Терапия на двоих

Есть вещи, которые человек с удовольствием бы разрушил, а после рассыпал прах из плохих воспоминаний вокруг себя, словно это защитный круг от монстров под кроватью. Забавно. Сколько раз не смотри в зеркало, демон и ангел, чьи настырные голоса слышны в голове, не появляются из воздуха, возымея вместо себя лишь пустоту, а с пустоты на тебя смотрит лишь ты сам. С чего начинается саморазрушение? С усталости или отрицания удушающих чувств, что так и продолжают скребти по черепной коробке острыми коготками созданных из собственного чувства вины? Это ведь не так важно, когда ты буквально мёртв уже не только для себя, но и для других. Слышен грохот падающего стула, а после тихое шипение. Комнату всё ещё освещает рыжеватое пламя солнца, сквозь приоткрытый чёрный тюль на окнах. Зеркалу напротив парня не сулит ничего хорошего, когда он видит в нем своё отражение, внимательно всматриваясь в собственное лицо, внутренне шугаясь того, какими яркими кажутся глаза в этом полумраке. Пальцы зажимают переносицу, жмурясь от саднящих болью висков, ругаясь на бездействие обезболивающих средств и парой шлепков по щеке приводя в порядок мутное сознание. Собственное дыхание кажется слишком шумным в мертвецкой тишине огромной квартиры, и рука сжимает собственную челюсть, пока на языке отражается металлический привкус крови. Воздух начинает медленно заполнять лёгкие только после нескольких минут безуспешных, отчаянных сокращений диафрагмы, когда телефон на столешница издает краткую вибрацию. Ладонь укрыта несколькими каплями крови толи от прокушенной губы, толи от кровоточащих десен, и парень медленно зарывается пальцами в разноцветные пряди, сжимая у корней и не отводя взгляда от капель. – Блядство. Перед глазами продолжают яростно мелькать обрывки сновидений, и он отчаянно мотает головой, пока наваждение не прекращается. Как же... херово. Когда наступает тот момент, когда начинаешь думать, что сон – это лучший побег от реальности? Когда наступает период, в который невозможно закрыть глаза от страха потревожить сознание, что помнит каждую мелочь? Всегда слишком неожиданно. Дезориентация в пространстве, позволяет оступиться, чудом не упав на новый столик в гостиной. Рука упирается в ближайшую стену, а взглядом Тодороки всё ещё пытается сфокусироваться на плывущих буквах на экране, прежде чем его перебивает трель звонка. Парень жмурится, скользя пальцами по экрану, прежде чем останавливается на «зеленой трубке» и прикладывает смартфон к уху. – Неужели, половинка, - голос из динамика кажется знакомым, но вспоминается не сразу. – Я уж думал, что ты помер. Губ тут же касается лёгкая улыбка от ворчливой заботы со стороны блондина. – А ты так и жаждешь моей смерти, Бакуго? Очень мило с твоей стороны... - спина соприкасается со стеной, и парень не без удовольствия понимает, что его наконец попускает. – Но, к твоему сожалению, я просто спал. – Не неси хуйни, половинчатый!... - слышится кашель, словно Кацуки по другую сторону провода чем-то давиться. Вполне возможно, что он накануне поругался с воздухом и тот решил ему отомстить. – Пора просыпаться, спящая красавица... Если ты, конечно, помнишь о нашей встрече. Брови дергаются к верху, чтобы после тучей опуститься вниз в негодовании. – Не делай меня настолько безответственным. - глаза таки натыкаются на ближайшие настенные часы, а пальцы вновь зарываются в собственные волосы. – Я могу через час к тебе подъехать. Будет удобно? – Да... Да, вполне. – Хорошо, тогда... До встречи? – Увидимся? Тодороки не может сдержать короткий, хриплый смешок и слышит в ответ чужой тихий смех, прежде чем его прерывают гудки. Улыбка тут же пропадет, и парень скользит спиной вниз по стене, устало выдыхая сквозь сжатые губы. Когда ему последний раз было настолько херово? Это не важно. Так же, как и выбор повседневной одежды, которую напяливает не глядя, поправляя воротник чёрной водолазки и застегивая ремень на таких же черных брюках. Так же, как неизменная цепь на шее, которую заказал «по приколу» в старших классах. Это вполне себе не важно, когда он стряхивает пепел от сигареты на кухне прямиком в пепельницу, как делает уже не первый год, но больше не