Немного о...

Найкраще місце для хорошого сексу –

Бібліотека – бібліотека!

Колос – Бібліотека

Никто в деревне не любил заброшенный дом где-то на окраине, век назад определённый под библиотеку и даже одаренный сотней-другой умных книг. Все гораздо больше тянулись к речке, мерно и приветливо журчащей, заманивающей на глубину и приятно охлаждающей тело в летнюю жару, хотя и не особенно отличающейся чистотой (но что вообще в относительной близости от города можно было бы назвать достаточно чистым?). Народ стекался к ней. Приезжие бросали машины где-то на берегу, лишая места и без того непросторный пляж, а местные, ни за что не уезжающие из тихой деревушки на долгую и холодную зиму, скашивали на них злые взгляды. Впрочем, ничего не мешало им нырять и резвиться в прогретой теплом воде на пару друг с другом, временно оставляя в стороне все свои тяжелые принципы. Никто не любил и не интересовался тайнами библиотеки — кроме двух, пожалуй, деревенских мальчишек, нелюдимых и гордых для того, чтобы кому-нибудь рассказывать про книжные секреты. Для них, пожалуй, даже прекрасно то, что люди зимой сидели по домам и даже не смотрели в сторону искривленного столетиями здания, а летом обходили его стороной и оббегали, стремясь скорее оказаться возле желанной речки. Только они, Тэтте и Дзёно, от и до изучили многочисленные книги и их загадки. А этих загадок или, если изволите, тайн, здесь чертовски много – они спрятаны везде. В выцарапанной гвоздём на нижней полке стеллажа надписи и складках скомканного листа, вырванного из тетради второпях. На старых книгах, в пыли, покрывшей их толстым слоем. В прозрачных и блестящих на солнечном свете нитях паутины, соединивших углы комнаты, и ползущей по стене мухе, в проросших мхом стенах и гуляющем по читательскую залу ветру. Тайны, как уже и обговаривалось, в библиотеке безызвестной деревушки везде и повсюду. Вдвоем Дзёно и Тэтте с раннего детства привязались к ним и, что прямо из этого следует, к мертвому читательскому дому. Не зная, за что. Как-то странно — может, и магически — их приворожило, завлекло и приковало. Они изо дня в день, делая редкие перерывы, заканчивали работу в поле и убеждались, что родителям больше не требуется помощь, и возвращались в покосившееся одноэтажное здание на краю деревушки, чтобы собрать на палец книжную пыль и, задумавшись, погрузиться в глубокую старость, близящуюся к умиротворенной смерти. Дзёно, правда, порой доводила до бешенства копящаяся тут грязь, а потому он заставлял Тэтте таскать из дома тряпки, ведро с водой и наводить в читальном зале, где они проводили больше всего времени, порядок. Постепенно комнаты приобрели даже божеский вид. Брезгливый Дзёно перестал морщить нос и с чистой душой мог присесть на один из стульев (починенных, к слову, Тэтте!). А ещё библиотека пропиталась не только секретами древности, но и их сокровенными разговорами. За починкой стеллажей, бесконечно долго длящейся уборкой и чтением нередко интересных басен, сказок и мифов вдруг их души открывались. Что Дзёно, что Тэтте показали в стенах книжного хранилище немало своих слабостей; рассказали о потаённых терзаниях и сидящих глубоко-глубоко в сердце мечтаниях. Сайгику, например, хотел жить в городе. Деревня была слишком мала и тесна, душила ограниченностью и малыми возможностями — а ведь он хотел узнать о мире больше! И самое главное, что здесь, в деревне, ничего не могли сделать с его полной слепотой, и здесь, в деревне, практически все считали слепого подростка бесполезным и непригодным для базовых повседневных задач — а ведь он порядком умнее и сообразительнее всех своих старших братьев! Тэтте, пожалуй, один во всем их невеликом мире понимал его и слушал, не ища повода осудить или насмехнуться над мутными от слепоты глазами и желаниями. И