Дух изгнанья

- Да нет же, мне нужен непременно Ксаверий Феофилактович Грушин! – никак не желала угомониться девица. – Я знаю, что он лучший следователь, а мне нужен лучший! - Милочка, да от кого ж вы знаете? – не в первый уже раз спросил Макар Степаныч, с тоской глядя в окно. Почему именно он должен всем этим заниматься, Макар Степаныч искренне не понимал; у него вообще был отпуск до конца месяца, но пару недель назад в управлении у них заварилась такая каша, что даже приснопамятный Грушин сиживал на службе до вечера. Хотя пару дней назад стало поспокойнее – поймал-таки столичный следователь каких-то душегубов, - сегодня началось сначала. Макару Степанычу никто ничего не сказал, и теперь приходилось выслушивать вот это. А дома Оленька, наверно, пирожки печёт… - Макар Степаныч, да пустите вы её, мочи нет, - проговорила телеграфистка Мария Осиповна (Макар Степаныч так к ней и не привык до сих пор, а потому слегка вздрогнул – стол ему поставили прямо у дверей, а потому телеграф щёлкал, жужжал и издавал прочие ну совершенно сатанинские звуки где-то за спиной, чем тоже целый день нервировал). - Заняты, - упрямо повторил Макар Степаныч, - делом государственной важности. Что, «лучшему следователю» каждую… - он оглядел её грязное платье и потёкшую от слёз косметику, но не прокомментировал, сдержался, - всех выслушивать? - Да что ж ты будешь делать, голосите, как чёрт вас знает, кто! – Макар Степаныч досадливо поморщился: всё, докричались. – Макар, что стряслось у вас? Ксаверий Феофилактович выглядел не гневно, скорее устало, и Макар Степаныч немного подуспокоился. - Да вот, извольте видеть: барышня, - указал он на девку, уставившуюся на начальство во все глаза, - заявляет, что беду свою изложит только лично вам. Наслышана-де о ваших заслугах, и никому другому довериться не может. - Что, за честь опасаетесь? – нахмурился Грушин. – Не беспокойтесь, у нас тут следственная тайна. - К-ксаверий Феофилактович, мне о вас жилец матушкин рассказывал, - всхлипнула девица. Ну что за народ такой, подумал Макар Степаныч, чуть что - сразу в слёзы. Вот Оленька у него не такая… - Она комнаты сдаёт тут недалеко, так у нас жил один, тоже следователь, только уже больше недели не объявлялся… - Что, жилец пропал? – уточнил Ксаверий Феофилактович. – Если следователь, значит, по делу, раз ничего не сообщали. - Да я не про то! – живо возразила она, даже перестав плакать. – Меня ограбили! Прямо тут, за углом полицейского управления! Толкнули, я упала; а в сумке деньги на платье новое были, я к швее шла… - нет, снова разревелась – уже без слёз. - Ой, без вас проблем мне мало… - вздохнул Ксаверий Феофилактович. – Ладно, пройдёмте ко мне, я вас чаем отпою, запишу всё, куда следует, найдём вашего вора, никуда не денется. - Ксаверий Феофилактович, может, давайте я? – робко спросил Макар Степаныч; было неловко. - Сиди уже; этим делом лучшие заняться должны! – со значением произнёс Грушин, добавив себе под нос: - А то голова уже пухнет от чертей этих. * Фандорин цедил переслащенный чай и вытирал предложенным платочком заплаканное лицо (шеф сказал, тереть нельзя ни в коем случае, только промокнуть тушь); письма не было ни на столе, ни в столе – Грушин выходил за чаем лично, - ни где бы то ни было ещё. При себе у него письма тоже быть не могло – или он письмо уже прочитал. - Ну вы как, барышня, успокоились? – участливо спросил Ксаверий Феофилактович; Эраст Петрович нервно закивал. – Ну посидите, посидите, я вас не гоню. Пробормотав что-то невнятно в благодарность, он снова уткнулся в чашку, лихорадочно размышляя. Вариантов было два: письмо либо уже прочитано, либо ещё не пришло. В первом случае и думать было не о чем; второй тоже не сказать, чтобы изобиловал перспективами. Эраст Петрович как раз прикидывал, как бы это подкараулить на почте курьера – опыт, какой-никакой, у него в этом деле был, - когда в дверь постучали. - Ксаверий Феофилактович, письмо пришло, - не дожидаясь приглашения, в кабинет вошла телеграфистка; Фандорин едва не подпрыгнул на стуле от радости. – То, помните, из телеграммы от… - Да-да, давайте быстрее, - Грушин встал из-за стола. Всё ещё почти полная чашка полетела на пол, да так удачно, что на перепачканную голубую юбку почти ничего не попало, вылившись, по большей части, почтенному Ксаверию Феофилактовичу прямиком на – и в – туфли. Грушин подскочил от неожиданности, телеграфистка убежала за полотенцем; письмо легло на стол. Беспрестанно извиняясь, Фандорин развил вокруг Грушина какую-то возню, цель которой со стороны была совершенна непонятна; когда вернулась телеграфистка, он, всё ещё извиняясь, протиснулся мимо неё в двери. Ровно такое же письмо продолжало лежать на столе.