В погоне за счастьем

Чимин нервничает, шипит и матерится себе под нос, причитая, как старый дед, потому что страшно торопится. Он сильно опаздывает, впрочем, это не впервые, но сегодня всё определённо идёт через задницу. Сперва его задержали на работе в аэропорту, потому что возникла какая-то лажа с бронью билетов для каких-то там шишек и пришлось перебирать едва ли не каждого пассажира рейса, чтобы разрулить и найти несостыковку. И забавно, что косяк-то даже не Чимина, но он, как агент по сопровождению, взял решение этого форс-мажора на себя, во избежание ещё больших проблем, особенно с начальством. Затем в универе, куда он помчался сразу же после работы, чтобы завезти преподавателю выполненные задания, оказалось, что он всё напутал. Но быстро уйти ему не дают, преподаватель, будто издеваясь, разжевывает Чимину его новое задание, только и кивая на его слова о том, что он страшно опаздывает за дочерью, которую должен забрать из художественной школы. Преподаватель объясняет, что это ведь только ради самого Чимина и в его личных интересах, чтобы вновь не попасть в подобную ситуацию и не тратить зря ни своё, ни преподавательское время. Не даром Чимина жуть как раздражает этот заносчивый придурок, который возомнил себя не преподом по финансовому планированию, а, мать его, самим гением, снизошедшим до таких плебеев, как Чимин. Сбить бы ему эту спесь, но это не в Чиминовой власти и не в его интересах, ему необходимо это образование и зачёт по этому предмету, а потому он только нервно жуёт губы, дёргает ногой и буквально пулей вылетает из кабинета, когда преподаватель наконец заканчивает свою изощрённую пытку. Но сегодня, видимо, ретроградный Меркурий или парад грёбаных планет, потому что Чимин забыл в этой всей суматохе на работе свой телефон, а потому не может даже позвонить в художественную школу, чтобы предупредить, что он очень, очень опаздывает — будто это и так непонятно. А по городу ещё и дикие пробки, и Чимин, думающий, что так будет быстрее, прыгнул в такси, но застрял в центре города. И он не дожидается, когда ситуация может стать лучше, пробка рассосётся сама собой, потому что это даже звучит смешно, а просто рассчитывается и выпрыгивает из такси. Мчится к первой же подземке, чтобы сесть на метро. Вариантов у него нет. Ни одного. У него нет телефона, чтобы позвонить маме и попросить её срочно забрать Хану из художественной школы, которая, черти бы их всех драли, закрылась уже час назад. Но Чимин уверен, что Хана его дождётся, обязательно, а этот новенький учитель по живописи, от которого его семилетняя дочь просто без ума, ответственный человек и не оставит ребёнка одного, дождавшись Чимина. Тем более, там уже должны были привыкнуть к тому, что Чимину свойственно опаздывать, он даже директору школы объяснял ситуацию, чтобы не думали, что он безответственный родитель и не дай Бог не подали никуда никаких жалоб. Совсем наоборот. Чимин обожает свою дочь, несмотря на то что она появилась в его жизни очень неожиданно, спонтанно, незапланированно, но оказалась самым настоящим подарком, ярким лучиком, комочком чистого, концентрированного счастья, хотя проблем и трудностей у Чимина только прибавилось. А ещё жизнь круто сменила свой вектор, сойдя с намеченного пути. Но Чимин может с уверенностью сказать любому, кто его спросит, что он не жалеет ни о чём. Но каково его разочарование и шок, когда он, наконец добравшись до художественной школы Ханы, с ужасом понимает, что та закрыта. Полностью. На замок. Ни света, ни единой души. И где его ребёнок? Как так может быть? Не могли же её отправить домой одну? Почему никто не подождал? Да чёрт бы их побрал! У Чимина сердце заходится от паники, дыхание сбивается, руки немеют и покалывает. И где ему искать свою дочь так поздно? Да как можно было не дождаться его и отправить семилетнего ребёнка одного домой?! У Чимина волосы дыбом, он не знает, что ему делать, но первое, что приходит в голову, — это найти ближайшую кафешку и попросить от них позвонить. Но кому? Школа