Белая ночь

Пиздец. Им достаточно небольшой комнаты, в которой живёт Кэйя. В ней отчётливо слышится звук спёртого дыхания, каждое сглатывание комка слюны, а запах в комнате больше напоминает нечто душноватое, крайне пахучее и тяжёлое — в обычной ситуации она бы открыла форточку, чтобы не чувствовать такой знакомый запах, заставляющий её переставать себя контролировать, начинать отдаваться полностью. И Кэйя отлично знает про эту особенность, каждый раз берёт её в гостиной комнате, когда они заявляются к нему домой, будучи в хлам пьяными, отдающими странным запахом: смесью их пота, феромонов и чего-то ещё, после чего ягодицы Розарии ощущаются в руке куда более приятно, как любая другая часть её идеального тела. Мужчина не сдерживается в этот момент, когда ощущает упругость этих самых ягодиц под юбкой, эту их мягкость и податливость - просто шлёпает с мелкого размаха, издавая ещё один до ужаса странный звук в комнате. И смотрит с нескрываемым удовольствием на её пустые глаза, очень отстранённые, а самое главное – на те, которые заставляют его лишь загореться вновь, приятно обжигаться и искать большего. Он смотрит расплывчато, неясно, замутнено, но целует Розарию так, как-будто это последняя самая желанная женщина в его жизни, и где-то в глубине души понимает, что это поистине так. Когда его дорогая не-сан издаёт нечто схожее со вздохом, когтями впивается в кожу под его рубашкой, царапая и разрывая почти до мяса, то Кэйя становится более настойчивым, пряча резко возникающее ощущение боли за властной хваткой, сосредоточенной на груди женщины, крайне мягкой, объёмной, воздушной и словно жаждущей освободиться от стесняющей, как цепи, белой ткани блузки. И мужчина не может отказать уже ни разу не чужому телу, даже когда женщина пытается перехватить инициативу, потирая его пах областью закреплённых ремней на бедре. И эти ощущения заставляют его твердеть снизу, в этот же момент до сих пор исследуя влажный рот, встретивший его властным языком, который с радостью принял игру Кэйи, то позволяя сплетаться с ним, то обоюдно исследуя такие сладкие дёсна друг друга; даже отрывался от губ Розарии он с откровенным нежеланием, но слюнным канатиком подтверждая физическую связь между ними. Розария всегда выглядит так, словно находится в каком-то ином месте, в иной обстановке, но не с иным человеком – Альберих, которого она практически вырастила, был для неё чем-то вроде продолжения руки, ноги или чего-то ещё, чем можно обозначить глубокую связь. Этот пацан когда-то просто предложил ей награду в виде вина, если они поиграют вместе в одной команде, а сейчас этот же парень, уже полностью взрослый, крайне грязно ласкает её снизу, разрывая там же ткань колготок в клетку и следом оттесняя ткань монашеской одежды. В связи с этим, конечно, заслуженно получает ещё одну царапину на левой груди, чтобы не втягивался, не начинал делать это на постоянной основе, поскольку её запасы колготок не бесконечны, хотя элементов монашеского гардероба у названного отото предостаточно. Кэйя быстро выдыхает, делая то, чего они хотят оба — разворачивает её лицом к стене, буквально вдавливая так, чтобы она щекой могла почувствовать такой любимый ею холод камня, который встречает ту как родную дочь. Если и трахаться, то так, чтобы голос срывался с каждым толчком, а смазка снизу стекала постоянно, давая партнёру возможность войти в неё максимально глубоко, жёстко, раздвигая ноги достаточно широко и с каждым толчком проходит лишь глубже; Альберих готов отдавать каждый день всю выпивку Монштадта за этот пропитанный сексом воздух, за ощущение, когда хватает рукой за волосы и за возможность вдалбливаться всё глубже в её влагалище, обволакивающее его член, дарящее тому невиданное тепло. Можно вечность смотреть на выгнутую Розарию, которая будучи прижатой к стене лицом, раздвигает в своей монашеской одежде ноги. Хватать её за ягодицы, совершая толчок за толчком – настоящее удовольствие, оно способно вызвать улыбку даже у такого человека, как капитан кавалерии. Наклон к приятно пахнувшей шее, последующий вдох носом, чтобы задержать в памяти этот запах, который заставляет всё его тело вновь почувствовать себя на иголках, что