Соломенное солнце

      Зябко поежившись, Владимир поправил свое старое твидовое пальто. Под ногами звонко хлюпнула осенняя лужа.       Он тосковал по времени, когда у власти стояли дворянские семьи. Семья Уваровых могла позволить себе жить в достатке, в том числе покупать хорошую одежду и обновлять гардероб по мере необходимости. На зарплату репетитора иностранных языков – единственная достойная работа, которую получилось найти – этого сделать было нельзя. Он ютился в небольшой комнатке, где за перегородками жило еще несколько семей – все, что осталось от их фамильного дома, отобранного новым правительством и поделенного на секции для большей вместительности. Загородное имение было разграблено и сожжено — пришло ему в одно утро телеграммой.       На плечи давила гниль, которой пропиталось все настоящее время. Она текла из заводов и фабрик, из уст людей, которые знают только бунт и анархию. Уваров поморщился при воспоминании о мальчике, из дома которого он только что вышел. Шумный, ни во что не ставящий преподавателя. Его родители, с надменными лицами вкладывающие гроши в руку, как подать бездомному. Еще несколько лет назад они бы не посмели к нему даже приблизиться.       Варвары, дорвавшиеся до власти и пожирающие страну.       Владимир зло закутался в шарф и поднял голову на название заведения, к которому вышел. Сердце затрепетало от нежных чувств. «Пятница» – литературный салон, который стоял здесь еще в его детские годы. Когда-то это место объединяло юные умы, но теперь…       — Проходной двор, — скверно прищелкнул языком Владимир.       В главную дверь ежеминутно кто-то входил, и по одежде Уваров с уверенностью мог сказать, что это были обычные рабочие, такие же, какие живут в его доме за перегородкой.       Разум тянул уйти из этого места и не разрушать последние дорогие воспоминания, но другая его часть… Он устал от внутренней борьбы. Устал оберегать последнее достоинство и цепляться за прошлое. Рано или поздно придется взглянуть правде в глаза.       Чеканя шаг, Владимир направился в здание.       Внутри было тепло. Все выглядело так же, когда он бывал здесь в последний раз. Только агитационные плакаты на стенах и символика большевиков мозолили глаз. Сняв пальто и повесив на сгиб руки – Владимир искренне опасался, что, учитывая контингент, тут промышляют воровством – прошел в главный зал.       Разместившись на диване, Уваров стал наблюдать за окружением. Неопрятные люди громко говорили и броско жестикулировали, подходить к ним совсем не хотелось. Салон в миг показался зловонным и чуждым. Красная гниль не пощадила ничего. Сердце окончательно упало, тяжелым комком перекрыв горло. Владимир уже собирался встать и направиться прочь, когда к нему подсел человек.       — Кто вы, товарищ? Никогда не видел вас прежде.       Владимир нахмурено повернулся к говорящему. Чужой голос был низок и грубоват. Простоватого вида мужчина смотрел на него заинтересованно, ожидая ответа. Уваров медленно ответил:       — Сначала представьтесь вы.       — Аркадий Белов, — мужчина попробовал спародировать официальный тон собеседника, соблюдая паузы «важности», но широкая улыбка напрочь перечеркнула всю серьезность, — Можно просто по имени.       Уваров скептично посмотрел на говорящего, но пальто отложил на стол.       — Владимир Уваров, рад знакомству с вами. Прошу называть по фамилии.       Аркадий только хмыкнул. Новый гость их литературного клуба его забавлял. Пришел незвано, сел посередине зала и с кислым недовольным видом рассматривал их, надменно приподнимая голову. Он так напоминал ему смешных буржуев с плакатов, разве что монокль вручить и бока нарастить, и точно будет один в один.       Владимиру не понравилась возникшая пауза.       — Чем вы занимаетесь, Аркадий? — произнося имя, Уваров немного поморщился – они не друзья и не приятели, только из вежливости пришлось отбросить фамилию.       Вместо ответа Белов живо сверкнул глазами и указал большим пальцем себе за спину, где висело большое скопление агитплакатов.       — Мое творчество! — гордо сказал он, — Я художник и писатель. Видите этот плакат с мужчиной в фартуке и молотом? Пришлось рисовать партию целую неделю, даже по ночам, — Аркадий потер шею рукой, — как сейчас помню, спал на полене в мастерской, только чтобы проснуться пораньше.       «Художник и писатель?» — надломлено высмеял про себя Владимир, — «Как низко пало искусство».       — И зачем вы пошли на это? Ваши плакаты это ведь… даже не творчество, — Владимир непонимающе посмотрел на собеседника, неумышленно постукивая пальцем по колену, — Для чего такие трудности? Взяли бы другой заказ. Уверен, у вас большой спрос.       Белов хмуро посмотрел на него, вся веселость мигом спала с его обветренного лица с легкой щетиной. Повисла тяжелая пауза.       — Бывшему дворянину этого не понять. Не думайте, что мы не замечали. Мы все в ваших глазах обычная рабочая сила, как тягловые лошади, верно?       Уваров вскинулся, гневно устремляя взгляд на собеседника. Он не потерпит, чтобы его оскорбляли, выставляя чуть ли не рабовладельцем. Покрывали грязью священные устои Империи, на которых страна столетиями цвела и развивалась. Но с другой стороны, что-то мятежное и объективное внутри неприятно скреблось о том, что, возможно, частично Аркадий был прав…       Встретив сопротивление, Белов устало потер глаза. Отняв пальцы, он поднял голову на Владимира.       — В моем понимании это – творчество, искусство. Мой способ построить будущее, господин Уваров, — расстроенный чужим непониманием, тихо сказал Аркадий. — Я влюбляю рабочего в станок, влюбляю крестьянина в трактор, а машиниста – в паровоз. Мои плакаты вносят творческую радость в каждый механический труд. Я воспитываю новых людей, понимаете?       Владимир молчал.       Не получив никакой реакции, Аркадий встал и отправился к заждавшимся его людям, смотрящих на завязавшийся диалог любопытными глазами. Белов ничего не стал говорить на прощание, только повернул голову к Уварову:       — У всех в этом клубе свои мечты и устремления жизни, это собрало нас и объединило. Мне страшно представить, кем вы рисуете нас в своей голове, но мы тоже люди, товарищ Уваров.       Владимир проводил пустыми глазами удаляющегося мужчину.       Он не понял, как накинул пальто, как спешно вышел на улицу и скрылся за поворотом. Ему было неприятно от смятения внутри, от выговора, который посмел сделать этот рабочий, но одновременно что-то новое, свежее пробивалось в груди. Пропал сладостный трупный запах разложения, происходившего вокруг, свободно проходящие мимо люди перестали казаться безликой массой, ошибкой нелепой революции.       Уваров остановился, и поднял голову к небу, где за серыми облаками пробивалось осеннее солнце.       Ощущение, что мир идет к своему концу, поблекло и ослабло. Еще не все окончено, рано ставить точку. В эту минуту Владимир ясно осознавал, что стоит у фундамента чего-то нового, невероятно красивого, что пытаются выстроить эти люди. Не разрушить, разграбить. Выстроить с нуля. Владимир грустно улыбнулся.       «Только это будет уже не наша эпоха. Мы – отброшенный пережиток прошлого».       Мимо продолжали проходить люди, не замечая остановившегося Владимира.