закрыта, там никто не возьмёт трубку, чтобы ответить на вопрос, где Хана. Номер учителя живописи и по совместительству любимого учителя его дочери он не помнит наизусть, он записан у него в телефоне. Проклятье! Чимин без смартфона ощущает себя словно без рук. Но он может позвонить к себе на работу, попросить у охранников найти его телефон, снять с блокировки и найти номер учителя в списке контактов. Уже плевать на сохранность данных его телефона, там нет ничего такого, да и всё не имеет значение, когда стоит вопрос о Хане и её безопасности. Внезапно дверь школы открывается. Охранник по камере наружного наблюдения увидел, как Чимин мечется у порога, и вышел, чтобы спросить: — Вы Пак Чимин? — едва получив подтверждение, охранник сообщает то, что его попросили передать: — Господин Чон и ваша дочь в кафе в конце улицы. Школа закрыта, регламент, они не могли здесь остаться, — оправдывается, будто сам придумал эти глупые правила, и видно, что ему за своё дурное руководство неловко, но те ему деньги платят, а ему на что-то кушать надо, поэтому делает, как ему велят. — Боже, спасибо! — едва не выкрикивает это Чимин, услышав, что его дочь точно не отправили одну домой. Но одновременно и бесится от тупых правил школы. Директор же знает его ситуацию, ну что за люди. Как невинный ребёнок может нарушить что-то? Ситуации ведь разные бывают. Ладно, поругается с директором позже. Сейчас у него нет времени, надо найти Хану и её этого учителя, Чон Чонгука. Чимин сам не знает, но что-то его в нём раздражает и… пугает? Может, такая искренняя и наивная детская очарованность дочери им? Ну не ревность же… точно не она. Чимин за этот вечер почти марафон пробежал. Лёгкие уже горят, но его это не останавливает. Он уже знает, где его дочь, но не может сказать, что полностью доверяет своего ребёнка какому-то незнакомому мужику, и плевать, что тот работает с детьми, обучая их рисованию. Мало, что ли, в жизни маньяков, извращенцев и, не дай Бог, педофилов?! Боже, ну вот так всегда. Умеет же Чимин накрутить себя, что он почти физически ощущает, как на нервах у него кровь от лица отливает. Когда Чимин врывается в кафе, единственное в конце улицы, которое он знает, то сразу находит взглядом и свою дочь, и её учителя: те сидят у дальней стены, других посетителей в кафе почти нет, и на столе перед Чонгуком и Ханой не только чашки и недоеденные пирожные, но и разложенные по всему столу листы. Хана, словно совсем не устав рисовать ещё во время занятия, увлечённо что-то раскрашивает. Чонгук отдал ей один из своих набросков, только в карандашных линиях, и Хана с восторгом использует его, как раскраску, чтобы не скучать, пока они ждут её отца. Чонгук сидит специально лицом к двери и встречает взглядом каждого посетителя. Поэтому видит Чимина первым, ещё когда тот ищет их глазами. И их взгляды в конце концов пересекаются. Чимин решительно двигается в их сторону, и на его лице ничего доброго, светлого и хорошего не написано. — Добр… — хочет поприветствовать его Чонгук, но Чимин не даёт ему продолжить: — Хана! — басит Чимин, приближаясь, как фурия. Но не срывается на крик, не отчитывает ни её, ни её учителя, потому что всё это только его вина и его проблемы. Он просто страшно переживал за дочь, а потому плохо контролирует сейчас свои эмоции, где смешалась удушливая тревога за своего ребёнка и жуткая злость на самого себя. Чимин игнорирует присутствие её учителя и падает перед дочерью на колени, хватая ту обеими руками, обнимая. Так крепко, что Хана кряхтит, бухтит что-то невнятно отцу в плечо, точно такого не ожидая. В какой-то момент она уже не удивляется, а больше пугается реакции Чимина. Что-то случилось? — Папа! — Боже, малыш, я так волновался! — гладит дочку по голове, прижимаясь щекой к её мягким, так сладко и вкусно пахнущим волосам. — Прости меня! Я опять облажался. Я так испугался, когда увидел, что школа закрыта, — отстраняется Чимин, обхватывает Хану ладонями за лицо. Рассматривает её, гладит большими пальцами её пухлые щёчки, заглядывая