Тэтте, пожалуй, по-прежнему единственный полюбивший его взаимно человек — полюбивший так безнадежно и крепко, что не побоялся ни произнести слова признания во все той библиотеке, подарив ей ещё одну тайну, ни тут же поцеловать сквозь оцепенение и минутное осознание Дзёно. Он полюбил Дзёно за все те годы, проведенные вместе, за подаренную откровенность, и за порой его несносный и упрямый характер, и получил ту же любовь в ответ. Их встречи в библиотеке участились, изменившись кардинально, впрочем, не сразу. Сначала, правда, они приобрели будто бы неловкость, приукрашенность, как в книгах, и подобную им неестественность, потому что Тэтте пытался сделать свои проявления чувств хоть капельку похожую на любовь книжных героев. Потом не без помощи Дзёно понял: нет нужды. Они могут вести себя так же, и все осталось прежним — только их любовь теперь не пряталась в голове, а жила в нежных поцелуях и аккуратных, бережных объятиях. Ещё давно они тайком принесли из домов ненужные одеяла и большую подушку, набитую сеном, и, сдвинув к стене два целых стола в читальне, застелили их наподобие кровати. С того времени обычным делом стало, выбрав одну из новых или уже начатых накануне книг, забраться на них и погрузиться в очередную историю вместе. Тэтте читал вслух, и Дзёно затихал, прижимаясь к нему сбоку, завороженный его мерным и неторопливым говором и невольно погружающийся в создаваемый воображением мир. Конечно, в его мире не было цветов и четких предметов; нет бескрайних зелёных долин и пустынь, через которые, превозмогая усталость и жажду, добирались искатели; нет и усыпанного пёстрыми звездочками и сложенными из них созвездий небес; нет гор, журчащих ручейков и припорошенных снегом вершин. Всего этого нет и вряд ли уж когда-нибудь будет в голове Сайгику, но он способен создать и прочувствовать запах и жар, неровную дорогу и приятность смочить пересохшее горло свежей водой. Он отличал на слух виды птиц по их голосам или манере полёта, но понятия не имел, как выглядит хоть одна из них. К сожалению, совершенно не знал, что значит красота заката — для него приближение ночи означало лишь прохладу из-за ушедшего с небесного свода солнце; и то, что облака залились красной краской, как подрумянившись на огне, было лишь пустым звуком. Как и само понятие облаков... Его мир обострённых запахов и звуков далеко, очень далеко от зрячих людей — и от Тэтте тоже; но никто больше не любил наблюдать за тем, как Дзёно вникает в слова, восстающие из страниц, и задумчиво строит в голове этот невероятный мир. Ради этого Тэтте научился разбираться в литературе и сразу откидывал книги, в которых автор ничего не смыслил в чувствах; ради этого он и стал мастером интонаций. Его низкий мягкий голос походил на голос сказочника. Но иногда они не читали, не разговаривали и не делали вообще ничего — как в один из вечеров позднего лета. Тогда Дзёно слишком разозлился на родителей и их надоедливых друзей и наотрез отказался что-либо обсуждать или слушать. Младшая сестрёнка помогла ему перелезть через окно и задвинула за ним щеколду, положив под тонкое одеяло немного их старых деревянных игрушек — муляж вышел некачественный, но в темноте будто бы ничего и не заметно. Благодаря ей Сайгику смог выскользнуть к соседям, протиснувшись в знакомую ему щель забора, и вырвать соседского мальчишку из хлева, где тот кормил скот. Не требуя объяснений или лишних слов, Тэтте увёл его в библиотеку. Уже там Дзёно, заняв столы и завернувшись на них в одеяло, разъяренно молчал и сопел. Тэтте, зная, как сильно порой в соседском доме накалялась атмосфера, только изредка целовал холодный лоб да гладил напряженную шею. Его сердце отбивало размеренный ритм и действовало успокаивающе и усыпляще; и благодаря тому клубящаяся озлобленность постепенно