Немного о...

Возле ушей свистел ветерок — не более чем ветерок, лёгкий и теплый, как раз подходящий для летнего вечера, но возле ушей он именно свистел и проносился шумно. В поле, открытом поле без даже самого маленького деревца, нечему помешать ему — переговаривающиеся и склоняющиеся от его усилий травы не могли бы ему помешать. После каждого немного шаркающего шага хрустела под ногами сухая трава, притоптанная и выложившая собой узкую тропку полевыми цветками вроде клевера, ромашки, мелких желтых лепестков чистотела… И где-то в них, прячась и пряча гнезда, общались между собой вечерние пташки. Сверчки стрекотали вокруг них и сбивали Дзёно с мысли, как если бы специально не давая сосредоточиться лишь на двух вещах: на дороге вперёд и ладони, которая, обхватив его запястье и отдавая тепло, и указывала эту дорогу. Солнце опускалось перед их лицами, стремясь опуститься за лес в ещё одном недолгом километре. Дневная жара уже забылась за прелестной прохладой, пропущенной ослабленной хваткой заходящего солнца, и Тэтте воспользовался этим, чтобы увести восприимчивого Дзёно на прогулку. На прогулку, впрочем, не самую обыкновенную. По крайней мере, не вписывающуюся в их обычные пробежки до библиотеки. Примерно в двух милях от деревни, отделенный широкой, неподвластной взгляду равниной, в небольшом леску прятался пруд. Купались в нём порядком реже, чем в речке, и примерно по той же причине (пусть и не такой уж сильной, но отдаленности) не использовали для бытовых деревенских нужд вроде пасущегося скота. Проще — и быстрее — добраться до небурной и миролюбивой речки, а не искать скрытую дорожку сквозь невспаханное человеком поле. И там, благодаря непопулярности, сохранялась тишина и чистота, и пробивающаяся на склоне земляника оставалась нетронутой; как и грибы, птицы, звери и все другие растения. Тэтте дважды пробирался к пруду; в первый раз из любопытства и скуки, вытащив из двора скрипящий велосипед, второй — пару дней назад, чтобы разведать обстановку: по-прежнему ли там так же спокойно и прекрасно, как запомнилось в его глазах? Всё так же. А ко всему — по-особенному красиво и нежно, если водная гладь тиха и безмятежна, не потревожена своенравной игрой ветра. Не тогда, уже до этого он решил привести на это место Дзёно; а в тот миг, как он, замерев на краю круто ухнувшего вниз берега, убедился в своем желании разбавить их однотонные свидания в библиотеке. У них было две стороны, как у подбираемых возле базара монеток — стабильность, необходимая Дзёно, и скука, ему же мешающая. — Я дождусь того, чтобы мне сказали, куда мы идём? Дзёно не был испуган — он доверял почти безоговорочно, но ворчал, потому что терпеть не мог идти, не зная ни цели, ни того, сколько вообще займёт путь. Они шли по меньшей мере час, не останавливаясь на перерыв, и теперь Тэтте негромко ровно сказал: — Мы почти на месте. Слышишь? Это лес. Осталось лишь немного пройти вглубь. И впрямь. Пусть теперь ветер стих, деревья не перестали шуметь листвой; а торопливые трели птиц теперь сидели не где-то близко земле, а на их ветвях. — …и куда мы? — Здесь есть пруд, — наконец объяснил Тэтте. — Я хотел научить тебя плавать. — Эм. Дзёно, разумеется, плавать не умел. Его, невидящего и с детства беспомощного, не посчитали нужным учить — разве что утопить, как котёнка, и не обрекать на тяжелую судьбу. И так его обошли многие обязанности: Дзёно был дерьмовым пастухом, плохо разбирался в садоводстве, не знал ни одного правила охоты или торговли, в отличие от старших братьев; и только и знал, что готовить. В семье лишь младшая сестрёнка, всё так же помогавшая улизнуть из дома через окно, относилась к нему по-человечески. Маленькая и искренняя девчонка, которой он по возвращению рассказывал добрые сказки — добрые настолько, насколько был способен придумать очерствевший от такой жизни Дзёно. — Я знаю. И мы пришли, — Тэтте остановился и разжал пальцы. Во второй руке он нёс плотное одеяло — одно из тех, что было принесено в библиотеку — и теперь хотел