в бездонные, огромные, словно блюдца, глаза. — Ты в порядке? Не голодная? — спрашивает, понимая, что та уже успела налопаться сладостями до ужина. И тут претензии только к Чонгуку, её учителю, который ими её и накормил. Но Чимин не будет их предъявлять, потому что, на самом деле, он этому Чон Чонгуку благодарен. Что тот тратит своё личное время, ожидая с чужим ребёнком его безответственного родителя — Чимин уверен, что именно так о нём и думают. Но распинаться и кому-то что-то доказывать он не будет и не хочет. Его, по правде, волнует мнение только его дочери. Если она его любит даже таким, остальное ему абсолютно неважно, потому что всю жизнь этой крошечной малышки Чимин жертвовал собой, своим комфортом и жизненными планами, чтобы она была счастлива, имея при всём только отца и бабушку с дедушкой. Он ещё ни разу не слышал от неё серьёзных жалоб или претензий, что у неё нет матери. О том, где её родная мать, Чимин рассказал ей сразу же, как осознал, что Хана уже всё прекрасно понимает, осознаёт, сравнивает, оценивает. Может, он не говорил прямо и грубо, как мог бы, но постарался объяснить так, чтобы у ребёнка не было ложных надежд, что её мать рано или поздно вернётся. Этого не может знать даже Чимин, но он уверен, что вряд ли бы позволил Суджин вернуться в их жизнь после того, как она чётко дала понять, что не готова к такой ответственности, к детям в целом; что у неё вся жизнь впереди, миллионы возможностей и далее по эгоистичному списку. Но ведь у Чимина тоже были планы на жизнь, на будущее, на их совместное будущее, но взглянув на этот крошечный свёрток, из которого на него смотрела целая Вселенная, он не смог и помыслить о том, что этого ребёнка можно бросить. Это его плоть и кровь. И в свои двадцать он очень быстро повзрослел, приняв для себя решение сделать этого ребёнка самым счастливым. И да, он безбожно лажает, почти на каждом шагу, как любой родитель, делает ошибки, учится на них, но все его старания только ради будущего этой прекрасной девчушки, с до одури красивыми ямочками на щеках, которая стала его самой главной и любимой женщиной в жизни. Но сколько бы Чимин ни ошибался, он никогда не слышал ничего осудительного из уст дочери в свой адрес, а значит, он всё делает правильно. Правильно для неё, для них, а не для кого-то со стороны. — Да в порядке, пап. Нет, не голодная, Чонгук угостил меня таким вкусным ужином и пирожным на десерт, ведь можно, да? — Хана заискивающе заглядывает Чимину в лицо, умильно хлопая кукольными ресницами, чтобы её сразу простили за то, что она нарушила их правила, ведь на ночь лопать сладкое нельзя. И Чимин не может не улыбнуться в ответ. А где-то на периферии мелькает мысль, что он уже столько Чонгуку задолжал за заботу о своём ребёнке, что ему с ним век не расплатиться. Вероятно, отсюда и это не оправданное раздражение: Чимин не любит быть в долгу. Но всё же не может отрицать того, что червячок ревности его покусывает изнутри, потому что он только и лажает, опаздывает, разрывается между работой и учёбой, а от молодого учителя его дочь в диком восторге, что она уже вон, зовёт его по имени, а не уважительно, как следовало бы ученице звать своего учителя. — Папуль, у тебя всё нормально? На работе проблемы? — заботливо спрашивает малышка. — И да, и нет, — с облегчением наконец выдыхает Чимин, отвечая на последний вопрос. Но потом сразу же переводит взгляд на её учителя, вспоминая о нём. Спохватывается, краснея. — Хана! Это же твой учитель, тебе не стыдно со взрослым человеком на «ты»?! — Чимин стыдливо улыбается, глядя на Чонгука. — Простите её, пожалуйста, обычно она ведёт себя воспитанно, я слежу за этим, — дёргает Чимин Хану за коленку, вперив в неё свой возмущённый взгляд и говоря беззвучно, одними губами «не позорь меня!». — Мы с ней друзья, я сам разрешил ей звать меня по имени, — улыбается Чонгук, который всё это время был немым зрителем трогательной сцены воссоединения родителя и его ребёнка. На его лице нет ни грамма раздражения или недовольства. Чимин