услышит удручающее «ты гробишь своё здоровье, Шото» от брюнетки с чашкой ароматного чая напротив. Тодороки устало трет глаза, когда ждет Кацуки у подъезда, изредка поглядывая на прохожих жильцов комплекса, что заглядываются на, не свойственно дорогую для района, иномарку. Но губы растягиваются в лёгкой улыбке, когда он видит подходящего, забавно матерящегося из-за неровной дорожки, блондина, который подходит всё ближе. – Долго ждешь, половинка? - тот отвлекается от копошения в телефоне и кутается в расстегнутую куртку. – Недавно подъехал, - поджимает губы, подходя ближе и застегивая молнию, прежде встретиться с негодующим взглядом напротив. – Ты, видимо, очень спешил, раз не успел застегнуться... – Не люблю заставлять кого-то ждать. Встречаться вот так у чужого подъезда вечером становится почти привычным. Приятной привычкой, такой же как уловить запах жжёной карамели исходящего от Кацуки, когда тот мирно дремает на пассажирском сидении, а Шото пытается сдержаться, чтобы не заправить непослушные пряди за чужое ухо. По телу проскальзывает волна лёгкой дрожи, и пальцы сильнее сжимают руль, когда навигатор показывает скорое прибытие. Район кажется смутно знакомым. Взгляд скользит по невысоким многоэтажкам, укутанных ночной мглой, откидывающих массивные тени на дороге, когда он тормозит возле подъезда. Пазлы в голове немедленно складываются, когда он замечает знакомый профиль в одном из окон, который незамедлительно показывает средний палец куда-то в комнату. Что ж... Это довольно неожиданно. Внутри что-то знакомо скребется острыми коготками, царапает ребра, потревожив нити нервов, стоит повернуться к Бакуго, прежде чем лёд в сердце стремительно продолжает трескаться. – Бакуго... - он поджимает губы, наклоняясь к парню, но не знает почему шепчет. – Просыпайся, мы приехали... - пальцы касаются чужого плеча, когда слух улавливает бурчащее «отвали, старуха», а уголки губ дергается в легкой улыбке. – Кацуки, пора вставать... Хрипота собственного голоса, прокуренного, чертовки низкого и внезапно осевшего, кажется незнакомой самому себе, ведь кажется чужим и ненастоящим. Тодороки хочется взглотнуть слюну, которая скапливается во рту, когда он смотрит на то, как медленно поднимаются веки блондина, как сонно на него смотрят алые глаза, так отчетливо напоминающие рубины. Радужка алого, кровавого цвета, что под преломлением света отблескивала, словно настоящий драгоценный камень. От одного взгляда на Кацуки холодное сердце внутри костяной клетки предупреждающе дрогнуло, посылая ряды полос по хрустальному льду. – Мы уже приехали значит... - совершенно сонным и сиплым голосом говорит Бакуго, когда направляет взгляд сквозь тонированное окно на улицу, одновременно зевая и потягиваясь. – Хотел предупредить, что мы будем не одни... – Да, я знаю. Шото следит за каждым телодвижением парня и считает биение собственного сердца. Улавливает вздернутые вверх брови, которые медленно опускаются обратно, а губы бледного нежно-розового цвета стягиваются в линию, словно только что была разрушена призрачная оболочка сюрприза. Тодороки немного ведет плечом в сторону, когда его разномастные глаза скользят по стене жилого дома и снова заглядывают в окно на втором этаже, а в горле появляется привкус тошноты, в желудке завязывается узел дискомфорта и сердечный ритм сбивается, разгоняя кровь по венам. Уши улавливают тихое «блять», замечая в глазах Кацуки осознанность всей ситуации, но вызывая у Шото лишь неловкую улыбку в уголках губ. – Мне нужно было предупредить сразу... - говорит блондин, словно извиняясь, хотя и получает в ответ понимающий взгляд серо-голубых глаз. – Блять, какой же я тупой. - он прикладывает ладонь к лицу, медленно зарываясь в волосы пальцами, нервно вороша светлые пряди. – Просто ты спрашивал у меня о группе, в которой я играл, и я решил... – Провезти меня на студию к Джин. - вместо Бакуго завершает предложение парень, а после медленно выдыхает. – Не волнуйся, я переживу этот вечер. – Ты так же о KFC говорил, половинка. – Это другое, Бакуго. Брови Шото тут же опустились, нахмурившись, прежде чем они встретились взглядами. Тихий смех срывается с их губ сам по себе, почти смешивая их