядом, подумал о чём-то и ушёл. Верлен поначалу не знал, как ему к этому относиться, потом понял, что был даже рад. Немного, насколько он теперь мог радоваться хоть чему-то. Наверное, было бы чудесно, приходи Чуя чаще. Апатия была сильной, практически обволакивающей Поля своим пыльным запахом и болотной тиной. Верлену даже нравилось просто лежать на кровати, положив голову на руки и смотреть на потолок, не думая ни о чём. Наверное, то была своего рода медитация. Наконец-то он нашёл хоть какой-то покой и мог отдохнуть после лет гонений, скитаний и мучений. Мори не торопил его и как будто особо ничего от него не хотел, поэтому Поль и мог спокойно отдохнуть. Поражало его, правда, кое-что другое. Эта женщина. Несколько раз она быстро приходила к нему, очень необычно для него выглядящая в своём малиновом кимоно, особенно бросался в глаза её наряд в подвале, будто она была не живой женщиной, а натюрмортом с яркими цветами, который повесили на бетонную стену. Она вела короткие беседы с ним поначалу в какой-то вежливой, но ироничной манере. Её нежный голос, когда она представлялась, прозвучал интереснее, чем вся музыка, которую Поль прослушал в подвале. — Коё Озаки, — произнесла она, затем чуть прикрыв рот рукавом, будто ей было смешно. — Вероятно, вы помните, кто я. Поль кивнул. Ту ночь, когда Коё принимала участие в схватке против него, он не забудет никогда. Каждое движение этой женщины почему-то приковывало к себе его взгляд. Она была необычной и яркой, особенно для каждого, кто приехал сюда из Европы. Правда, Поль глубоко сомневался, что у японцев есть традиция брать женщин в верхушку криминальных организаций. Ну, что ж. Будет. Содержательных и длинных бесед у них долго не происходило. Коё просто посещала Поля и сообщала новости, в частности, касавшиеся посещения Японии правительством Великобритании и чёрт знает кого ещё. Полю это было не очень интересно. Что его волновало, так то, почему же он часто думал об этой женщине и даже хотел, чтобы она пришла снова и даже нарушила его покой. Теперь его снова мучала какая-то отвратительная тоска, названья которой он дать не мог. Пустота вокруг, пустота внутри, отчуждение, даже боль в руках, которая показалась ему необычной. Нет, не от писания — от душевных мук, которые возникли, когда он вернулся мыслями в прошлое, куда не хотел бы возвращаться. Жить прошлым — всё равно, что тащить камень в гору, будто Сизиф. Ах, всё-таки этим Поль и занимался. Будущего у него уже не было, это он знал. Поль поправил светлые волосы и всмотрелся в пустой листок, будто пытался придумать, как писать на нём дальше. Вздохнув, он прилёг на стол, вытянув руку вперёд и немного томно положив на неё голову. Он даже не знал, сколько сейчас было времени, а смотреть на часы не хотелось. Однако, Верлен даже не пошевелился, когда услышал шум за дверью. Неужели снова кто-то пришёл? Да, быть может… Поль перевёл апатичный взгляд на вход в убежище, когда дверь аккуратно открылась. Вошла Коё Озаки, чем заставила Поля тут же выпрямиться и даже привстать, чтобы поприветствовать её. — Ах, как вы галантны, Верлен-сан! — улыбнулась та, чуть лукаво прикрыв глаза. — Радует, что вы привержены хорошим манерам даже в заточении. Коё села на стул напротив и достала из рукава веер. Поль присел на своё место, притронувшись кончиками пальцев к бумаге, что привлекло к ней внимание его гостьи. Та раскрыла веер и, чуть помахав им, прикрыла лицо до глаз. — Пишете снова? — спросила она. Верлен почему-то даже не смутился. Он уже привык к ней. — Да, — сказал он, глядя на неё доброжелательно. — Давно пишу уже. С того дня, как смог сидеть на стуле ровно и писать здесь. — Звучит интересно, — нараспев произнесла Коё. — Но я предполагаю, что вы бы не хотели их показывать кому-то? — Я бы показал их вам, — неожиданно сказал Поль и сам удивился своим словам, правда, постарался не показать своих чувств. — Но вы вряд ли читаете на французском… — он замешкался, не зная, как