Ведьма-травница: покорения иного мира.

— Мам, ты уверена, что это принадлежит бабушке? — громкий и звонкий голос разнёсся по жилому дому, перебивая треск жарившихся котлет. — Я думала, что вы оставили все вещи в родном доме, — в голосе звучало не только любопытство, но и лёгкая, затаённая горечь. — Доча, солнышко, спроси лучше у папы, когда тот придёт. Я и сама не уверена, ибо в их вещах я не особо разбиралась, — немного неуверенно, даже слегка лениво отозвалась стоявшая на кухне женщина — высокая, худощавая, с короткими блондинистыми волосами. На ней был надет полосатый халат, где широкие тёмно-бордовые полосы соседствовали с тонкими светло-жёлтыми. — И разве не он учил тебя их языку? Звук скольжения лопатки по сковороде, упоительное шипение масла, ловкие движения рук — всё это было таким привычным, таким её. От матери пахло не только котлетами, но и травами — самыми разными. Бывали и жутко вонючие, но в её руках они всегда сплетались в один тёплый, успокаивающий аромат. Этот запах был родным. Её спокойный, умиротворённый голос всегда убаюкивал. Вот бы сохранить это в вечности... Увы, голос дочери был полной противоположностью — громким, резковатым, будто всегда взволнованным, даже когда она старалась говорить тише. Держа в руках старую, откровенно древнюю книгу в кожаном переплёте — тяжёлую, пропахшую пылью веков, со стёршимися странными письменами и прилипшим к углам мусором, — она ещё немного постояла, наблюдая за готовкой. Любила это дело. Потом медленно пошла в свою комнату, мельком заглянув в зеркало напротив двери. В нём отразилась девушка двадцати одного года отроду. Белые, как у альбиноса, волосы неаккуратными волнистыми прядями спадали до лопаток (надо бы причесаться, а то потом не распутаешь). Белые же, густые ресницы отяжеляли веки, отчего взгляд всегда казался слегка прикрытым. А глаза… Ярко-зелёные, сверкающие подобно малахиту, с причудливыми тёмно-зелёными разводами. Кожа — бледная, почти сероватая, будто лишённая солнца, и вся усыпанная веснушками, похожими на неудачные брызги художника по всему холсту. Курносый нос, тонкая полоска бледных губ. Из-под старого длинного халата выглядывали синяки после очередных соревнований и несколько шрамов — и от порезов, и от ожогов. Фигура среднего роста, но с той самой угрожающей спортивной собранностью, что выдавала в ней человека, не первый год отдающего себя борьбе. Войдя в уютную комнатушку, она бухнулась в кресло у окна. За стеклом — поздняя осень. Последние листья отчаянно цеплялись за почти голые ветки старых берёз, будто деревья не хотели отпускать их в последний путь. В огороде грустили кучки пожелтевшей ботвы, а с краю виднелась небольшая пластиковая оранжерея, где, казалось, навсегда задержалась весна. По небу плыли свинцовые тучи, ветер играл в пятнашки с кучами пожухлой листвы. Из приоткрытой форточки веяло свежестью и той особой прохладой, что обещает скорый дождь. Всегда, когда приезжаешь домой, кажется, что ты наконец-то на своём месте. Послышался лёгкий скрип половиц. Девушка неохотно оторвала взгляд от окна, переведя его на дверь, где уже топтались младшие брат и сестра — им было десять и шесть. Тепло улыбнувшись, она отложила книгу на подоконник, подзывая проказников. Шестилетний братишка, недавно отпраздновавший день рождения, стремительно преодолел расстояние и запрыгнул к ней на колени, обвивая ручонками шею. Осталось лишь ухватить его и прижать, мягко поглаживая по спине. Его платиновые волосы были растрёпаны, ярко-зелёные глаза прикрыты от удовольствия, а алые пухлые губки растянулись в довольной улыбке. Для своих лет он был высоким, что иногда отпугивало сверстников, зато девочки уже засматривались. Сестрёнка же, стоя в дверях, смотрела на эту сцену с немой обидой и лёгкой завистью. Их дни рождения — в один день, ранней весной, так что скоро ей стукнет одиннадцать. Белоснежные кудрявые волосы спадали ей на плечи, а серебристые глаза ясно выдавали чувства хозяйки. Немного посмеявшись, девушка погладила сестру по макушке, слегка взъерошив непослушные кудряшки. Та, фыркнув, радостно надула щёки и, аккуратно отодвинув Ростислава, сама устроилась в объятиях. Прижав их обоих, девушка по привычке начала напевать их общую любимую колыбельную. Её голос, увы, портил идиллию, но слух был идеальным. За окном затарабанил долгожданный дождь, тучи почернели окончательно. Несмотря на дневное время, в комнате царил тревожный полумрак, который не мог разогнать тусклый свет из окна. Тишину нарушали только напев да шелест из кухни. Как бы хотелось, чтобы это длилось вечно... Отец вернётся поздно, но скоро — в отпуск. А её собственный отдых подходил к концу. Скоро снова холодная однушка в шумном городе, давящие стены, плотный график. Работа нравилась, но не хватало вот этого — родного уюта и тех, кто ждёт. Под конец мелодии дети тихо посапывали. Видно, перестаралась. Аккуратно подняв их — благо, силы хватало — перенесла на кровать. Подойдя к старому шкафу, она почувствовала, как о ноги трётся кошка Мики. Бедняга, из-за уличных хулиганов лишившаяся зрения, но это не мешало ей жить своей размеренной кошачьей жизнью. Ей уже стукнуло одиннадцать. В памяти всплыло, как после школы, с замечанием в дневнике, она увидела у детской площадки пацанов, что-то пинавших, смеющихся и матерившихся. Подойдя из любопытства, она увидела ослабевшего котёнка. Один из «забавников» пояснил, что ей пара недель, глазки не открылись, вот они и «помогли». Неподалёку лежала тощая мать и другие, уже недвижимые котята. Тогда что-то в ней сорвалось. Она так отлупила тех пацанов… Честно, хотелось прибить. Позже мёртвых животных похоронили у речки, а этого полуживого котёнка она принесла домой. Родители даже ругать не стали, а пошли на разборки, где высказали всё, что думают о воспитании жестокости. Погладив Мики по рыжей шёрстке, чмокнула в мокрый носик, потом аккуратно отодвинула в сторону, чтобы открыть шкаф. Достала свой старый плед с почти выцветшими алыми облаками и укрыла младших. Кошка тут же неуклюже запрыгнула на колени и заурчала от новых ласк. Заглянувшая мать лишь по-доброму улыбнулась, покачала головой и удалилась. Положив задремавшую Мики в ноги к Лане, девушка вышла, совсем позабыв о книге. — Мелисса, идём кушать, а через полчасика разбудим Лану и Ростю, — голос матери в коридоре заставил её вздрогнуть. — Ну ты чего, пугливая сегодня? Немного посмеявшись,они вошли в столовую. На столе ждала родная толчёная картошка с теми самыми, неповторимыми котлетами. У матери они всегда получались волшебными, и Мелисса знала причину. Картошка тоже была необыкновенной. Её мама — травница с самыми что ни на есть «зелёными» руками, знала все секреты растений, их смесей и отваров. Дар этот передался и дочери, хоть и не в такой силе. Отец же происходил из семьи, где из поколения в поколение рождались колдуны и ведуньи. Мелиссе повезло унаследовать оба дара. Сестрёнке Лане достались только отцовские гены, о чём говорили её белые волосы, а братику Ростиславу — материнские, что отразилось в зелени его глаз. Перекусив и мирно поболтав, они с мамой смеялись над шутками. На кухню, щурясь от света, вышли проснувшиеся дети — с заспанными лицами и взъерошенными волосами. Уходя к себе, мать с дочерью ещё долго умилялись этой картине.