вот-вот и попросту разорвут на части его кожу. Стоны сестры церкви можно сравнить с лучшим исполнением Барбатоса на его лире, где каждая повышенная октава является частью целой спонтанной театральной постановки. Истинного танца двух тел. Всё, как в очень плотном тумане - никто из них даже не вспомнит, как удалось переместиться на диван, на котором женщина оседлала синеволосого. Её ласки крайне грубые, то, как она не стесняется кусать его шею, впиваясь в неё хищными клыками, как дикий зверь, вызывало вместе с удовольствием громкий вздох, иногда стон. Урон она зализывала, как вылизывала весь участок смуглой кожи; Роза с удовольствием ощущала на языке капли пота, пока понемногу ёрзала снизу, начинала неторопливо набирать темп, чтобы ритмично опускаться и подниматься. И даже здесь было её удовольствие можно было понять лишь по раскрасневшемуся, как у шлюхи, лицу. Кэйя потратил крайне много времени банально на то, чтобы понимать, когда Розария радуется, когда грустит, когда злится; причина такого исследовательского интереса — неумение показывать свои эмоции, нет, нежелания, а отсутствия умения этого. Крайне закрытая, холодная, даже стоит прийти Альбериху на исповедание, то они ни о чём не говорят, поскольку ей нечего сказать, а мужчина просто хочет участия, не такого банального, какое привыкли оказывать горе девушки Монштадта: постоянно болтать о чём-то, словами докапываться до чужих чувств. Сестра церкви ни разу не такой человек, она гладит по волосам, молчаливо поддерживающе смотрит, жарко отдаётся на кровати... Но говорить не хочет, боится показаться какой-то не такой. Блять, да, ради подобной поддержки отдать многое для него плёвое дело, поскольку игра стоит свеч, каждый толчок, совершаемый внутрь - отдаётся эхом возбуждения, что ласкает ухо, каждая грубая пощёчина от Розарии это прекрасное поглаживание по щеке. Для полного наслаждения ей всего лишь нужно начать совсем резво скакать на нём, создавая шлепки столкновениями бёдер Кэйи и своими ягодицами, женщина обняла его за шею; стоит сейчас только прижаться к чужой груди, то его правая рука обхватила такую приятно скачущую горку, манящую, сладкую, стоит только пройтись по ореолу набухшего соска языком, пока тем временем член лишь становился больше, проталкивался глубже, то Кэйя ощутил, как сильнее твердеет прямо внутри очень влажной Розарии. Прикусив сосок зубами, Кэйя улыбается, приподнимая уголки губ навстречу обжигающему холоду, мятному выдоху. Да, дыхание Розарии схоже с тем, как ощущается собственная полость рта после обсасывания мятной конфеты. И Кэйя оставляет ногтями на её спине мелкие царапины, которые сливаются с её родинками, а также теми повреждениями, которые получены в детстве. Только маленькая комната видит её спину, только Альберих обхватывает пальцами её правую ягодицу через колготки, целуя во время этого и после сильного шлепка, а затем второго, что оставят видный обжигающий след на коже, продолжает уже трахать не-сан на столе. То, как обхватывает его пояс ногами, как прижимается во время толчков, как помогает себе, стимулируя свой собственный клитор пальцами. — Сестра... — мужчина издаёт звук, когда его пальцы намертво впиваются в женские бока, как раскалённое железо обхватыют на талию. Она принадлежит ему этой ночью, не кому-то ещё, а именно ему. Как когда-то в дорогом ему детстве. Она бьёт ему отрезвляющую пощёчину с единственной целью – он не должен забываться. Сейчас что-то озвучивать не имеет смысла, поскольку если ты не можешь сказать нечто важное, то об этом следует молчать. То, как он остервенело вдалбливается в неё, как сильно у него стоит, когда прижимает к стене и берёт её там - это важнее, чем какие-то слова. Понятен лишь язык, основанный на действиях, только им можно различать, кто твой друг, враг, любовник, а кто просто помогает тебе сбежать от очень тяжёлой реальности, забыть о собственных проблемах за бутылками крепкого вина. Ей не нужны друзья, не нужна любовь, но Кэйя является её первым и единственным другом, с которым она разделяет абсолютно всё, что может разделить с посторонним человеком. Когда-то именно он попросил её помочь ему научиться читать, научиться побеждать... И