и в первый раз, когда опоздал и начал изо всех сил оправдываться и извиняться, чувствуя себя дико неловко, что заставил учителя Ханы прождать его несколько часов после окончания рабочего дня, в ответ получил лишь точно такую же доброжелательную улыбку и «всё в порядке, мы здорово провели время». И даже ни упрёка во взгляде. — Вот как, — с облегчением выдыхает Чимин. — Но она может быть и несносной, — с любящей улыбкой говорит Чимин, бросая на дочь наиграно укоризненный взгляд, мягко щипнув ту за бочок. — Надеюсь, она не доставляет Вам хлопот ни на занятиях, ни когда Вы вынуждены ждать с ней меня?! — снова Чимин смотрит виновато, побито, неловко. Но сейчас у него раздражение если и возникает, то только по отношению к самому себе, потому что Чонгук от него заслуживает лишь только уважения и безграничной благодарности. Не каждый учитель такой ответственный и заботливый к чужим детям. Чимин на мгновение теряется от ответного взгляда Чонгука, который слишком тёплый, приятный, притягательный, что одновременно пугает, льстит, смущает и настораживает. — Хана замечательная, какие с ней могут быть хлопоты? — с улыбкой произносит Чонгук. И это не попытка польстить или ответить дежурной вежливостью, чтобы скрыть правду или смягчить неловкость. Чонгук вообще не похож на человека, который стал бы лгать или притворяться. Или он настолько идеальный лжец и обманщик, что даже дети верят в его солнечные улыбки и с безграничным обожанием заглядывают ему в лицо. Чонгук единственный учитель, на занятиях которого всегда царят мир и порядок. — Чонгук, простите, что Вам пришлось сидеть с ней так долго. Сегодня какой-то сумасшедший день, я не ожидал, что задержусь аж настолько. Знаю, я часто опаздываю за Ханой, Вы, вероятно, уже сложили обо мне определённое мнение, но я очень надеюсь, приложу к этому все свои усилия, что больше такого не повторится, — Чимин поднимается наконец на ноги. Стоит у их столика. — Малыш, собери все свои принадлежности и рисунки и поедем домой, — обращается к дочери. Разглядывает стол, занятый рисунками, карандашами. — Спасибо Вам огромное, Чонгук. Вы меня буквально спасли сегодня. Скажите, чем я могу отплатить Вам? И позвольте вернуть деньги за еду, — Чимин тянется во внутренний карман куртки за своим портмоне. Чонгук снова теряется, когда ему не дают даже слово вставить — он никак к этому не привыкнет. У Чимина, наверное, профессионально выработанный навык путать и затыкать собеседника, перескакивая с темы на тему, и в конце обязательно задавать вопрос, чтобы мозг тут же начал искать на него ответ. — Это было угощение, — произносит он растерянно и как-то расстроенно, наблюдая за тем, как Хана послушно убирает свои карандаши обратно в коробку. Заторможенно он начинает ей помогать, аккуратно складывая рисунки в папку, словно тянет время. Бросает быстрый взгляд на стоящего напротив Чимина, возвышающегося как-то довлеюще, с таким решительным видом, что Чонгук сразу отводит взгляд и рассеянно проводит рукой по волосам. — Всё нормально, правда, у меня сегодня свободный вечер, и я рад был провести его в компании такой красивой принцессы, — последнее он говорит уже Хане, тепло улыбаясь её очаровательному личику, когда она, услышав заслуженный комплимент, тут же вскидывает на него искрящиеся радостью глаза. Ей очень нравится, когда Чонгук её так зовёт. Но при Чимине он делает это впервые. И, конечно же, эта витающая в воздухе взаимная любовь не ускользает от Чимина, который за день так перенервничал, что кажется вот-вот и свалится обессиленно на пол. Он переживает, что отнял у человека слишком много личного времени, которое тот мог провести совершенно иначе, учитывая, что Чонгук сказал, что у него был свободный вечер, а значит, мог бы провести его куда интереснее, чем в компании семилетки, которая ждёт своего страшно не пунктуального папу. И только поэтому Чимин торопится забрать дочку и поехать с ней домой, позволив хотя бы небольшой остаток вечера Чонгуку провести так, как бы он того хотел или даже