Немного о...

Как же это объяснить? Тэтте думал всякий раз и завороженно смотрел на Дзёно, который, всем телом вытянувшись, будто бы пытался унюхать нечто большее, чем струящийся дым из трубы дома, лежащего под их ногами; нечто большее, чем запах хвои, окружившей их со всех сторон, и некошеной травы. Унюхать и услышать цвет — цвет, который он, может, и видел после рождения, пока не ослеп совсем, но не помнил. Изумрудом поблескивающая листва... Изумрудом? Дзёно понятия не имел, что это за камешек, а Тэтте, ляпнувший несравненную глупость, замялся и лишь разозлил его. Ярко светящее солнце. А оно какое? Круглое, говорил Тэтте, пятнышко высоко-высоко над головами, вне возможностей людей достигнуть его слепящее величие. Как... как огонь — хотя оно, кажется, и есть огненное. Кругое пылающее пятнышко где-то среди облаков... которые Тэтте сравнивал с их дворовыми собаками (по форме), мягкими подушками (на ощупь, по его не очень авторитетному мнению) и ароматом свежевыпеченного хлеба — лёгким и приятным. Голова Дзёно формировала отвратительную картинку. А недосягаемые дали, скатертью растилающимися перед ними, когда они взбирались на высокий холм, представляли совсем другую красоту... Не такую, какую пытался объяснить через знакомые им обоим образы Тэтте. Это ещё было в деревне, но на самой её окраине, перед началом густого леса — места охоты, и там, где заканчивались заселенные, живые дома. Последний из них стоял у самого подножья холма, волной поднимающегося выше, закрывающего собой излюбленную речку, и резко ныряющего обратно, вниз, к протоптанной тропке, чтобы снова взмыть к началу нового пригорка. Уже оттуда, с немалой высоты, прячась в тени деревьев и выходя на расчищенную поляну, открывался вид на бурное течение. Русло реки огибало холм и уходило вправо, в уже неразличимую и дикую долину — и вода здесь билась гораздо более яростно, чем на пляже под мостом, организованном деревенскими людьми. Днём здесь солнце замирало на буйных волнах и находило в них своё слепящее отражение, а вечером — разливало по воде то ярко-красный, подобный пыланию пожара или, быть может, соку винограда; то нежный, розовый розовый цвет — как лепестки неокрепших цветов или извечная белая кожа мерзляков. Так видел всё Тэтте. Ещё он видел Дзёно, смело — скорее даже бесстрашно — подошедшего к обрывистому краю и обратившегося в слух. Он сидел на корточках, набирая в раскрытую ладонь дикую землянику, и слушал переливчатый рокот реки в нескольких десятков метров под ними, и прятал голову от ветра. Ветер здесь слабее, чем в поле на пути к пруду, но под вечер — холоднее. Он слышал трепетание крыльев бабочки, ещё летавшей вокруг цветов — и вокруг него тоже. Нежные взмахи и шорох нагнувшегося стебля, когда бабочка присаживалась на него и затихала. Это — всё это — для Дзёно гораздо красивее, чем то, о чём болтал Тэтте. И как ему тогда объяснить, что значит красота — когда небо, подожженное раскиданным вокруг солнца хрупким хворостом, горело меж ветвей пушистых елей на холму? когда воробьи перепрыгивали с озаренных ветвей на землю и обратно, создавая переполох и гам? когда полосами облаков разделялось небо, и затихшая природа наблюдала закат... И как объяснить его красоту — насмешливую, если он складывал пальцы на подбородке и хмыкал, издеваясь; озадаченную, если Тэтте ел горькие стебли трав, сорванные с земли, и вместе с тем милую: Дзёно злился, и делал он это необычно забавно. Для Тэтте — забавно и мило. И невероятно умиротворенную и уставшую, если он дремал на коленях, подогнув ноги и примяв траву под собой... Дорога до сюда изрядно его вымотала, и он уснул, скоро расправившись со скромным перекусом и подобравшись к сидящему, ждущему Тэтте.