В погоне за счастьем

Хана издалека наблюдает за тем, как Чонгук, стоя в дверях класса, разговаривает с пришедшими за своими детьми родителями. Он со всеми предельно вежлив и доброжелателен, что сразу к нему располагает, и Хане это, с одной стороны, нравится, а с другой, злит, потому что она хочет, чтобы Чонгук был такой только с ней. И когда другие девчонки, из-за зависти, не иначе, дразнят её и подкалывают: «что, ревнуешь?», она всё отрицает. Но, на самом деле, да, ревнует. Не знает, как ей привлечь внимание Чонгука, когда он поглощён взрослыми разговорами, и поэтому то и дело выглядывает в окно. Папа обещал, что заберёт её сегодня пораньше, но занятие закончилось, а его всё нет. И почему-то сегодня впервые Хане грустно от того, что она остаётся в классе одна, когда все остальные дети со своими родителями уже разошлись по домам. — Эй, малышка, ты чего грустишь? — Чонгук подходит к дивану в углу и присаживается перед Ханой на корточки, заглядывая ей в глаза, которые она поначалу упорно отводит. — Ты обещал, что проводишь меня домой, — капризничает Хана. Раз взрослый дал слово, значит, он должен его сдержать, разве нет? — Хорошо, когда твой папа придёт, я попрошу его дать мне проводить тебя до дома, — мягко соглашается Чонгук, и Хана тут же оттаивает. Улыбается чуть смущённо, кокетливо глядя на своего красивого учителя из-под хлопающих ресниц, и уже хочет что-то сказать, но видит поверх головы Чонгука Чимина, который заглядывает в открытую дверь. — Папочка! — Хана мчится к нему со всех ног и на радостях бросается ему на руки. Чимин всё-таки пришёл пораньше, как и обещал. Чонгук поднимается на ноги, с улыбкой смотря на Хану, которая уже забралась к отцу на руки и трогательно жмётся к его груди, как котёнок. Какая же всё-таки хорошенькая девчонка. Не у одного Чонгука на лице написано крайнее обожание, но и у Чимина, который не устаёт своей дочерью любоваться. И он упускает тот момент, когда Чонгук уже оказывается рядом. — Я хотел… — начинают они одновременно, и оба тушуются от неловкости, с которой выпалили эти слова, будто решились наконец заговорить, только едва взглянув друг на друга. — Вы первый, — вежливо уступает Чонгук, но Чимин настаивает: — Нет, говорите. Чонгук неуверенно проводит рукой по непривычно собранным в хвостик волосам, и у него все пальцы в гуаши: он даже не успел руки помыть и снять с себя перепачканный красками фартук, который когда-то был белым, а теперь словно полотно авангардиста. Судя по отпечаткам детских ладошек, кое-кто внёс существенный вклад в написание этого шедевра. А ещё у Чонгука след синей краски на щеке, и первым порывом хочется протянуть руку и попробовать её стереть. — Я хотел извиниться, — наконец произносит Чонгук тихо и как-то робко, глядя Чимину исключительно куда-то в район плеча, не решаясь посмотреть ему в глаза. Он тогда не сможет сосредоточиться на том, что собирается сказать, потому что думал об этом все эти дни с того злосчастного вечера. — Я не должен был произносить те слова, наверное, устал, впрочем, как и Вы, и я… — вздыхает. — Простите меня, я действительно позволил себе лишнего и не имел права так говорить. Мне жаль, если я Вас расстроил или обидел… Он наконец смотрит Чимину в глаза, набравшись смелости увидеть его реакцию, понять, насколько всё плохо. Он испытывал ужасные тревогу и стыд ещё тогда в кафе, но так и не смог ничего сказать, когда уходил, о чём ужасно потом жалел. Но он правда переживает за Хану, и бессмысленно пытаться отрицать очевидное: он прикипел к ней намного сильнее, чем к другим своим маленьким подопечным. Хана особенная, и ему хочется, чтобы она всегда улыбалась и была счастлива. И он правда старается, делая всё, что от него зависит, чтобы так оно и было, но видит, как она тоже старается скрыть от него свои огорчение и усталость к вечеру, когда Чимин не по своей воле опаздывает. И Чонгук правда всё понимает. Что взрослая жизнь намного сложнее, чем может показаться со стороны и чем может понять ребёнок, который не знает о всех тех трудностях, через которые приходится проходить его родителям. И поэтому Чонгук Чимину никогда ничего