обратиться к ней. — Можно называть меня просто Коё-сан, — благосклонно сказала она. Раньше потребности в обращениях не было, потому что Верлен почти всегда молчал. — Да, я не знаю вашего языка, увы. Но вы могли бы и рассказать, о чём написали. Не то же самое, но и это интересно. Если вы хотите, конечно, Верлен-сан, — Коё снова прикрыла лицо веером, что Полю в глубине души даже не понравилось: ему отчего-то захотелось всмотреться в её интересные черты, а не только глаза. Верлен поколебался. Да, он сам не ожидал от себя такой откровенности с этой красивой женщиной, а теперь сам даже не знал, с чего начать. Проще было убить каждого члена Ордена Часовой башни даже без способности манипулировать гравитацией, чем выразить всё то, о чём он писал. Верлен начал подбирать слова. — Воспоминания обо всех видах, которые я имел счастье наблюдать, — ответил он. — Сквозь призму некоторых переживаний… души, которая устала, — он постарался здесь говорить не очень определённо о себе самом. — Вдохновлены все стихи музыкой. Особенно Мендельсоном. Я решил, что первая часть будет называться «Забытые ариэтты». Одни полутона, — ему было тяжело обсуждать свою поэзию на японском, но, казалось, Коё его понимала. — Размытые и хрупкие образы из головы того, кто почти не выходит наружу. Неясные ощущения. Звуковые и зрительные впечатления. Почти акварель. Мне кажется, только так можно описать тоску, что названья не имеет, словами. — Вы выбрали правильную страну, чтобы писать стихи вот так. Её наши поэты называли страной песни… И он говорил с ней. Он давно так много не разговаривал, ощущалось, будто он прежде хранил молчание годами. Поль говорил о том, как он чувствовал, что писать и как, про вкусную аллитерацию, которую бы не смог передать на японском. На красивом лице Коё проступил настоящий интерес, который подделать было сложно. Она точно не ожидала от Поля подобной откровенности, потому была очарована. В своём роде. — Наверное, вы не знаете этих мелодий, но я много думал о народных английских напевах, — Поль даже коротко улыбнулся. — Тоска сменялась каким-то потеплением в душе, как и в стихах… Во время этой беседы он иногда мог замешкаться на моментах, когда нужна была откровенность, но Коё оказалась достаточно тактичной и понимающей, поэтому не смущала его лишними вопросами. Теперь она не прикрывала веером лицо, только держала его сложенным в изящных пальцах. — А ещё назвал одно стихотворение «Птицы в ночи», — продолжал Поль. — Думаю, подходяще. — Красиво звучит, — кивнула Коё. — Вы любите интересные сочетания, ведь птицы ассоциируются с чём-то лёгким и даже беззаботным, а ночь темна и даже страшна иногда, — она поджала губы. — Лучшее время для мафии. Поль кивнул. Эта женщина любопытно чувствовала и созидала. Почему-то уверенный блеск её невероятных глаз чуть угас, и Верлену стало даже жаль, будто в этом был виноват лично он. — Ах, стать бы птицей, — улыбнулась она. — Но не думаю, что мы бы полетели. Значит… вот бы сразу родиться птицами. Они гораздо свободнее нас, верно? — Я мог бы уйти, — спокойно сказал Поль. Ни одна струна его души не прозвенела, но почему-то он был абсолютно уверен в этом. — Правда, мне это не нужно. — Знаю. Я тоже. В ней была какая-то невыразимая грусть в тот момент, но Поль не мог остановиться. Ему хотелось говорить с ней ещё и ещё. — В сборнике выражена тоска того, кому нет места больше в мире, а может и не было никогда этого места, — рукой он подпёр голову. — Потому что его в мир привели не родители, которые любили друг друга, а лишь холодный расчёт. И он не человек. И никогда им не станет, даже если захочет. — Знаете, не люблю всё, что звучит, как обесценивание чьих-то чувств, особенно, из моих уст, — сказала Коё, снова раскрыв веер. — Но наличие любящих друг друга родителей ещё не гарантирует вам место в этом мире. — Наверняка, — замялся Верлен. — Видел я одного мальчика, вроде как рождённого родителями, а не военными исследователями. У него были самые