расстелить его по земле. — Не бойся. — Я? И бояться? — усмехнулся. — Но эта сомнительная авантюра мне не нравится. — Потому что боишься утонуть. — Я не боюсь, — повторил Дзёно, уже разгоряченно фыркая. — Ещё сколько раз тебе сказать? Этого я точно не боюсь. — Тогда пойдём, — предложил Тэтте с улыбкой. — Но осторожно. Здесь резко обрывается берег. На раскинутом и прижатом найденными поблизости камнями одеяле осталась их верхняя одежда: широкие штаны и длинные белые рубахи. Дзёно сложил всё аккуратно, определённо не желая не торопиться, на самом краю, но так, чтобы они и случайно не спихнули её на рыхлую землю. Медленно, шаг за шагом, они спустились по глинистому грязному берегу. На ступни разом прилипла грязь, противная и скользкая, но её смыло сразу же — как только ноги, после неосторожно широкого шага, разбрызгавшего в сторону мутную холодную воду и лишившую гладь спокойствия, ступили полноценно в водоём. Свежесть лизнула пятки, и Дзёно, сам того не желая, крепче вцепился в подстраховывающую его ладонь. Непривычно холодно — мурашки взбудоражили кожу на спине, руках и погруженных в воду ногах, но отнюдь не глубоко. Едва ли по щиколотку. — Не бойся. Дно уходит здесь быстро, но и есть где поплескаться. — Страх твой знаешь куда засунь? — если бы Дзёно мог, ты закатил бы глаза. Так, чтобы зрачки там, за веками, и остались. — Я же сказал, что не боюсь. Всё-таки Дзёно врал. Он боялся, но не страх утонуть тормозил его в этот сокровенный момент — он боялся неизвестности куда сильнее, чем кто-либо. Для него оттолкнуться от дна под ногами означает потерять единственный ориентир и едкую, душащую панику, которая будет куда опаснее самой воды. И в этой панике Дзёно едва ли найдёт берег и сохранит лицо. — Я верю. — И снова Тэтте улыбался. С ним он это делал, изменяя себе, гораздо часто — и так по-настоящему, честно, даря тепло через приподнявшуюся верхнюю губу и уголки рта, что её видел и Дзёно. — Зайди глубже. — Не указывай. — Хорошо. Солнце скользило лучами по водной глади и слепило Тэтте, и он старался держаться к нему спиной. Они зашли в воду по пояс, и камни на дне сменились приятным песком. Дзёно — раздражённый нерв в незнакомой среде — расслабился и подался в его руки. Им некуда торопиться; совершенно некуда. Несколько минут стояли вот так, привыкая, и только рыбёшки интересовались ими, подплывая и щекоча пятки. Вдалеке раздавался всплеск. В лесу раз, другой сломалась ветка, и кто-то с топотом ринулся прочь — то ли убегая, то ли просто резвясь. А солнце продолжало гореть и застилать глаза пылающим сиянием, стоило бы только к нему повернуться и постараться насладиться мигом. — Сейчас красиво. — И что это значит? — без раздражения спросил Дзёно. — Попробуешь описать свои цвета — задушу здесь же. По-моему, избавиться от трупа здесь несложно. И надолго — или нет? — повисло молчание. Задумчивое, но приятное, оставляющее их наедине друг с другом. Они оба с головы до ног не только вымокли, окунувшись в воду, но и пропахли этим… узнаваемым запахом пруда. Немного тиной, песком и влагой. — Одно облако напоминает собачку. — И прежде, чем потребовались объяснения, он продолжил: — Низкорослую, пушистую... с маленькими ушками. Она, знаешь... Выглядит доброй. Такой, которая без твоего позволения залижет мокрым, слюнявым языком все руки от пальцев до самой верхней точки плеча, а затем — перейдёт на лицо? Это та, что похрюкивает от удовольствия, когда с ворчанием опускаешься на одно колено и треплешь загривок? Та, что сама прыгает на ногу и, размахивая хвостом, гоняет ветер... В голове Дзёно отложилось так, и он хмыкнул. У соседей были такие собачки. Охотничьи, но излишне добрые. — И её... освещает закат. Очень нежный. Дзёно вслушался и теснее прижал голову к груди Тэтте. — …может быть, как вкус клубники. Или выпечка. Моя мама печёт на Рождество сладкие булочки. — Нежный как булочки твоей матери? Сравнил. — Они такие... — кивнул. — А ещё знаешь, как что? — без ожидания ответа, — как наши поцелуи перед прощанием.