не говорил по поводу его задержек. — Мне просто хотелось помочь, — произносит он, пока не передумал и запал смелости не прошёл. — Без ожидания получить что-то взамен. И когда Вы предложили за это плату, меня это… задело. Но я не хотел задеть Вас… намеренно. Я правда это делаю не для того, чтобы что-то от Вас получить или чтобы Вы себя чувствовали передо мной в долгу… Просто я не могу остаться в стороне, — последнее он уже произносит спокойно и твёрдо, и его взгляд и выражение лица тоже меняются, выдавая его истинный возраст, который не имеет никакого отношения к цифре в паспорте. Такого Чимин точно не ожидал услышать, а потому теряется на мгновение, но не может скрыть это на своём лице. Он крепко держит Хану на руках, скрестив руки у неё под бёдрами, чтобы той было удобнее на нём сидеть. И сейчас огорчение достигает своего апогея. — Это мне стоит перед Вами извиниться в который раз. Я совсем не хотел, чтобы это выглядело так, как получилось. Я понимаю Ваше желание и вижу в нём искренность, и то, что я хотел отплатить Вам за заботу о моём ребёнке, было искренним желанием сделать что-то хорошее и для Вас. Простите, если это прозвучало совсем не так. Вы многое для меня и для Ханы делаете, хоть и не должны по сути. Поэтому прошу прощения за свою ненамеренную грубость, я не хотел Вас задеть или обидеть. Но отблагодарить Вас я всё же хочу, поэтому мы с Ханой хотим пригласить Вас к нам в гости на ужин. Она этого очень хотела, сказала, что будет мне помогать с готовкой, — целует Хану в лоб, улыбаясь, вспоминая, с каким воодушевлением и энтузиазмом она это говорила, когда они с Чимином спокойно обо всём поговорили, обсудили волнующие его в её поведении моменты, которые его дочь, Чимин на это надеется, поняла, и они пришли к общему соглашению. Но приглашение на ужин, хоть и предложено было его семилетней дочерью, Чимин и сам считает хорошим решением — это и благодарность, и извинение за его прошлый косяк. — И я хочу, — добавляет в конце Чимин, как-то робко и стеснительно, что совсем на него не похоже, но хочет, чтобы Чонгук знал и понимал, что приглашает его к ним домой не только по настоянию ребёнка, но это и его желание тоже. Он смотрит на Чонгука в упор, не отводя глаз, и к нему присоединяется и Хана, которая будто снова загорелась небывалыми красками своих бушующих эмоций, ожидая в нетерпении ответа. Не хочет, чтобы Чонгук отказал, потому что знает, что очень расстроится и точно не сможет сдержать своей реакции. Они вместе с Чимином, будто с замиранием сердца, ожидают ответа. Каждый по своей причине. Чимину важно понимать, что то недопонимание между ним и Чонгуком разрешилось и никто ни на кого не держит обиды, потому что Чонгук, похоже, нравится, как человек, уже и Чимину. Он видит, что тот хороший, добрый, ответственный, приятный в общении и располагающий к себе. Это правда идеальные люди для работы педагогом, особенно с детьми. Не удивительно, что Хану к Чонгуку так тянет, она буквально влюблена в него. Но даже странно, что, по словам самой же Ханы, у Чонгука никого нет. Женщины должны толпами бегать за таким, как он. Чонгук глядит на Чимина широко распахнутыми глазами, которые стали словно ещё больше, хотя и так казались огромными, как у куклы или даже скорее лани. От неожиданности и удивления у него приоткрывается рот, но несколько секунд, пока мысли мечутся в панике, он даже не может никак толком отреагировать адекватно, не то что что-то связно произнести, дав ответ. — О… — Чонгук не выглядит так, словно ему ужасно неловко и он теперь не знает, как отказать вежливо и максимально мягко. Скорее, он выглядит так, будто Чимин только что сказал, что он Санта и в это Рождество Чонгук обязательно получит то, о чём он весь год мечтал. Чонгуку сложно поверить в существование Чимина, как и в то, что он от него услышал. Но переспрашивать он не будет — не дурак же, вдруг Чимин передумает? Поэтому спешит сказать, и на эмоциях получается как-то слишком громко: — Я очень хочу! — тут же тушуется, очаровательно краснеет, с трудом справляется со своими переживаниями и, неловко прокашлявшись, уже спокойным и мягким, как