сошла на нет. Со стороны казалось даже: Сайгику разнежился и задремал, утихомирившись. Однако он отнюдь не спал. Какое-то надоедливое раздражение всё же не давало заснуть. Покачав головой, Дзёно вытянулся, перевалился на чужую вздымающуюся грудь и обхватил длинными руками шею Тэтте. Нежный нос уткнулся между выпирающими ключицами и вдохнул свойственный деревенским запах. Это запах их родной деревни и всех растений, которые они выращивали на зиму; шерсти собак, водящихся на заднем дворе и всякий раз облаивающих Дзёно, когда он старался тихо пробраться вдоль забора к дому; запах и пота после тяжелой работы, и речной воды, в которую он окунулся, несмотря на холод, прежде чем зайти сюда. Она частично притупила и скрыла, но для чуткого обострённого носа все сохранилось прежним. Он-то, Дзёно, успокоился, а Тэтте — заволновался. Его сердце, прежде спокойное и тихое, забилось в мгновенье суетливо, взволнованно, хотя он и не дернулся под развалившимся Дзёно и продолжил лежать, как лежал — лишь пальцы легли на чужую расслабленную спину и крепко-накрепко сжались. «Интересно», — оживился Сайгику, улыбнувшись втихомолку. Ответ тела Тэтте непривычен — обычно он ни на какие раздражители остро не реагировал, а сейчас сквозь приоткрытый рот шумно выдохнул, когда Дзёно полностью заполз на него и продолжил ёрзать, тереться об его одежду и невнятно бормотать. Якобы во сне, ведь прикрытые веки не дернулись, дыхание оставалось равномерным, ничем не выдавая его замыслы. — Сайгику? — шёпотом, боясь на самом деле разбудить, позвал его Тэтте. Откликаться Дзёно не стал, но недовольно промычал и крепко вцепился в ворот футболки. Тэтте под ним боялся двигаться, но в груди у него сердце билось словно бешеное. И то понятно — мальчишка возбудился, когда в очередной раз Сайгику коснулся ногой сквозь одежду паха и горячим дыханием задел откинутую шею. Поднявшийся член приподнял одежду и упёрся Сайгику в бедро. Вот как — легко возбудим и податлив на провокации. Или на провокации только Дзёно? Тэтте взмок и покраснел, не пошевелившись ни на миллиметр. Всё потому что и дальше не хотел тревожить спящего, ещё недавно от ярости метавшегося по маленькому читальному залу и озлобленно фыркающего от негодования — а ещё, может, потому что ему стыдно за своё возбуждение, возникшее тогда, когда Сайгику вроде бы беззащитно дремал на его груди. Как бы то ни было, Дзёно завело ответно, и желания на издёвки уже не осталось. Совсем наоборот — он широко открыл глаза и, поднявшись выше, цапнул зубами кожу шеи и тут же неосторожно, размашисто поцеловал задетое место. — Сайгику... — А я и не спал, — отвечал он с придыханием, ставя руки на одном уровне с головой Суэхиро и опираясь на них, чтобы привстать и оказаться лоб ко лбу — опалить дыханием щёку и, играясь, лизнуть кончик носа. — У тебя невозможно шумное сердце. Ту-дум, ту-ду-дум. Ту-дум. Сумасшедший стук отзывался приятным трепетанием внизу живота. Громкий, — но вряд ли слышимый даже самому Тэтте, — выдающий его с потрохами, возбуждающий. Тэтте теперь не сдержал себя и поцеловал его напористо, положив вспотевшую ладонь на затылок, но не став грубее или бездумнее. По-прежнему нежно проводил языком по зубам и деснам, заправлял мокрую от пота прядку за ухо, не позволяя ей и на миг скрыть лицо, и прижимал ближе и ближе; так, чтобы быть едиными и понимать язык друг друга лучше. Его действия не могли не нравиться, даже после того, как он отстранился, слегка помутненный теплом поцелуя, и уронил голову на подушку. — О. — Одними горящими губами произнёс Дзёно. — Это ты срываешься, потому что долго терпел? — Нет. — Тэтте ответил резко. Потом, подумав, всё-таки ещё раз покачал головой. — Просто понял... — Ну. — Что ты такой замечательный и красивый, — рассказал он на ухо, не нарушая интимности