Дух изгнанья

Подмосковная дача, на которой считанные дни назад брали опаснейших террористов империи, встретила Фандорина каким-то совершенно особенным полузабытым уютом. Дом был сравнительно невелик, с большими окнами, заливавшими светом комнаты, а недавние события и вовсе ничто не выдавало. Иван Францевич, тоже какой-то уютный в длинном – или даже, пожалуй, длинноватом ему – светлом пальто, пояснил, что перестрелка всё-таки имела место, но господа азазели намеривались продолжить использовать дачу в качестве штаба, операцией окончательно отведя от неё подозрения. Пока Эраст Петрович без малого два дня провёл в Москве, избирательно описывая свои английские приключения и отпрашиваясь добровольцем в Сербию, Бриллинг времени даром не терял: успел где-то раздобыть документы (Фандорин подозревал, что ещё в городе) и лошадей, так что оставалось только успеть на последний поезд. До отправления оставалось часов пять. Спешивший и потому не успевший пообедать Фандорин попытался поделикатнее напомнить шефу об омлете, на что тот только загадочно улыбнулся и поманил за собой во дворик, где вовсю плясал костёр, а рядом дожидалась своего часа нанизанная на палочки рыба. Бриллинг улыбался совершенно умиротворённо, мурлыкал какой-то романс, пристраивая рыбу над огнём, и Эраст Петрович как мог постарался подальше задвинуть неясную тревогу, не отпускавшую его с самого утра. Как шеф справедливо заметил, «когда ещё удастся спокойно посидеть?» Необходимо было пользоваться моментом, а не изводить себя понапрасну. - А давайте на улице и сядем, чего в доме париться, такая погода хорошая, - шеф кивнул на стол на террасе. – Вы следите, чтоб не сгорело, а я сейчас, - и ушёл в дом. Фандорин уставился на подрумянившуюся рыбу. Одна, особенно крупная, уставилась в ответ, шевельнула губами. Фу ты, привидится же средь бела дня, подумал Эраст Петрович и спешно повернул ужасный призрак к себе хвостом. Из дома раздался выстрел. Фандорин вскочил и потянулся за револьвером; через секунду он уже напряжённо всматривался в окна, стараясь различить малейшее движение за кружевом занавесок. - Не стреляйте, Фандорин! - услышал он голос шефа и немного подуспокоился, хотя руки не опустил. Иван Францевич показался в дверях – спиной, даже не поворачивая головы: - Потушите костёр и идите сюда! У нас появилась интереснейшая компания. Эраст Петрович залил пламя из ведра, стоявшего тут же, и взбежал по ступеням на крыльцо. Было тихо, только где-то на краю слышимости тикали часы. Шеф обнаружился в гостиной; напротив него, совершенно расслабленно несмотря на направленный прямо в голову пистолет сидела леди Эстер. - Добрый вечер, мой мальчик, - улыбнулась она Фандорину, будто была искренне рада видеть его. – Надеюсь, вы будете более гостеприимны, чем Иван. Представляете, он прямо с порога застрелил моего кучера! – и взглянула на Ивана Францевича, как на шкодливого мальчишку, разбившего окно мячом. - Был бы то кучер, - Бриллинг не сводил с Эстер взгляда. Рука его не дрожала. – Но, к его несчастью, я прекрасно знаю, на что он был способен, - он чуть качнул головой в сторону Фандорина. – Садитесь, Эраст Петрович, нам, я так чувствую, предстоит довольно продолжительная беседа. - Но почему вы просто не убьёте меня, как убили Джона, мой мальчик? – Эраст Петрович опустился в кресло справа от Бриллинга, оказавшись практически напротив Эстер. Если у неё и было какое-нибудь оружие, обнаруживать она его не спешила. - Не сомневайтесь: я выстрелю, если появится хоть малейший повод, - процедил шеф. – Я хотел просто оставить вас, но раз уж вы сами пришли мне в руки – что ж, я вас выслушаю. А потом вы умрёте. - Знаете, Иван, мне нечего вам сказать, - развела руками Эстер. – Вы сделали свой выбор: вы отреклись от меня, и, пожалуй, я понимаю, во имя чего. - Нет, - тут же возразил Бриллинг. – Ничерта вы не понимаете. - Ну, мой милый, если не понимаете вы, это не значит, что не способна я. Впрочем, не будем об этом; ясно, что слабость вам неприятна. Для меня вы потеряны. Очень жаль, но ничего не поделаешь. Какая я буду мать, если не уважаю выбор своих детей? Особенно, когда они правы, - она мягко улыбнулась. - А говорили, нечего сказать, - хмыкнул шеф. – Ну да ладно, я тоже успел передумать. Я хочу знать, где теперь архив. - Я лучше умру, чем выдам… - Эстер вдруг задумалась. – Хотя наш юный сыщик видел список повышений, не правда ли? Амалия написала и мне, - ответила она на немой вопрос в глазах Бриллинга. - Как бы она порой себя ни вела, всё же, она умная девочка. Тогда зачем вам? - Просто хочу знать, - они смотрели в глаза друг другу с минуту; Фандорину казалось, что между лицами время от времени сверкает молния, как в машине сумасшедшего немецкого учёного. - Хорошо, - кивнула наконец Эстер, откинувшись на спинку дивана. – Он здесь, в этом доме. Я покажу вам – а вы меня отпустите или убьёте, сами решайте. - Эраст Петрович останется здесь, - твёрдо произнёс Иван Францевич, поднимаясь; англичанка тоже встала, шурша юбками. Она, видимо, собиралась возразить, но