планировал. — И всё же, я бы хотел отплатить Вам за доброту и заботу. Хана Вас обожает, — откровенничает Чимин. Нет, он точно ревнует. — Вы её любимый учитель, о котором она не перестаёт мне твердить, расхваливая Ваши художественные способности, в которых я даже не смею сомневаться. И, если честно, я не люблю быть в долгу. Поэтому приму любое Ваше предложение, — говорит без задней мысли, рассчитывая… по правде, понятия не имея, что бы Чонгук мог у него попросить или чего тот по итогу захочет. Но на того, кто попросит у Чимина денег за сверхурочные, Чонгук точно не тянет, что определённо идёт ему в плюс. — Вы любите спорт? Может, я смогу достать для Вас пару билетов на матч по бейсболу или баскетболу? — абсолютно серьёзно спрашивает Чимин. Он бы правда хотел, чтобы это доставило Чонгуку удовольствие, тогда и у Чимина отляжет. — Это всего лишь благодарность, не воспринимайте, пожалуйста, это как взятку или что-то такое, — вдруг заявляет Чимин встревоженно, напугавшись, что Чонгук может так подумать ненароком. Чонгук хмурился всё больше, пока Чимин опять трещал без умолку, и в конце между его бровей уже залегли глубокие, напряженные складки — такое выражение на его лице Чимин видит впервые. Он почему-то думал, что Чонгук умеет только бесконечно очаровательно улыбаться. — Если мне платят за мою доброту и заботу, то это уже не доброта и забота, — произносит он медленно, и Чимин сам вдруг чувствует себя глупым семилеткой, которого посторонний взрослый вынужден учить тому, что хорошо, а что плохо, раз родители этот момент в воспитании просрали. — Вы ничего мне не должны, господин Пак. Я уже говорил и повторю ещё раз, что мне нравится проводить время с Ханой. Но она сильно устаёт за день, и ей бы быть дома. И вот. Чимин впервые слышит крайне тактично завуалированное обвинение в том, что Чимин безответственный отец, который не может позаботиться о своей единственной дочери, что за него это вынужден делать другой, вообще чужой человек. И сложно Чонгука за это винить: он не знает ничего ни о Чимине, ни об их семье, и у него за столько раз, сколько Чимин опаздывал, давно уже могло накипеть. И только хорошее воспитание не позволяло ему высказать Чимину в лицо всё, что он о нём думает и как о человеке, и как о родителе. Сегодняшний рабочий день, который для Чонгука продлился практически до девяти часов, явно стал последней каплей в его безграничном море терпения. Чимин недовольно поджимает губы, но не старается как-то оправдаться ещё больше, чем делал это обычно, потому что, во-первых, он не обязан, а во-вторых, когда у кого-то уже сформировалось определённое мнение, его сложно опровергнуть, если только не вывернуть наизнанку всего себя и всю свою жизнь. И этого Чимин точно делать не собирается, да и уверен, что это совершенно точно не надо и самому Чонгуку. Чимин хотел как лучше, правда не желая оставаться в долгу, может, даже загладить свою вину перед чужим человеком, но его, очевидно, поняли превратно. Но исправлять это Чимин не намерен. Чонгук волен думать о нём всё, что захочет, и примет близко к сердцу Чимин что-то подобное только лишь в том случае, если сама Хана скажет ему, что огорчена, возмущена, крайне расстроена таким поведением своего отца. Но она очень внимательная, заботливая и не по годам понимающая девочка, чем Чимин невообразимо гордится и всецело восхищается. Он молчит на последнюю реплику Чонгука и только ждёт, когда его дочь соберёт все свои вещи и отправится с ним домой, туда, где она и должна быть. На самом деле, Чимин привык к предубеждённым взглядам и мнению о нём, а потому то, что он в итоге услышал от Чонгука, поняв всё именно так, как тот того и хотел, ничуть его не удивляет. Для него это вполне ожидаемо. И это ещё Чонгук не в курсе, что Чимин отец-одиночка. Он уже представляет, что Чонгук может себе надумать и на этот счёт. Но благо он учитель Ханы, он ей нравится, у них дружеские, доверительные отношения, которые благотворно влияют на её способности в рисовании, к чему у неё врождённый