и всегда голосом, отвечает: — Я был бы очень рад поужинать с вами. Но не знаю, у Вас дома?.. — видно, что его очень беспокоит это, заставляя нервничать и испытывать неуверенность. Всё-таки это очень значимый шаг — вот так позвать малознакомого человека к себе в дом. И Чонгук, хоть и ужасно обрадовался и, на самом деле, очень давно этого хотел — познакомиться ближе с Ханой и её папой, подружиться с ним, — но так скоро? Вот так сразу? Это точно хорошая идея? — Я хочу сделать моё любимое печенье! — произносит Хана. — Хочу, чтобы ты его попробовал, оно такое вкусное! Меня бабушка научила его готовить, я очень-очень вкусно его делаю, с орехами и шоколадной крошкой, ты любишь орехи и шоколад? А печенье?! — Конечно люблю, — шире улыбается Чонгук, до милых ямочек на щеках. — Тогда ты должен обязательно прийти к нам и попробовать моё печенье! — Хана умеет убеждать. Чонгук сдаётся: — Я теперь не смогу спокойно спать, пока его не попробую. — Сможете в субботу? — тут же предлагает Чимин ближайший день. — Да, конечно! — с готовностью соглашается Чонгук, который, кажется, готов хоть все свои планы и встречи отменить, лишь бы попасть на ужин к Чимину домой. И у него плохо получается скрыть свою взбудораженность по этому поводу. Ему до сих пор не верится, что это правда с ним происходит; что Чимин позвал его к ним домой. Чимин же только облегчённо выдыхает и улыбается такой забавной реакции, точно не ожидав увидеть в Чонгуке столько же воодушевления на этот счёт, сколько и у своей дочери. Но он рад, что всё обошлось, что они пришли к пониманию и та неловкая и неприятная ситуация осталась в прошлом. — Отлично. К шести Вам подходит? — спрашивает Чимин. Но если будет необходимость, он готов согласиться на любое удобное для Чонгука время. В любом случае, начинать делать заготовки к ужину он начнёт ещё днём. — Какую кухню Вы любите? Может, есть что-то, чего бы Вы хотели поесть? Не скажу, что я гуру кулинарии, — Чимин смущённо смеётся. — Но всё же не жалуюсь на свои умения, — не прекращая краснеть, сам не понимая почему. — Папа, не прикидывайся, ты очень вкусно готовишь. Я же обожаю твою пасту по-итальянски, Чонгуку тоже понравится, я уверена, — с гордостью и слишком серьёзно заявляет Хана. — Спасибо твоей бабуле, которая научила меня готовить, а тебя печь твои фирменные печеньки, — делает «ёжика» в шею дочери Чимин, смеясь после вместе с ней. — Что Вам захочется приготовить, я всеяден, аллергии у меня нет. Если принцесса хочет пасту, я только за, — Чонгук лишь улыбается, не участвуя в тисканьях Ханы, даже если очень хочется, но, увы, нельзя. И в отсутствие Чимина он себе ничего такого не позволяет. Всё-таки это не его ребёнок, и, как посторонний человек, он с уважением относится к чужим личным границам. — Пап, Чонгук обещал, что проводит меня сегодня до дома, — вспоминает Хана, отсмеявшись. — Можно он с нами пойдёт? — Мне нужно закрыть класс, — спохватывается Чонгук. — Вам придётся меня подождать. — Хорошо! Давай подождём? Мы ведь никуда не торопимся и подождём, да? — этот вопрос Хана адресует папе, и отказать её просящим щенячьим глазкам невозможно. Так что Чимин и Хана остаются, пока Чонгук, быстро сняв с себя фартук и бросив его к остальным своим вещам, собирается, прибирается после детей, быстро моет руки, видит краску на своём лице в зеркале над раковиной и вспыхивает, понимая, почему Чимин так странно смотрел на него. Это он ещё его не видел, когда он детей учил работать с маслом… Помнится, после этого ему пришлось постричься, потому что волосы оказалось невозможно отмыть от красок. Зато всем было весело, а это главное. — Я всё, — говорит он, потушив свет в студии и закрыв за собой дверь. Чимин и Хана как раз ждут его в рекреации, чтобы пойти вместе. На улице принцесса, конечно же, сразу ловит за руку своего принца, но и руку Чимина не отпускает. Подпрыгивает, раскачивая обе их руки, и Чонгук с улыбкой глядит на Чимина. А потом неожиданно озорно и даже заигрывающе-дерзко дёргает бровями, из-за чего у Чимина начинает гореть лицо и непроизвольно учащается пульс, и первым поднимает руку вверх. Чимин быстро схватывает, что