Когда мы встретимся в будущем.

      Мертвый неоново-красный свет витрин освещает улицу, смешиваясь с желтыми фонарями и заглушаясь дождем. Капли воды падают с неба быстро, словно спеша коснуться сырого асфальта, а мимо небольшого открытого магазина с мясом проходят закутавшиеся в лохмотья люди.       Луис стоит прямо напротив стеклянной витрины, держа в руках прозрачный зонт и прикрывая лицо черной кепкой с вышитым на ней красным улыбающимся смайлом.       Мерфи стоит рядом. Не имея возможности окончательно спрятать волосы под капюшоном черной кожаной куртки, Грэй терпит то, как вода капает с намокшей челки, стекая по лицу, и только прикрывает руками горящую сигарету, пряча ее от дождя. Совсем неподходящая для конца зимы погода.       Разговаривать бессмысленно. Луис и Мерфи — «единственный Создатель» и «миллиардер со страниц Forbes» — закупаются в квартале для бедняков: пытаются поддерживать небольшой, но зато честный бизнес каждого, кто хочет выжить даже в таком нищем месте.       И тем не менее, это кажется даже слегка забавным: запотевшие из-за разницы температур и влажности окна отливают желто-голубыми и красно-оранжевыми пятнами, пряча за собой тени, а Грэй осматривает другие товары продавца и не может сдержать ухмылку.              — Расфасованный ягодный и лавандовый чай, бело-розовые тюльпаны, сырое мясо, сигареты и журналы вроде «Плэйбоя»… Что еще можете предложить?       Продавец мнется, замечая высокого, рассматривающего товары брюнета, а Луис неловко улыбается и, с намеком толкая Мерфи локтем в плечо, обращается к хозяину прилавка:              — Дайте мне тогда еще и упаковку ягодного чая, пожалуйста.       Скованность продавца исчезает сразу же, как только Рид достает из своих карманов большие купюры. Но Грэй замечает это раньше, чем мужчина успевает забрать огромную банкноту со щедрыми чаевыми из чужих рук. Брюнет выхватывает разноцветную бумажку и дает продавцу ровно столько же, но мелкими купюрами и из своего кармана:              — Его заподозрят и будут долго таскать по всем полицейским участкам, если увидят такую банкноту. Будь осторожнее и давай им любые суммы мелочью.       Бумажка с длинным числом нулей возвращается к Риду, пока Мерфи расплачивается за покупки друга. Хочет развернуться и уйти, подальше от вида сырого мяса и искусственных тюльпанов с сигаретами, как вдруг Луис достает из своего пакета упаковку ягодного чая и протягивает ее Грэю:              — Читал, что это помогает с нервами. Почти как фиточай.              — На самом деле, я был бы больше благодарен за упаковку никотина, — забирая картонную коробку и замечая, что сигарета все же погасла под дождем, поэтому теперь придется выкинуть ее в ближайшую мусорку во дворах, отзывается Мерфи. Луис в ответ мягко улыбается:             — Приму это за «спасибо».       Черные ботинки, игнорируя грязь под ногами, стучат по асфальту, пока парни продолжают выбираться из этого района.       На улицах видны люди. Они, держа в руках все, что успели найти к началу дождя, стоят в переулках почти целыми семьями, собирая стекающие с грязных крыш и вывесок капли дождя.       Грэй видит человека с пластмассовым ведром. Оно старое и с разбитым дном, которое мужчине приходится подпирать рукой, чтобы сохранить хоть каплю отравленных испарений, снова вернувшихся на землю, и не умереть от жажды до следующего дождя.       Эту воду, что люди собирают даже в пакеты, пить нельзя: она ядовита и загрязнена. Но и от жажды умирать только потому, что об этих людях все забыли, никто не хочет.       В такие моменты Луису и Мерфи кажется, что среди Создателей не так уж и плохо: они дают крышу над головой и хоть какую-то еду. Но потом почти сразу же приходит осознание, что это похоже не на «жизнь», а на клетку с дрессированными животными. И, если так подумать, еду и крышу можно раздобыть и здесь, в этом районе, а вот местную любовь и заботу никто из Создателей репликантам не подарит.              — Прекращай приходить к Эмили, — Мерфи переступает очередную лужу, — Создатели знают, что ты продолжаешь ее навещать, несмотря на запрет приближаться ко всем репликантам и особенно к ней.              — Но тогда почему они не останавливают меня?.. — искренне удивляется блондин.              — Потому что после разговоров с тобой Эмили плачет. Иногда это слезы радости, что в жизни репликантов есть такой человек, как ты. А иногда своими визитами ты делаешь ей больнее, чем весь отдел Янг вместе взятый. Потому что даже Алиса с ее больной фантазией и пытками не может заставить Моррис грустить. А ты — можешь, даже неосознанно. И именно поэтому тебе лучше держаться от нее подальше.       Высоко над головами проносятся флайкары. Грэй поднимает лицо к небу, подмечая, что они летают где-то на уровне двадцатых этажей, и снова опускает, возвращая взгляд на ведущую по темным переулкам дорогу. Здесь нет высоток, максимальная высота зданий — десять этажей, и поэтому этот район нередко используют для флайкарного дрифта.       Луис молчит несколько секунд, пока над головой шумят двигатели, и после внезапно интересуется:             — А Итан?              — Что «Итан»? — не сразу понимает брюнет.              — Он ведь приспособился к выживанию среди Создателей, верно? — поясняет Рид, — Ваши беседы с ним не показывают серьезные психологические травмы, нежелание жить и прочее?              — Пока что нет.              — Ну и хорошо.       Грэй смотрит на Луиса еще несколько секунд, пытаясь понять, к чему был задан этот вопрос, и после приходит к однозначному выводу: Итан заинтересовал Рида. Пока что как репликант, но дальше — хуже, и почему-то Мерфи кажется, что он не должен допустить развитие этих чувств.       Среди темных переулков и людей в черных лохмотьях видны яркие девушки с короткими юбками и разноцветными нарядами. Они блестят не меньше, чем неоновые вывески, и улыбаются сладко, но театрально.       Одна из них, с мягкими светлыми кудрями и большими, словно у куклы, глазами подходит к Грэю, устраиваясь между парнями и даже частично оказываясь под зонтом Луиса.             — Привет, мальчики! Нет планов на вечер? Или была тяжелая рабочая неделя? Могу составить вам отличную компанию.       Мерфи тихо усмехается, видя, как заливается краской перед миловидной незнакомкой Рид. Теперь спрятанное под спортивной курткой плечо блондина полностью намокает, высовываясь из-под зонта, но зато девушка оказывается в абсолютной безопасности. Блондинка тоже это замечает и, улыбаясь даже очаровательнее, чем раньше, цепляется пальцами за локоть Луиса, предлагая:              — На улице ужасная погода… Не хотите зайти и погреться? Обещаю держать вас в тепле даже в такие холодные ночи.       Почему-то эта наигранная забота и очарование, фальшивая улыбка и прилипчивость напоминают Мерфи о Янг, и поэтому Грэй только вежливо улыбается, сталкиваясь взглядом с серыми глазами блондинки:              — Настоящие девушки — не совсем наш типаж.             — Тогда, может, парни? — не теряет надежды незнакомка, — Кому из вас больше нравятся парни, а кому — девушки? Можем разделиться и разбить цену пополам.             — В другой раз, — обещает Мерфи из вежливости.       И девушка все понимает. Она, прикрывая ладошками голову, сбегает из-под зонта Рида под ближайший навес, и тогда рядом с блондином пристраивается Мерфи, с расслабленной ухмылкой уточняя:              — Ну так что, ты больше по парням или по девушкам?       Луис на это только хмурится и еще больше краснеет, вызывая у Грэя довольную улыбку.             — После твоих шуток нутримент можно смело заменять «лапсом».              — «Лапсом»? — не сразу понимает Грэй.              — Ну, те таблетки, которыми вас кормили до заморозки.              — Что за таблетки, Луис? — снова становясь сосредоточенно-серьезным, переспрашивает брюнет, а Рид по одному только взгляду на Мерфи догадывается, что Грэй вообще ничего не помнит.       Дождь становится все сильнее. Теперь где-то над головами слышны не только двигатели ревущих автомобилей, но и раскаты грома, словно предвещающие начало катастрофы. Блондин тихо вздыхает и, понимая, что теперь дороги назад нет, продолжает:             — В течение месяца до погружения в криокамеру все «проснувшиеся» ныне Создатели пили лекарства, которые, по официальным документам, должны были уменьшить возможные последствия от заморозки. На самом же деле эти лекарства изменяли вашу память, начиная действовать сразу после того, как вы оказывались в достаточно низких температурах.             — И как долго это длилось? — напрягаясь, уточняет Грэй.             — Все то время, что вы провели в криокамере. Если ты проснулся пять лет назад, значит «лапс» успел изменить все твои воспоминания, которые ты успел накопить за два года до заморозки.              — Это может быть ошибкой?             — Мне жаль, но нет. Я видел списки людей, которые пили это лекарство. Среди тщательно пропивших курс есть и ты.       Мерфи не помнит. Не помнит абсолютно ничего, и на эту глупую потерю памяти возлагает так много надежд, что это все больше начинает походить на правду.             — Это невозможно, — пытаясь совладать с логикой, отрицает брюнет, — Ты сказал, что «лапс» мы пили до заморозки, а начал он действовать с момента погружения в криокамеру. Но я не помню измененные фрагменты. Я в принципе не помню ничего.       Блондин смотрит на Грэя с сочувствием. От этого взгляда становится еще хуже, поэтому брюнет останавливается посреди дороги, желая услышать ответ. Теперь на спину Мерфи под кожаной курткой тяжелыми каплями начинает ударяться дождь, коробка с чаем тоже намокает, а Луис останавливается напротив и, все еще держа зонт и над собой, и над другом, объясняет:              — Это тоже эффект «лапса». Тебе же выдавали небольшую коробку с воспоминаниями? — в ответ следует только короткий утвердительный кивок, — Так вот эти воспоминания измененные. Они были записаны уже в то время, как вы были погружены в криокамеру, и поэтому не являются действительными. Почти как сон.              — Последний вопрос, — голос Грэя становится тише и грубее, словно еще хуже быть не может, но Луис подсказывает, что это только начало, — Насколько сильно эти таблетки могли изменить прошлое?              — Кардинально. Вы видели то, что хотели видеть в своих воспоминаниях после того, как проснетесь. Правда же на самом деле могла быть любой.