талант — чего не скажешь о Чимине, — а потому остальное Чимина мало волнует. Главное, чтобы ребёнку всё нравилось и приносило свои плоды и прогресс, с остальным Чимин как-нибудь смирится. — Ничего не забыла? — Чонгук отворачивается, словно разговор окончен и он не планирует его продолжать, сказав всё, что хотел, и уже дело Чимина, как это воспринять. Чонгук с привычной мягкостью и заботой обращается к Хане, помогая ей застегнуть рюкзак, в который она сложила все свои вещи. — Вроде нет? — Хана на всякий случай заглядывает под стол, вдруг туда что закатилось? А потом проверяет и сиденье дивана, на котором они вдвоём с Чонгуком сидели, так тесно прижавшись друг к другу. И до прихода Чимина весь персонал умилялся молодому и такому красивому отцу и его очаровательной маленькой дочке, их неожиданным вечерним посетителям. Чонгук правда красивый. Но словно этого или не осознаёт, или не замечает. Обычно люди, настолько тщательно следящие за собой, знают, что они привлекательны, и вольно или невольно используют это, чтобы манипулировать другими людьми. В Чонгуке нет жеманства или притворства, какой-то наигранности. Может быть, он поэтому и кажется всем таким притягательным, потому что ведёт себя так естественно? И всё же поверить в это сложно, зная, какие большинство людей гнилые внутри, какими бы красивыми они ни выглядели снаружи. Чимин постоянно ищет в Чонгуке подвох. И, кажется, его злит ещё больше то, что он его не находит. Чонгук кажется таким неправильно правильным и идеальным во всём, что это невольно вынуждает Чимина себя с ним сравнивать. И получать оценку не в свою пользу. Уж Чонгук, будь у него ребёнок, точно не заставил бы его торчать в кафе с учителем до девяти часов вечера. И Чимин вдруг задумывается о том, а есть ли у Чонгука самого дети, семья? Он о нём вообще ничего не знает, выглядит Чонгук очень молодо, но Чимин точно знает, потому что это обсуждалось в родительском чате, что ему двадцать пять. И как-то не верится, что такой объективно привлекательный парень даже ни с кем не встречается, раз свой свободный вечер предпочитает проводить в компании семилетней девочки, которая тем не менее всерьёз планирует выйти за Чонгука замуж сразу, как вырастет. О чём сообщала Чимину уже неоднократно. — Ещё раз приношу свои извинения, господин Чон, — Чимин обращается к Чонгуку в его же манере, уже более официально, чем ранее. — И также снова благодарю. Простите, если я Вас чем-то оскорбил. Не имел таких намерений, — ровно заканчивает Чимин. Хотел бы очень съязвить, ответив колкостью, но портить отношения с учителем, от которого Хана в восторге и который, надо отдать должное, действительно отличный преподаватель и талантливый художник, Чимин не хочет. Но отныне Чимин расшибётся в лепёшку, но не допустит того, что произошло сегодня, не даст Чонгуку очередного повода для завуалированного упрёка в свою сторону и подтверждения ложных догадок. — Милая, попрощайся и поедем домой. Ты через полчаса должна быть в кровати, поэтому без препираний, юная леди, когда мы окажемся дома! — ласково, но строго наказывает Чимин Хане, понизив голос на последнем предложении. — Но! Но! — именно это и начинает делать Хана, и её круглые, как бездонные блюдца, глаза мечутся от папы к Чонгуку и обратно. — Чонгук обещал мне, что проводит меня домой! — В другой раз, принцесса, — мягко улыбается Чонгук, выходя из-за стола. Останавливается возле Чимина и позволяет себе погладить Хану по волосам. И только сейчас Чимин замечает, что волосы у неё заплетены совсем не так, как он делал утром. Кто их переплёл? Чонгук? Они успели с ним ещё и в парикмахера поиграть? — Твой папа прав, уже поздно, а тебе нужно хорошо поспать. Иначе придёшь ко мне на занятия, уснёшь и пропустишь всё самое интересное. На Хану это действует мгновенно: она тут же перестаёт дуть губы и обижаться, улыбается как-то многозначительно, и Чимина так и подмывает спросить, что такое «интересное» может его дочь пропустить на занятиях по живописи. Но Чонгук стоит слишком близко, как