в итоге передумала. - Но почему, шеф? – обиделся Фандорин. – Я даю честное слово, что даже под пытками… - Вы не можете быть в этом уверены, - шеф надавил плечо Эраста Петровича, заставляя снова сесть. – Лучше не знать. - А вам зачем? - Если она попытается убить меня позже, я вам скажу, - пообещал Бриллинг, глядя на Эстер. Та уже направилась в сторону выхода. – Ну, я скоро. Не скучайте, - и пошёл следом за ней. Фандорин сидел и ждал минут десять. Сначала терпеливо, догадываясь, что они явно захотят поговорить о чём-то ещё наедине; потом подумал, что шефу должно быть непросто убить женщину, заменившую ему мать. На шестой минуте Эрасту Петровичу пришло в голову, что Иван Францевич, должно быть, решил сохранить ей жизнь, но так, чтобы он не узнал, и выводит её из дома тайно; эта теория была не вполне жизнеспособна, и к восьмой минуте Фандорин уверился: что-то случилось. Экскурсий по даче ему никто не проводил, но догадаться, что приоткрытая дверь на кухне ведёт в подвал, особого труда не составляло. - Шеф! – крикнул Эраст Петрович, спустившись по лестнице в какой-то тёмный коридор с единственной тускло поблёскивавшей металлом дверью. За дверью громко и длинно выругались на неизвестном Фандорину языке («Иван!» - возмутилась Эстер еле слышно). - Уходите отсюда! – послышалось следом, а затем что-то плохо различимое насчёт того, что стоило бы Эрасту Петровичу сделать с собственным любопытством. - Что происходит? – проорал Фандорин, попытавшись открыть дверь. Та не поддавалась, и отверстия для ключа тоже не было. - Уходите, иначе вместе со мной сейчас отправитесь к чертям! - Шеф, вы что… - начал было Фандорин – и побледнел. – Шеф, откройте! - Я не могу! – в глухом голосе звучало отчаяние. – Да и если бы мог! - Иван Францевич, шеф, я обещаю, я клянусь, чем хотите клянусь, что никто от меня не узнает… - Да идите вы к чёрту! – в дверь что-то стукнуло. – Не смейте – слышите? – не смейте предавать свои принципы! Идите в полицию и служите, кому бы вы там ни служили! Своей правде, она лучше моей… - Я никуда отсюда не уйду! – голос чуть не сорвался. – Не хотите открывать – не надо, но я никуда не уйду! - Я не знаю, есть ли жизнь после смерти, Фандорин, - раздался вдруг голос Бриллинга совсем рядом, тихо и отчётливо, - но я никогда себе не прощу, если вы сейчас не уйдёте. Никогда не прощу. От этого глухого голоса, не смолкавшего в голове, от сдавивших воздух глухих каменных стен, от пронзившего холода было тяжело дышать, и Эраст Петрович из последних сил вспоминал, как правильно (главное, чтобы спина была прямая). Ступеньки под ногами так и норовили разбежаться в разные стороны. На верху лестницы он обернулся - на железную дверь, больше не издававшую ни звука, на… больше там ничего и не было, кроме серых стен, пола и потолка. А потом гладкий паркет коридора ударил ему в лицо. * Граф Зуров выдохнул дым в окно несущегося по родным полям поезда, развернулся – и подскочил на месте. - Фу ты чёрт! Эразм, ты что, следишь, что ли, за мной? – Фандорин, слава Богу не в платье, только молча покачал головой. От его несчастного вида Ипполит даже поёжился. – Ты чего здесь делаешь? Ну-ка, рассказывай. Зуров схватил безучастного Эраста Петровича за локоть, усадил к себе в купе и всучил в руки флягу. Тот поднял огромные полные тоски глаза, но глоток послушно сделал, не поморщившись. Ипполит наконец понял, что во внешности Эразма не давало ему покоя: виски молодого человека были совершенно седыми. - Говори, куда моего Жоржа дел, - с наигранной угрозой нахмурился Зуров, но видя, что желаемого эффекта не производит и это, добавил: - Расскажи, говорю, легче станет. - Я не слежу за тобой, я еду на войну д-добровольцем. А Жорж мёртв, - только и ответил Фандорин, ничего более не добавив. Про заикание, как и про волосы, Зуров решил не допытываться. - Дела-а, - протянул Ипполит. Вся эта история ему не нравилась с самого начала. – Я надеюсь, не ты его порешил? - Нет, - Эраст Петрович передёрнулся и глотнул ещё. – Ипполит, я… Я п-понимаю, я вынудил тебя тогда рассказать про Бежецкую, но можно не сейчас? - Удивительный ты, конечно, человек, Эразм, - невесело усмехнулся Зуров. – То за этой… за Бежецкой готов на край света бежать, теперь вот так убиваешься. Хотя в Жорже что-то такое тоже, пожалуй, было; дьявольское что-то. Фандорин хмыкнул, кивнул, потом покачал головой. - Ладно, не буду тебя мучить, - Ипполит махнул рукой. – Лучше послушай, что тут со мной уже успело приключиться за два дня – я ж тоже на войну. Ну тут моей вины нет, сам рассудишь… Зуров принялся рассказывать про какого-то дипломатишку, про какой-то долг, какую-то очередную дуэль, изо всех сил стараясь отвлечь друга от тягостных мыслей. Фандорин, вроде бы, немного оттаял, хотя продолжал смотреть в окно, но периодически что-то уточнял или комментировал; вскоре начал клевать носом – да так в кресле и уснул. - Спи, Эразм, - Ипполит аккуратно забрал у него флягу, отхлебнул. – Жалко Жору, конечно, да и тебя… Правду говорят: везёт в карты – не повезёт в любви.