и деликатности момента, и подтянулся вверх. Поцелуй пришёлся на уголок тонкой брови. — То есть, встал у тебя поэтому? Замечательный и красивый. Библиотека и мировые классики наблюдали и постепенно превращались в свидетелей старой тайны, принимающей новые обороты. Среди стеллажей эти подростки нашли друг друга — и среди них же изучали любовь друг к другу; ещё не до конца знакомую и юную, неопытную, не прошедшую ещё ни одной суровой бури. От щёк Тэтте пыхнуло жаром — он говорил, что люди краснеют, если смущаются или замерзли. Что бы это ни значило: кажется, его загоревшая кожа налилась румянцем, стала красной... как солнце? Писатели называли его то жёлтым, то горяще красным, то ещё каким.... Сумбурные несвязные размышления лились и шумели в голове неумолкаемым водопадом. Хотя нет! Связь у них всё же сохранялась; и не такая призрачная, как можно подумать. Библиотека. Богом забытая библиотека, из чьих схороненных книг Дзёно узнавал, как мог, о мире зрячих, и где постепенно влюблялся в Тэтте. Он кончиком холодного, несмотря ни на что холодного носа коснулся этой горящей щеки и губами оставил на ней влажный след — ему тихо сносило башню от необъятной каши впервые нагрянувших ощущений. А внимание Дзёно не могло сосредоточиться на чём-то одном: не мог он лишь жадно целовать приоткрытые губы; не мог и лишь кроха за крохой, сжимая пальцы, щупать под взмокшей рубашкой торс или тереться пахом об одежду, сгорая в стыдливом нетерпении. Ему хотелось всего, всего и сразу — но от этого его, слишком щедро наделенного чувствительностью, даже начинало мутить. Он склонял голову и тяжело, с перерывами дышал, распахнув рот и чувствуя спертость воздуха в маленькой комнате. Тэтте близко-близко вглядывался в лицо напротив его глаз и беспорядочно дотрагивался и старался, как мог, ласкать быстро перенасытившегося Дзёно. У него была удивительно чистая и гладкая кожа: только сжимали её морщинки, когда он хмурился или, напротив, взъедливо усмехался.... — Сними с меня сраную рубашку. — выдохнул в плечо Дзёно и поднял голову вновь, рваным поцелуем снова ухватывая своё удовольствие, прежде чем, повозившись, отстраниться и задрать руки. — Я запутаюсь в ней. Голова, — неохотно, очень неохотно, — кругом идёт... — От меня? — невинно сморгнул эти слова Тэтте и в несколько мигов освободил его — и себя следом — от одежды. Он помог даже, не спросив разрешения, стянуть широкие штаны и сбросить их на пол. Они быстро поменялись если не ролями, то местами. Теперь Тэтте нависал сверху, заняв место чуть ниже колен. Разница между ними теперь, когда они остались без уравнивающей их одежды, казалась очевидна: Сайгику был довольно-таки слабым и тощим, костлявым, а Тэтте — крепким, научившемуся выдержке и терпению. Дзёно был не хуже зажженной свечи на ветру — изгибался, как огонёк, и источал такой же сладостный жар. А ещё — тихо постанывал. — Заткнись... — вяло пробормотал Сайгику. Если ты намереваешься меня здесь трахнуть, то я не согласен. — Ты такой красивый, Сайгику. Удовольствие Тэтте жило в Дзёно: в его довольной ухмылке на лице, вполголоса пробормоченному ругательству. В его широко — и впервые — распахнутых серых глазах, растрепанных белых волосах, а ещё — в его разговорах, ещё неловких, неумелых и сумбурных. Да, в общем-то, просто в Дзёно. Тэтте мог бы рассказать многое о библиотеках или, по крайней мере, об одной библиотеке в Богом забытой деревушке, разваленной неумолимо жестоким и бессердечным течением времени. Он бы рассказал о старых книгах и их любви к осторожному и нежному изучению пыльных страниц; и он обязательно упомянул бы несколько рядов стеллажей, маленький читательский зал, в котором так часто властвовал и гулял, посвистывая, ветер... А Дзёно мог бы многое рассказать о Тэтте, но их общие тайны хранила библиотека.