Когда мы встретимся в будущем.

      Когда Мерфи появляется на пороге своей квартиры, то четко понимает, что не хочет сейчас никого видеть и слышать. Ведь человек (ладно, "не человек") в мыслях забирает внимание брюнета себе.       Сегодня все слишком. Слишком неожиданные подарки от Форда, слишком неожиданное поведение репликанта, слишком…              — С возвращением, Грэй.       …слишком внезапное осознание.       Брюнет, оставивший репликанта в своем офисе, первые несколько секунд слишком настороженно смотрит на силуэт шатена в коридоре собственной квартиры. С непривычки не сразу вспоминает о первом подарке сумасшедшего ученого.       Итан в дорогом костюме, иногда сбиваясь мелкими помехами, нежно улыбается. Понимает, что что-то произошедшее сегодня смогло заставить Мерфи забыть о нем, но молчит.              — Уборка в квартире по вашей просьбе была завершена.       Брюнет ничего не отвечает, снимая со своих плеч пиджак, а голограмма наконец замечает царапины на чужом лице и аккуратно интересуется:              — Сложный день?       Грэй, снова отвлекаясь на Итана в коридоре, сначала не может понять, на что намекает умный дом. Но когда шатен несколькими пальцами касается своего лица, проходясь по скуле, догадывается и отвечает:              — У меня есть мазь. Обработаю позже.             — Включить напоминание? Или будильник?       Голограмма шатена напоминает Грэю зефир: сладкий, бледный, тает прямо на языке. Только вот Мерфи не любит конфеты.       В этой жизни брюнет помешан на горьком кофе, ядовитом дыме сигарет и дымчатых глазах нового репликанта. Для вежливой голограммы в сердце нет даже уголка.       Ученый не хочет грубить, но тяжелый (такой же, как у одного рыжеволосого знакомого) взгляд говорит сам за себя:              — Я не хочу тебя видеть.       И Грэй знает, что просьба вроде «Не отображайся в этой квартире визуально, а сегодня лучше вообще просто молчи» будет звучать слишком грубо. Но контраст между прямолинейным репликантом и нежно улыбающейся голограммой слишком сильный. Настолько, что это выводит Мерфи из себя.             — Будильник не нужен. Я наведу его сам. Лучше займись чем-нибудь, а я буду спать.       Брюнет, направляясь в спальню, обходит голограмму со стороны, хотя мог бы пройти прямо через нее, и закрывает за собой дверь. Забывает, что голограмм это не останавливает, и поэтому снова едва заметно удивляется, когда видит шатена, сидящего на своей постели.              — Вас не будить до утра?              — Нет. Часов до шести вечера. После я снова уеду.              — А когда вернетесь?       Сбивающийся помехами шатен не виноват, что искажает настоящий характер Тейлора: он ведь был таким создан. Это один пункт из огромного списка, роднящий все голограммы — абсолютно одинаковый характер и два варианта внешности. Ладно, благодаря Форду для Грэя их теперь три.       Мерфи, сидя в кабинете напротив репликанта, хотел уговорить Тейлора обработать себе раны, нанесенные самим шатеном, но передумал. Побоялся спугнуть только что начавшего доверять «звереныша».       А теперь, стоя посреди одинаково темной и днем и ночью квартиры, Грэй только слишком прямолинейно спрашивает у голограммы:              — Можешь удалиться? Я планировал переодеться.       Скулы шатена неожиданно покрываются румянцем, а волнение умного дома, кажется, можно почувствовать даже физически.       И Мерфи нравится, как мягко краснеет чужое лицо, но совершенно не нравится, что оно принадлежит голограмме, к которой невозможно даже прикоснуться. Трижды проклятый Форд.              — Я могу подождать за дверью.              — Было бы славно.             — Позовете, когда закончите?       «Нет. И никогда бы не позвал, если бы мог.»       Голограммы ведут себя словно люди и сводят этим с ума. Дар и одновременно проклятье, заставляющее видеть в умном доме настоящего человека.       Но Мерфи точно не хочет стать одним из тех безумцев, что влюблены в голограмму.             — Извини, у меня нет на это времени.       Дважды объяснять не приходится. Голограмма, мягко улыбаясь, кивает, и исчезает, растворяясь прямо на кровати, из комнаты. А Грэй, решая сэкономить время на переодевании, уходит спать в другую гостиную.                                            * * *       Уши режет противный писк, прекращающийся на удивление быстро.       Мерфи лежит с закрытыми глазами и чувствует, как где-то рядом слышится приятный голос, нежно зовущий:              — Грэй.       Парень переворачивается с бока на спину, пока голос рядом кидает удивленное «Аккуратнее!», и приоткрывает глаза, сталкиваясь с внимательным взглядом серых глаз.       После этого Грэй ошибается два раза: когда позволяет себе мягкую улыбку, адресованную шатену, и когда тянется рукой к чужому красивому лицу. А оно, словно назло, сбивается помехами и возвращает в реальность.       Итан, сидя на кровати над брюнетом, решает заговорить первым, когда неожиданная улыбка по понятным причинам стирается с чужого лица:             — Вам только что звонил Кристофер Форд.              — Что ему было нужно?       Мерфи чувствует, как что-то постепенно начинает в нем ломаться, когда их с умным домом диалог начинает напоминать разговор двух знакомых, а не создателя и творения. Но, к сожалению, ничего не может с этим сделать.              — Сказал, что сегодня какую-то «переработку в ночное время» отменили, и просил передать, что Майкл Хилл, ссылаясь на нехватку в работе репликантов, приказал ввести в строй номер семьсот один уже завтра, до окончания восстановления. Альфред Гамильтон дал на это «добро».       Все худшие опасения сбываются, но голограмма, пытаясь утешить хозяина квартиры, добавляет:              — Единственное, что смог сделать Ваш друг, это выпросить на первый раз тренировку попроще. Но пока что не известно, согласился ли на это Хилл.              — Что-нибудь еще?       Шатен мнется под строгим взглядом карих глаз, но все же отвечает:              — Да. Сегодня вечером в кампанию «Создатели» запретили приходить всем сотрудникам. Причина неизвестна, но, по словам создателя Форда, снова разборки Коулмана и милитаристов.       Мерфи молчит, вспоминая, как в прошлый раз после такой «чистки» центральные мусорки внутри лаборатории ломались от веса человеческих тел внутри себя.       Ученому все равно, если завтра у всех снова будут вопросы, как отмыть белые стены и куда деть изуродованные тела тех, кто стал бесполезен для военной части. Главное, чтобы из своей комнаты во время разборок не додумался выйти один темноволосый репликант.