она не отказала ему. Пацан был таким же одиноким, как и она; стоило им просто попробовать поцеловаться так, как она вычла в каком-то романе, просто попробовать, то стало понятно, что он такой же холодный, как и она, постоянно бежит от реальности в свои мысли, надирается до пьяного угара, а ещё крайне мерзкого перегара, исходящего из рта. Они прижимаются друг другу, чтобы не чувствовать себя одними в этом мире, где они в основном живут лишь из ощущения долга, ни разу не мнимого. Ни он, ни она - у них нет права уходить по своему желанию. Это их крест, который виден только им обоим, и когда Розария расцарапывает до крови спину Кэйи, то парень не ощущает боль, а облегчение, что этот самый крест теперь давит на его спину чуть меньше, чем обычно. Мутный взгляд лишь выражает благодарность каждому действию.

Baby, I'm yours 'Til the stars fall from the sky Baby, I'm yours 'Til the rivers all run dry Baby, I'm yours Until the sun no longer shines Baby, I'm yours Until the poets run out of rhyme Baby, I'm yours

Никакой любви, ни в коем случае. Они могут быть жестоки друг с другом, именно поэтому Розария позволяет сломать своим телом стол, с грохотом и болезненным стоном падая на пол и деревянные щепки, оказываясь в следующую секунду уже спиной к Кэйе, который вновь жёсткими рывками входил в неё. Сейчас можно было не сдерживаться, стонать во всю глотку, отдаваться ощущениям в теле, переставать думать. Им обоим слишком хорошо, чтобы об этом можно было как-то сказать: она не может словами сказать, как прекрасно себя чувствует, стоит только Кэйе растягивать её изнутри, доставать до матки, вдалбливаться внутрь так, как-будто от этого зависит его жизнь. Ни одна крепкая сигарета, что заставит сознание помутиться – не стоит и секунды этого секса. Кэйя был похожих взглядов, потому что мягкая, бархатная кожа его подруги детства, великолепного учителя, а также её влажная промежность, которая даёт внутри скользкое ощущение что-то невообразимое, о чём невозможно сказать вслух или описать. Нет ничего лучше, чем сорвать с этой женщины её блузку, порвать сеточные колготки в зоне промежности и просто трахнуть её; не хватает ещё вслух проговорить чего-то достаточно мерзкого, чтобы вконец превратить их секс в нечто крайне грязное, похабное, но по какой-то причине привлекательное. С каждой минутой, как они ебутся и постепенно рушат обставленную комнату, разрывая друг на друге всякую ткань, как ткань одежды, так и ткань кожи, запах в комнате всё более становится терпким, очень крепким и бьющим в нос, смешиваясь с усиливающимся запахом пота их собственных тел. И, блять, Альберих готов поклясться, что когда он кончает во внутрь Розарии, прямо в её матку, то выдыхает с самым настоящим утробным рыком, сплетаясь вместе с женщиной в поцелуе, после которого не успокаивается, а лишь продолжает наступательно ласкать чужую грудь своим ртом, всевозможно играясь с её сосками; пальцы руки останавливаются на верхней стенке клитора, начинают очень активно потирать его с целью стимуляции и на то, как сестра запрокидывает голову назад с полными удовольствия глазами, можно было смотреть вечно. А также вечно можно было смотреть за последующим оргазмом, принадлежавшим женщине, когда она с громким стоном просто окончательно становится мягкой в его руках. Никто не будет сейчас благодарить друг друга за хорошую ночь, наоборот, они оба хотят лишь покурить. Никотин чертовски помогает этим двоим поддерживать эффект мутности сознания, дающего мозгу не думать слишком много, не думать о своих страхах. Даже до фильтра докурить чёртову сигарету оказалось делом пары секунд, пока подкрепляющим эффектом не стало то, что Розария просто перебралась на грудь Кэйи, начиная задумчиво чертить всякие узоры на его теле. Что один, что другая - полностью пропитались потом, алкоголем, никотином, поэтому весьма кстати было то, что у мужчины есть целый запас её одежды на случай её прихода на ночь. — Это была моя самая лучшая идея, — мысли вслух, и те были вообще не правильно поняты. — Заваливаться со мной на плече ко мне же домой пьяной, Розария-нее? — Завали ебало. Я про то, что оставляю кучу своей одежды прямо у тебя. Это удобно.