прокуренные голоса, и в груди оседает уже знакомое, теплое чувство комфорта. Дышать становится легче... – Хорошо, половинка, но если тебе станет дискомфортно с моими идиотами, то скажи мне об этом. – Обязательно. Дверцы машины тихо хлопают, и Кацуки подставляет лицо прохладному осеннему ветру, слегка морща нос, учуявшего запах прелой листвы. Он переводит взгляд на парня поблизости, который задумчиво крутит брелок от машины с выгравированным изображением розы на плоском куске металла в руках, прежде чем слышится предупреждающий сигнал, а фары несколько раз мигают. Тодороки смотрит на него в ответ, улавливая в красных глазах напротив намек на ожидание, прежде чем кинуть, показывая, что готов зашагнуть за грань своей зоны комфорта. По крайней мере, он попытается это сделать. Взгляд скользит по зданию рядом, где всего два этажа, первый из которых является помещением для уютного магазинчика с музыкальными инструментами, а второй Бакуго уже второй год использует вместе со своей группой, как студию. Парень жаловаться на расположение у черта на куличиках не собирается, так как помещение ему, любезно и без дополнительной платы за аренду, предоставила его собственный психотерапевт, в той же мере почти друг, коим Бакуго её считал, со словами «главное ничего не разъебите, а если разъебете, то я разъебу в первую очередь тебя, Кацуки». Едва заметная ухмылка всплывает на губах почти незаметно, стоит только вспомнить об угрозе кастрации вручную угрожающе спокойным голосом, когда ему пришлось звонить Джин в три часа утра, чтобы сообщить, что они совершенно случайно выкинули синтезатор в окно. В тот день Джин сломала ему нос, но отнюдь не за сломанный инструмент, а за дело... его личное дело, что напрямую касалось и её, как человека, который следит за психическим состоянием Кацуки. – Много их там? - слышится уже приятно приевшийся слуху голос Тодороки, вырывающий с пучины воспоминаний бархатным хриплым тембром, ласкающим уши. – Друзей твоих. Кацуки задумчиво трет затылок, нащупывая мозолистыми пальцами колючие шерстинки волос, мимоходом вспоминая об отложенном в долгий ящик поход в барбершоп. Ноги упираются в железную поверхность ступенек, неспешно перебирая конечностями, и он смотрит на распахнутое окно чуть выше слева, откуда уже какое-то время орет то какая-то попса, сменяясь звучанием электрогитары, которая смешивает звуки и, кричащий чайкой, смех кого-то из гостей. – Если так подумать, там нет тех, кого бы ты не знал. Пика... Кхм, - он прочистил горло, перефразируя клички в имена: – Каминари, Киришима, Ашидо должна быть и Серо, вполне вероятно, приперся, как группа поддержки. У Джиро какие-то семейные разборки, поэтому тебя будут окружать всего четверо всадников апокалипсиса на пару со мной. - говорит и усмехается, качнув головой в сторону окна, улавливая краем глаза, как чужие губы сложились в уже знакомую, но немного нервную полуулыбку. – И Джин. - дополняет мягкий голос сбоку, прежде чем Тодороки ловит не понимающий взгляд Бакуго, а после поднимает глаза перед собой, на место своеобразного крыльца, когда хлопает входная дверь. Тёмный силуэт ведет себя спокойно, но в то же время язык тела говорит, как минимум, о раздражении, а то и тихой агрессии. Тусклый свет уличного фонаря немного освещает знакомое лицо девушки, застрявшей внешностью в возрасте двадцати, да вот только циферки в документах говорят о том, что ей ближе к сорока. Она спешно натягивает кожаную куртку, прижимая телефон поближе к уху, а милый с виду ротик изрекает грубые ругательства, доносящимися обрывками фраз о том, что «Тойя, ты долбоеб, каких свет только видел» и более обреченное «сука, сидите уже на жопе ровно, я сейчас подъеду». Руки вскидываются вверх на пару секунд, словно спрашивая всевышнего, за что ей сдалось всё это дерьмо, прежде чем пронзительные голубые глаза встречают на своем пути двух парней. – Так вот, что за новая личность, которую ты решил посвятить в своё музыкальное общество... - изрекает Джин, опускаясь на несколько ступенек ниже, вальяжно сунув руки в карманы куртки и немного поравнявшись с парнями. – Занятно... - чуть наклоняет голову на бок, отчего черные волосы небрежно скользят по бледному