они ещё ни разу рядом не находились, и разница в росте в полголовы опять не в пользу Чимина становится очередным неприятным открытием. Сразу вспоминается школьная травля и эта приклеившаяся к нему кличка «Мини», которую, как приставку, использовали в сочетании с любыми словами и частями его тела. Чонгук смотрит на Чимина, перехватывая его взгляд, который тот не успевает отвести. Глаза Чонгука соскальзывают вниз от его переносицы по носу, практически доходят до губ, и в самый последний момент Чонгук отворачивается, оставляя Чимина в растерянности: что это только что было?.. Они вместе выходят из кафе. Чимин уже вызвал такси, а Чонгук, закинув рюкзак на плечо, собирается пройтись пешком до ближайшей остановки. — До встречи! До послезавтра! — Хана усердно машет ему рукой на прощание, влюблённо улыбаясь, и Чонгук отвечает ей такой же улыбкой. — Прекрасных снов, принцесса, — подмигивает ей. — Буду с нетерпением ждать нашей встречи. И Хана хихикает, польщённая. Чонгук смотрит несколько секунд на Чимина, снова с тем же растерянным выражением лица, словно не знает, как с ним правильно попрощаться, а потому на восточный манер молча ему кланяется, выражая своё почтение, так и не найдя нужных слов. Он ещё раз машет Хане рукой и двигается вниз по улице широким шагом, но никуда не торопясь. Час уже поздний, но, похоже, дома его никто не ждёт. — Чонгук такой хороший, да, папа? — Хана дёргает Чимина за руку, привлекая его внимание. Опять садится на своего любимого конька и начинает взахлёб рассказывать, какой Чонгук замечательный, красивый, добрый, милый, как от него всегда вкусно пахнет, какие у него приятные руки, как он потрясающе рисует; что Чонгук её, она никому его не отдаст и обязательно выйдет за него замуж; что он любовь всей её жизни и другой мужчина ей не нужен. — Я спросила его, он сказал, что у него нет девушки, — выдаёт Хана то, за что Чимину уже хочется начать за свою дочь краснеть. Она точно на уроки живописи ходит или на базовый курс для семилетних девочек по построению отношений? — И обещал, что дождётся меня. Он тебе нравится? Нравится? Скажи, что нравится. Он ведь будет моим мужем. Мне девчонки завидуют, — не без гордости заявляет она. И если бы не Чонгук, вряд ли она бы так радовалась опозданиям Чимина: ей любой повод сойдёт, лишь бы со своим прекрасным учителем побыть подольше, а ещё лучше наедине. Надо было всё-таки отдать её в музыкальную школу, а не художественную. — А ещё он всё время о тебе спрашивает. Думаю, готовится стать твоим зятем. Зятем ведь? — Хана напряженно думает, правильное она слово выбрала или нет. — Боже, Хана, — вымученно выдыхает Чимин, прикрыв глаза ладонью. — И когда ты успела этому всему нахвататься. Выйдешь за него замуж? Зятем? Он слишком взрослый для тебя, юная леди, считай, старик, — наигранно хмурится Чимин, смеряя дочку фальшиво-грозным взглядом. — Даже если он тебя дождётся, он уже будет и правда старый, уверен, что тогда он вряд ли будет тебе нравиться так же, как и сейчас. — Будет, я же люблю его. И он меня, — совершенно серьёзно отвечает малышка с гордостью. Чимин не выдерживает и прыскает смехом. Как быстро растут дети. Хане только семь, а Чимин уже почти со стоном представляет, что его ждёт, когда наступит переходный возраст и её пубертат. Надо запастись успокоительным, а ещё ружьём или битой, чтобы гоняться за её ухажерами. Он встряхивает головой, не желая думать об этом сейчас. Ему дороги его нервные клетки, которые и так расшатаны. — Па-а-а-п… — начинает Хана, и Чимин уже знает по этой интонации, что она будет что-то выпрашивать. Господи, хоть бы что-то осуществимое. — Давай завтра пригласим Чонгука к нам в гости? — вскидывает полный надежды взгляд на папу, строя поистине оленьи глазки, чуть надув нижнюю губу. А Чимин в мгновение давится воздухом, и улыбка с лица стремительно стирается, но Хану это ни капли не смущает и не останавливает. — Пожалуйста! — складывает ладошки в умоляющем жесте. — Я помогу тебе приготовить ужин, честно-честно. — Хана! С чего