Им двоим точно нужно было передохнуть, в тишине придаться чему-то своему, и вот Кэйя не в своей обычной манере решил вспомнить именно то, что было раньше: времена их знакомства, когда он бегал за Розарией по пятам. Слишком уж холодная женщина ему казалась чем-то крайне интересным.

flashback

В Монштадте как всегда солнечно, даже облаков на небе особо не видать. Где-то на улицах слышны звуки неторопливых шагов, а в одном из дворов активно был слышен детский смех и громкие удары по мячу. Дети сегодня являлись по особенному активными. Маленькие тела неслись по импровизированному полю и не было понятно, кто в этой игре победитель, потому что в одной из команд был крайне талантливый уже в свои небольшие годы Кэйя, а в другой сильный перевес по числу играющих. Было паршиво, потому что давили числом, некоторые ребята играли хорошо, но синеволосый талантливее прочих, более гибким, быстрым и сильным. Как минимум, ему всегда было интересно быть в ситуациях, когда победу нужно вырывать собственными зубами, становиться сильнее прямо во время боя. Но даже так, когда победа так близка и его команда неожиданно взяла тайм-аут, чтобы сделать передышку, то Кэйя обратился к человеку, которого едва знал, но к которому имело смысл обратиться. — Сестра Розария, можешь поиграть с нами? У нас в команде мало человек. — Я заметила, но в благородство не играю и сверхурочно работать тоже не буду – сам виноват, что играешь за проигравших. — А если я стащу бутылку вина для тебя, то сыграешь за мою команду? — Кэйя говорит о подкупе с лицом, которому абсолютно не знакомо такое понятие, как "стыд", "совесть" и "честь". Он знает, куда бить, и как можно склонять людей на свою сторону. Розария изначально планировала просто незаметно посидеть рядом с детьми, пока её занятия в церкви не закончатся, чтобы она могла, вдоволь отсидевшись, вернуться обратно и планировать свой дальнейший досуг, наполненный наблюдениями за монштадским продуктовым рынком; как раз сегодня видела несколько помидоров, продававшихся за достаточно маленькую цену. В итоге, пока ещё достаточно маленький одноглазый дьявол ни разу не наивно улыбался ей, отлично зная итог своей просьбы, Розария просто поняла, что этот ребёнок в будущем будет крайне грозным человеком. — Я не играла ни разу, но что надо делать? И сколько надо забить? — девушка уже решилась, пусть и по лицу было не ясно, что она вообще испытывала, но после этих слов было трудно не почувствовать заинтересованность. — Буквально один раз. Я не хочу проигрывать. — Тогда просто сделай так, чтобы мяч попал мне прямо к ноге, как я окажусь рядом с воротами. Как ты это сделаешь – меня не волнует, хоть в зубах принеси. Сегодня Кэйе крайне везло – девушка была в относительно спортивной одежде, чтобы вообще иметь возможность нормально играть. Он пригласил её действительно для того, чтобы выиграть, поскольку сестра Розария среди небольшого круга знатоков является девушкой больших талантов. Кто-то из знакомых Кэйи видел, как она соревновалась за пачку сигарет с каким-то подростком: спор был на то, сколько раз мяч удастся напнуть, технически удерживая его в воздухе. И сестра церкви выиграла спор с колоссальным отрывом, не оставляя парню даже шансов. И стоило только игре возобновиться, то Кэйя с Розарией начали продвигаться ближе к воротам, минуя защиту. И даже несмотря на то, что другие сильно мешали, Кэйя дал длинный пас через всё поле, который девушке пришлось принимать ногой в длинном прыжке в высоту, прорываясь через множество маленьких защитников; она остановила мяч внешней стороной стопы, немного подкинув его, чтобы в следующую секунду прыжок с разворотом на сто восемьдесят градусов, вколачивая мяч прямо в верхний угол ворот, как в крышку гроба, и забивая гол. И после этого Кэйю не волновала даже победа, а лишь то, как