печальные и пустые глаза, какие я видел когда-либо. А закрывал я многие. — Да, знаю, — Коё резко закрыла веер обратно. — Мои не так печальны и пусты, я не могу себе этого позволить, — она усмехнулась, а Поль посмотрел на неё с недоумением, не понимая, чем заслужил эту честь — её откровенность. — У меня были родители, которые якобы любили друг друга. Но и я, и вы… —…les fleurs du mal, — добавил Поль. — Цветы зла. Улыбка Коё стала печально-торжествующей. Наверное, она чувствовала то же понимание, смешанное с искренним интересом, что и он. Внезапное, необычайное в его положении и состоянии чувство. Но женщина будто этой реакции и добивалась. — Ах, знаете, — она снова запустила руку в свой волшебный рукав и вытащила оттуда маленькую голубую книгу. Поль следил за её движениями с ленивым замешательством. Конечно, он ничего не боялся. — Это сборник японской поэзии танка, и я принесла его вам, Верлен-сан, — она задумалась, глядя, как собеседник взял книжку и раскрыл её. — Ой! — она поднесла рукав к лицу. — Боги, я даже не подумала о том, сможете ли вы читать на японском на должном уровне. Не сочтите за оскорбление. Верлен чуть не рассмеялся. Эта женщина удивляла его всё сильнее. — Всё в порядке, Коё-сан, я как раз хотел попросить принести мне новые книги. — Ваша поэзия похожа на музыку, а вот эта звучит, как цветы, — сказала та. — Надеюсь, вы поймёте. Но если какие-то моменты вызовут затруднения, мы обсудим их в следующий раз. — Спасибо вам, Коё-сан. Её «в следующий раз» прозвенело в ушах Верлена мелодией, которая застрянет в голове надолго. Кажется, он был обречён теперь ещё и на томные размышления об этой женщине. — В конце нашей замечательной встречи я хотела бы кое-что вам сказать, — начала Коё, а Верлен почему-то напрягся. Верно, теперь она что-то захочет. Но вместо этого женщина мягко улыбнулась ему. — Я понимаю, что вы не горите особым желанием выходить наружу, но я рекомендую вам воспользоваться моим предложением. — Каким же? — Верлен даже чуть поднял брови, уже догадываясь, о чём пойдёт речь. — У меня есть большой сад не так далеко отсюда, — Коё снова прикрылась, действительно пряча теперь свои эмоции. — Я приглашаю вас сходить со мной туда, как только появится желание. Почему-то мне кажется, что вам понравится. Верлен тихо выдохнул. Да, эта женщина определённо его поражала. Мелькнула мысль, что она сама бы могла красотой сравниться с этим садом, но он промолчал. Поль обдумывал заинтересовавшее его предложение, сказанное нежным голосом. — Знаете, а я подумаю, — ответил Поль. Коё казалась довольной. Наверное, не рассчитывала на то, что он ответит даже таким неопределённым образом. Женщина мягко поднялась. Верлену не очень хотелось, чтобы она уходила. Нет, наверное, он не мог позволить испытывать даже малейшую привязанность к кому-либо, но она… Мысли путались, но Поль уже прекрасно понимал, что хочет видеть её чаще, потому что рядом с ней чувство бесконечного одиночества болело в груди гораздо меньше. От осознания этого захотелось то ли возмутиться, то ли обрадоваться, то ли правда сбежать, по крайней мере в угол комнаты. Коё была довольно непредсказуемой, но… близкой? Верлен было открыл рот, чтобы поведать ей о своих чувствах, как тут же осёкся, сохранив остатки самоконтроля. Уже открыв дверь, Коё взглянула на него на удивление мягко и даже сочувствующе. Верлена то ли передёрнуло, то ли тронуло это: он не мог разобраться, в любом случае. Всё смешалось в голове. — Знайте, Верлен-сан, — неожиданно тихо, но уверенно сказала Коё, — знайте, что чувствовать печаль и одиночество — это самое человеческое, что может быть на этом свете. Когда дверь за прекрасной женщиной закрылась, на белый, пока ещё пустой лист бумаги редко закапали слёзы из глаз Поля Верлена, который заплакал впервые за долгое время. Заплакал, сам не зная о чём, но почувствовал странное облегчение, будто душа, испачканная тоской, которой он не мог придумать названья, стала немного чище.