Соломенное солнце

      Ноги пошатывались, как будто в них ужалил электрический скат, и теперь колющиеся разряды от его укола бегали по венам, рыболовной сетью пронизывая все тело. Калеб не знал этому причину: то ли ставшие более буйными волны стали сильнее ударять о корпус корабля и вместе с этим раскачивать и так неустойчивую марсовую площадку, на которой он нес вахту, то ли…       Взгляд, обычно зоркий и ястребиный, пьяно упал вниз, на темную древесину квартердека. На нем стоял статный черноволосый мужчина тридцати лет, отдающий последние приказы первому лейтенанту перед своим отбытием на адмиральский флагман, который уже виделся на горизонте, окруженный другими подходящими кораблями.       Это был Роберт Вуд, капитан этого судна.       Как знал Калеб, мужчина в обычные дни предпочитал открытую и легкую одежду, но сегодня изменил своим вкусам из-за важной встречи. Сильную спину стягивал синий мундир, новый и купленный на последнем увольнении. От любого движения он притягательно обтягивал мышцы рук и плеч, которые Калеб в обычные дни имел счастье лицезреть в просветах излюбленной капитаном льняной рубашки. Сейчас такая желанная и родная кожа была скрыта под слоями дразнящейся ткани. Хотелось подойти. Развернуть. Сорвать.       Калеб нервно отвел взгляд и судорожно глотнул морской воздух. Руки мелко потряхивало. Позовет кто сейчас на палубу — он спуститься не сможет.       Марсовой неловко ухмыльнулся, отходя ближе к мачте, побаиваясь свалиться вниз. Но взгляда отвести так и не смог.       Дэйви Джонс его побери, как же он был рад, что сейчас находился в свободных штанах. Не то, что Роберт Вуд… Жемчужного цвета выглаженные брюки были пошиты в точности по ноге капитана: открывая лодыжки пока еще босых ног, они змеились вверх, очерчивая линии коленей и подтянутых бедер. Капитанский мундир нисколько не прикрывал зону чужого паха.       В голове на миг всплыли видения, и приятное тепло по телу превратилось в испепеляющий жар, член стал ощущаться болезненнее. Калеб поморщился и рваными движениями скинул себя майку, чтобы она не задевала лишний раз ставшее чувствительным тело, отчаянно вдавил себя в дерево мачты. Крепления и тросы больно впились в исполосованную, как у любого английского моряка, спину.       Как же хотелось прикоснуться к Роберту, освободить его от этой чертовой тряпицы, огладить старые шрамы, наслаждаясь его неровным хрипловатым дыханием, дрожью смуглой кожи       Кадык дернулся вверх.       Нельзя.       Калеб знал, его порыв закончится на той же рее, рядом с который он сейчас находился, в пеньковой петле, притащенной из самого затопленного угла трюма. В размочаленной и пропитанной морской солью, к которой притрагиваются только из крайней нужды.       От невозможности даже представить, что его мечта осуществима, что он не скован по рукам и ногам буквой Военного Устава, ощущения в теле становились только тягостнее, черной корабельной смолой растекаясь по жилам. Только смола та была раскаленная, сладкая, как хорошо сваренное пиво, и потому еще более ядовитая.       Хотелось дотронуться до себя.       Узнают.       Хотелось сделать первый шаг к Роберту.       Петля.       Калеб до боли сжал зубы и вцепился в края Вороньего Гнезда, до смешного небольшого по площади. Здесь только он и его искушение, затягивающее все глубже и глубже в свои пучины.       Он постарался во всех красках вспомнить портовую Нэнси – располневшую даму в годах – поднявшуюся в положении и теперь заправляющую борделем, но все еще любящую компанию моряков.       Калеба передернуло, обветренные губы подернулись в отвращении, но желание наконец-то отпустило его. Он постарался сконцентрироваться на своем дыхании, не отвлекаясь на щемящую боль в груди.