вдруг нам его приглашать в гости? — Чимин совсем теряется от такого детского напора и настойчивости. Может, стоит начать уже злиться? Это уже и на шутку даже не тянет. Он понимает, что это всё детская непосредственность, но это уже немного пугает: одержимость его дочери чужим человеком. — Ну ты же хотел поблагодарить его, — и тут Чимин понимает, что вроде бы ей и семь лет, но она куда умнее и хитрее, чем любой ребёнок в её возрасте. Она не упустила ни единого слова из того, о чём говорили взрослые. Надо будет провести воспитательный разговор. — Он всегда остаётся со мной, когда ты опаздываешь, и мы ждём тебя вместе. А сегодня он меня ещё и накормил и даже заплёл косички, потому что хвостики растрепались и лезли в краску. Идеальный будущий муж и зять, я же говорю! — вдруг возвращается к своей теме Хана. Такси наконец приезжает, и Чимин первой усаживает дочь, забрав у неё её рюкзак. Садится с ней рядом сзади, но его шок так и не проходит. А Хана не намерена отступать. И уже было открывает рот, чтобы продолжить, как Чимин её обрывает: — Нет! — твёрдо заявляет он. — Он для нас посторонний человек, и хватит звать его моим зятем, — в голосе Чимина слышится очередное раздражение, но больше оттого, что его семилетняя дочь знает, куда надавить. Скорее, наверное, интуитивно, но тем не менее Чимин и правда задумывается, что ужин мог бы быть хорошим вариантом отблагодарить Чонгука за помощь, о которой его даже не просили, но человек это делает по собственному желанию. И последний разговор между ними как-то не сложился, Чимин хотел отплатить за чужие старания, привыкнув, что за всё в жизни надо платить и ничего даром в ней не даётся. Но, похоже, этим только Чонгука оскорбил, не подумав, как это может выглядеть со стороны. И, может, надо было бы вежливо попросить прощения, но не на ужин же звать к себе домой… — Он не посторонний! — возмущается Хана. — Он мой учитель. Он классный и очень добрый. А ты злой! — фыркает, дуется и тут же отворачивается к окну. Ну вот. Приплыли. Происходит то, чего Чимин неосознанно опасался: что этот Чон Чонгук станет для неё лучше, чем родной отец. И в какой-то момент Чимину даже становится обидно, но он знает, что Хана это не серьёзно, не со зла, просто детское чувство обиды захлестнуло её, когда папа так отозвался о том, кто ей очень нравится. Но идти на поводу у дочери он не станет. Подождёт, когда та остынет, и поговорит с ней спокойно завтра, объяснит то, что он имел в виду и что нельзя вот так слепо доверять малознакомым людям. Да, Чонгук её учитель, но они о нём практически ничего не знают. И по приезде домой Хана с Чимином почти не разговаривает, но и правда не препирается, а послушно умывается, чистит зубы и ложится спать. Вот только не просит ей ни почитать, ни сказку рассказать, ни просто полежать рядом, поглаживая волосы, пока она не уснёт, как делает это обычно. Чимин понимает, что она точно и по-настоящему обиделась. Боже, и когда ему вдруг стало с ней так сложно? Как он упустил этот момент? Но он даёт ей необходимое время на подуться, а себе на подумать, всё осмыслить. И именно с этими мыслями он и ложится в кровать, прокручивая и слова дочери с таким внезапным и неожиданным предложением, и весь их с Чонгуком разговор. Как и ожидалось, Чимин жалеет о некоторых сказанных им вещах, потому что в тот момент он не думал о том, как они выглядят со стороны или как могут быть восприняты. В его намерениях не было ничего плохого, но ему и правда становится неловко, что Чонгук мог его не так понять. Чимин даже думает, что и правда стоит как-то извиниться, ведь тот так много делает для его дочери, которая, конечно же, только ещё больше и наивнее влюбляется в своего учителя, но Чимин не знает как… Ужин. Чёрт, эта семилетка слишком умна и проницательна. Неужели это Чимин научил её такой быть? Или это врождённое? Но её предложение в самом деле неплохой вариант. Ненавязчиво, не пафосно, просто, скромно, но с благодарностью. Ладно. Чимин подумает об этом ещё раз завтра, на свежую голову.