грациозно двигается сестра церкви – грациозно, мощно, беспощадно и свирепо. Это представление, на взгляд Альбериха, стоило уж куда больше, чем одна чёртова бутылка вина. — Не забудь про уговор, иначе страшный Бартабос придёт к тебе в ночных кошмарах. Кэйя даже не сразу заметил странное коверканье имени архонта Монштадта. Ему лишь хотелось уметь делать также. В единственном заметном глазу загорелась белая зависть, обращённая уже на удаляющуюся фигуру девушки. Только мальчишка, конечно, имел определённую наглость, чтобы начать её преследовать, раз был такой шанс. Он не мог описать эту степень восхищения, когда в течении нескольких секунд видишь крайне плавные, ленивые, но очень грациозные движения, что похожи на одиночный танец, после которого мурашки по коже и дыхание перехватывает. Пацан бежал за ней с просьбой научить делать также, не останавливаясь даже после прямого отказа с напоминанием про вино, ему удалось выбить для себя и уроки фехтования, поскольку постоянно смотреть на то, как Дилюк тренируется в основном с Джинн, немного напрягает его. Брат замечает его, уделяет ему время, но этого крайне мало по ощущениям, потому не будет же страшно и плохо, если Кэйя просто найдёт себе друга, а также учительницу в одном лице? На следующий же день он дал девушке то, что она просила, а вместе с этим начал проводить с ней всё своё свободное время. И надо сказать, подругу нашёл себе подстать: как и ему, Розе было крайне скучно, на самом деле, а раз за ней увязался подросток, которого и отгонять не с руки, то стоит начать наслаждаться компанией; тем более, ей не настолько скучно, когда кто-то под ухом постоянно рассказывает что-то, временами имеющее практическую ценность, а иногда и вовсе смешит. Как-то раз девушка позволила тому выпить из бутылки, потому что не нальёт она, так нальёт какой-нибудь другой человек, да и ей более интересно то, каким окажется развязанный от алкоголя язык Альбериха. Только было ощущение, словно язык куда-то пропал, ибо под луной из себя паренёк выдавал только тихий плач и слёзы, без всяких объяснений и каких-либо жалоб на что-то, словно он лишь долго копил в себе какую-то эмоцию и решил выплеснуть её. И как-то в этот момент Розария не нашла ничего лучше, чем молча застыть, не двигая коленями, на которые резко упал лицом, а также положить руку на его волосы. У неё не выходило адекватное проявление эмоций, всегда с этим имелись определённые проблемы, когда всё, что она может сделать – вызывает потаённый страх, сделает ли она правильное действие? Как-то само собой сложилось то, что она не поддерживает его словесно, однако он может чувствовать обжигающий холод её тела, который позволяет почувствовать себя не одним. Она согревает его очень по своему, и каждое прикосновение к ледяному огню сопровождается странным ощущением, действительно нравящимся Кэйе. Ему отвратителен он сам, отвратительно то, что он не может нормально выбрать, защищать ли интересы своего... Отца, либо встать на сторону того, кто нашёл его, воспитал, дал кров и не бросил на произвол судьбы. И он столько хотел бы высказать, но всегда держит всё в себе, бежит от реальности куда угодно, чтобы не сталкиваться с разочарованием в самом себе, даже не с всепоглощающей внутренней пустотой, ощущением, словно он крайне одинок и ему всё мало. Розария же ищет что-то, что не даст ей слишком много думать, чему можно доверять без лишних вопросов – она не доверяет никому, ни вере, которая пропагандируется в церкви, ни ебаному Барбатосу, ни в особенности себе самой. Каждый день она проводила за тем, чтобы просто выжить: украсть буханку хлеба, либо перегрызть кому-то глотку за деньги до возникновения пульсирующей крови, которая из-за укусов попадает на достаточно мелкие, но явные прорезающиеся клыки, прочные и острые, как у животного. Зато, блять, маленькому