***

А сейчас — полнолуние. Она стояла на холме над озером, в руках — та самая книга, а на губах — слова сложнейшего заклинания. Оно должно было открыть глаза, позволить видеть больше, чем дано обычным людям. Сначала её дары были слабы, но годы тренировок и упорства сделали своё. Для этого обряда требовалась полная сила обоих наследий. Лунный свет, холодный и безразличный, ложился на водную гладь и на её белые волосы. Оставалось выпить приготовленную горькую настойку, снять одежду и шагнуть в воду. Ледяная гладь озера сжала тело мурашками, заставила зубы стучать. Но главное было впереди. Как только она полностью погрузилась и нырнула, жуткая, выворачивающая боль пронзила глаза, а затем и всё существо. Нужно было терпеть, но это было выше сил. Инстинктивно рванувшись на поверхность, она успела открыть глаза и увидела, как из безоблачного неба в то самое место, где только что была, бьёт ослепительная молния.

***

Сознание вернулось к ней на берегу. Но это был не берег озера. Рядом текла незнакомая река, а над головой по-прежнему висела та же луна, только теперь её свет казался чужим. —Как я не умерла? — её собственный голос прозвучал пискляво и тонко, отчего внутри всё похолодело. — Что не так с моим голосом?.. Она вскочила и подбежала к воде.В чёрной, отливающей серебром под луной воде отражалось её лицо. Но это было лицо ребёнка. Лет четырёх, от силы пяти. Сердце упало где-то в районе живота, стало тяжело дышать. В памяти всплыли строчки примечания к ритуалу: «Скольким ошибкам позволишь свершиться, столько и эффектов обретёшь…» Значит, ошибок было две. Первая — вот она, беспомощное детское тело. А вторая… Мелисса медленно обвела взглядом берег, где в грязи и песке тускло поблёскивали странные металлические звёздочки с дырками и какие-то изогнутые лезвия. Кунаи и сюрикены. Значит, это уже точно не её мир.