лицу, частично оголяя татуировки в виде нескольких звёздочек на щеках, медленно опускающихся чернилами в более мелкие подобия ближе к уху и снова возвращаясь к более крупным звездам на оголённой шее, пряча остальные за одеждой. – Свидание? – Имеешь что-то против? - спрашивает Кацуки грубо, но усмехается и ловит ответную усмешку, а после и слегка покосившийся на него взгляд разномастных глаз рядом. Да, своеобразный у него отношения с собственным психотерапевтом, но иначе уже быть не может. – С чего бы? Как по мне, Шото положительно влияет на тебя влияет. Вот гляди, через пару месяцев и вовсе перестанешь ворчать на всё подряд, словно дед, и угрожать всему живому перестанешь... - говорит Джин, тихо смеясь, но игнорирует ворчливое «эй» от блондина, переводя взгляд на более высокого парня. – Кстати, об угрозах... Шото, мне нужно на несколько часов одолжить твою машину, а то твой дорогой братец вляпался в неприятности со своим пернатым. Брови Бакуго ползут вверх от такой просьбы, но Тодороки лишь снисходительно жмет плечами, вложив ключи в ладонь девушки, лишь коротко интересуясь: – Что на этот раз? – Пока не знаю-ю-ю... - задумчиво тянет брюнетка, снова сунув руку в карман и покачав головой, а после поднимая взгляд сначала на Шото, а после и на Кацуки. – Я надеюсь, что вы двое помните, что бухать вам, таблеточникам, нежелательно? - она спрашивает в лоб, немного приподняв левую бровь. Они коротко переглядываются, и Кацуки лишь закатывает глаза, сунув руки в карманы. Он слышит это не первый и не последний раз, не раз получавший, как минимум, осуждающий взгляд, реже заслужено получая словесных нагоняй, когда Бакуго просыпался в квартире собственного психотерапевта, нервно курящего пятую сигарету за раз под короткую тираду, что мозги у блондина не на месте, а после возвращаясь к более привычному спокойному, профессиональному тону, получая в ответ лишь тихую благодарность за то, что не сообщила матери. Только поэтому он кивает, криво изогнув губы в ухмылке. – Такое сложно забыть, ты ведь ворчишь, как старая бабка, всегда. - говорит Бакуго, мысленно поставив галочку в ряду с пунктиком о мести за то, что его ранее назвали дедом. Джин лишь тихо цокает языком, закатывая глаза, а после смотрит на наручные часы, ярко мелькающие цифровым дисплеем на запястье, где можно заметить ещё несколько татуировок в виде небольших угловатых звезд. Она вскидывает брови к верху, бегло прощается, не поднимая взгляда и ближе к Бакуго со стороны стены, пропуская парней вперед по лестнице. Блондин жмет плечами, поднимаясь на несколько ступенек выше, прежде чем чувствует, как тонкие пальцы несильно схватили за локоть. Немного вздрагивает от неожиданности, поднимая взгляд сначала на спину Тодороки, который успел подняться немного выше, а после встречаясь с хмурым взглядом голубых глаз девушки, которая была практически одного с ним роста. Внутреннее чутье настырно подсказывает, что ему вовсе не понравится то, что он сейчас услышит. – Твой дружок дурь притащил... - тихо произносит она, не отводя взгляда от алеющих радужек Бакуго, который сомкнул челюсти крепче. – Надеюсь, ты и так понимаешь к чему я веду, Кацуки. Постарайся без последствий. - голос становится немного ниже, словно Джин дает последнее предупреждение перед грядущей ошибкой, которая может стать последней в его жизни. Бакуго коротко кивает, и хватка на руке тут же пропадает. Шото на мгновение оборачивается, непонимающе поднимает брови, а после слегка хмурится, замечая, как потемнело лицо блондина, что в ту же секунду было скрыто тенью от волос. Он внимательно следит взглядом сначала за силуэтом девушки, подходящей к его машине, а после опускает глаза на Кацуки, который снова начинает подниматься вверх, замечая как пальцы парня непримиримо стискиваются в кулаки так, что костяшки белеют. В глубине подсознания звенит тревожный звоночек, оповещая рассудок о том, что вечер пройдет совершенно не так гладко, как он так наивно надеялся. Похоже, возникли проблемы похуже, нежели его собственная социофобия. Ему это не нравится, хоть Тодороки и молчит, открывая дверь и пропуская Бакуго внутрь помещения, сияющего ярким светом ламп. Совсем не нравится.