мальчику, от которого веет ложью во многих моментах - она верит легко, поскольку её натура позволяет видеть его насквозь; ведь ей отлично ясно, когда Кэйя лжёт, когда говорит правду, а когда просто хочет скрыть что-то. Понятный и простой, как то, что небо синее. Альберих единственный человек, который не будет пользоваться её секретами ей же во зло. Он готов разбазарить чужое признание ради хорошей наживы, но не те слова, которые слышит от неё. Слишком знает цену этому действию, знает, насколько дорогого стоит вообще просто что-то услышать из категории "душевное" от Розарии. Более того, они практически не разговаривают друг с другом, когда оказываются наедине. Просто не видят смысла в том, чтобы пытаться озвучивать то, о чём нельзя полноценно высказаться всуе. Так как справиться с тем, что ты просто бежишь от реальности? Остаётся принять мир таким, каким он является, моментами лишь ослабляя напряжение, как и сделала сестра церкви, дружа лишь со своим несменным капитаном: ей не нужны друзья, кроме него, ей не нужен человек, который будет пытаться любить её, кроме него. Кэйя ей заменил всех однажды. Первый поцелуй Кэйи забрала именно Розария, по своей инициативе, когда тому исполнилось пятнадцать лет. Это случилось спонтанно, как раз в очередной момент, когда они вместе выпивали ночью. Его манили её губы, крайне крохотные, но очень нежные, стоило только к ним самому прикоснуться с очень большой осторожностью, с каждой секундой наращивая в напоре, ощущая как ему становится неподдельно горячо, как зимой, когда обычно у людей крайне алеют щёки на холодном морозе. Руки Розарии очень требовательно обняли того за шею и не отпускали, когда он в ответ начал царапать ей спину в порыве чувств. И язык женщины вызывал в нём возбуждение, ни с чем не спутываемое: голова в чувствах отплясывало очень энергичный танец вместе с сердцем, а руки просто дрожали всё время, когда партнёрша требовательно продвинулась языком глубже в рот, сплетаясь в единую композицию с Кэйей изнутри, исследуя его нёбо, дёсна, зубы. И отрывались они друг от друга с крайней неохотой, сильно выдыхая и набирая воздух после того, как лёгкие почти опустошались. Если сестра церкви укусит его за палец, то он с лёгкостью, с закрытыми глазами определит, что это именно она: по силе укуса, по заострённым клыкам, которые так любит, по обжигающему свежему дыханию, кое его кожа воспринимает как нечто очень тёплое, полностью обволакивающее. Он может почувствовать её тактильно, просто прикоснувшись к уху, отлично зная его форму, определит по телу, стоит к нему только притронуться. И ведь Кэйя настолько привык к Розарии, что ему даже не нужно её видеть, чтобы понять, что она это она. Достаточно просто дотронуться до неё. Также и у самой Розы по отношению к уже не настолько маленькому компаньону, который с какого-то момента стал сопровождать её везде, где только возможно. Одежда, которую тот носит – слишком вульгарная, отвесная, с особой тканью, но даже мех, который тот стал носить в какой-то момент, не остался без её внимания. Всё, что носит Кэйя, носит запах свежескошенной травы, от которого по спине пробегают маленькие рубашки.

flashback end

Они всегда спят в обнимку, когда остаются вдвоём. Ничто не может потревожить их совместный сон, потому что женщина крайне по хозяйски ставит ногу на Альбериха, когда тот в ответ сам просто прижимает ту к себе, как некий спасательный круг. Монахиня для него является некоторым якорем, мерилом его присутствия в материальном мире; ведь чувствуешь не-сан, значит, ты жив. Логично? Более чем. Кэйя после воспоминаний о былых временах успокаивается, осознавая, что они вместе всегда. Чувствует ли то же самое его подруга? Она бы не лежала с ним так, не чувствуя нечто схожее с ним. Ведь Розарию можно понять, если попытаться.