от него требуется, и делает так же. — Юху-у-у! Я лечу-у-у! — верещит от восторга Хана, оказавшись в воздухе, снова приземляется на ноги и возбуждённо просит: — Ещё! Ещё! Чонгук смеётся, ловко вместе с Чимином раскачивая его дочку, восторги которой слышны на всю улицу: так весело её ещё никто за руки не качал. Как всё-таки мало ребёнку надо для счастья. И Чимин не может сдержать такой же счастливой улыбки. Его сердце плавится каждый раз, когда его дочь так искренне радуется, и неважно чему, даже таким мелочам. Чимин старается радовать и баловать малышку всегда, но каждый раз, когда та заливисто смеётся или вот так верещит от восторга, он готов положить весь мир к её ногам, лишь бы эта улыбка и лучики счастья не сходили с её лица. От всего плохого не убережешь, не укроешь, но пока он может дарить ей такие эмоции, наполняя детское сердечко счастьем и своей любовью, он будет это делать. И Чонгуку он теперь благодарен ещё больше, что тот делает для его дочери то же самое, хотя по факту он для них, для неё чужой человек. Чимин вдруг чувствует что-то странное внутри, не может это чувство определить, списывая на банальную благодарность, хоть и понимает, что это не только она. Но он давно не чувствовал ничего подобного к посторонним людям, да и вообще никому за столько лет не удалось так сблизиться с его дочерью. Хотя Чимин и не стремился к чему-то такому. На самом деле, он даже не пытался никогда найти Хане новую маму, сделать семью полноценной, хотя это определение его всегда раздражало, потому что нет понятия полноценности, это устарелые взгляды и мерки. Если ты в состоянии сделать своего ребёнка счастливым, то нет никакого значения, сколько в семье членов семьи. Безусловно, Хана девочка и ей нужна женская рука, но с этим отлично справляется и бабушка, которая учит её всему, что ей нужно знать, как будущей женщине. Да, Чимин изредка ходит на свидания, но только лишь для того, чтобы не спускать каждый раз в кулак, потому что что-то более серьёзное его не интересует. По правде, он, кажется, вообще утратил какой-либо интерес или даже азарт к женщинам, к ухаживаниям за ними, к стремлению покорить, заполучить чужое сердце. Главной женщиной в его жизни является Хана, и вряд ли найдётся другая, кто сможет это место занять. А потому Чимин даже не старается, да и не страдает особо на этот счёт, хотя его мама периодически поднимает эту тему, не столько с целью найти Хане маму, сколько для самого Чимина, «для себя, для души» — как она вечно говорит. Но сильно не наседает, за что он ей безмерно благодарен, потому что понимает, что она переживает о нём, как о мужчине, которому тоже нужна любовь и тепло в жизни, а не только разовый перепихон, чтобы мозги не поплыли. Чимин даже заметить не успевает, как они уже оказываются на нужной улице, и с ним и Ханой по привычке здоровается девушка из цветочной лавки, которая находится в их доме на первом этаже. Она по маленькой сложившейся традиции дарит Хане один цветочек, выудив его из большого количества тюльпанов, стоящих в огромной вазе на полу, — малышка их обожает. Чимину каждый раз за это неловко, но он широко и искренне улыбается в ответ, смущённо благодарит Сэм, которая, кажется, тоже очарована и влюблена в Хану не меньше, чем Чонгук и её родной отец. Крошечная обольстительница — так зовёт Хану любя Чимин. — Ну вот мы и пришли, — говорит Чонгук, когда они останавливаются напротив крыльца. — Ты не зайдёшь к нам в гости? — Хана не хочет, как и всегда, с Чонгуком расставаться, но у неё рука занята тюльпаном, поэтому она не может за Чонгука ухватиться и удержать его силой. — Мы ведь договорились, что я приду в субботу, — мягко улыбается Чонгук и присаживается перед малышкой на корточки, чтобы лучше видеть её лицо. — Обещаешь потерпеть? Осталась всего пара дней. — Обещаю, — вздыхает Хана расстроенно и охотно обхватывает своим крошечным мизинчиком длинный мизинец Чонгука, который тот подставляет ей, чтобы скрепить их договор. — И слушайся папу, принцесса, — добавляет Чонгук. Тянет крошечную детскую ручку к себе и чмокает в тыльную сторону ладони. Хана тут же забирает руку и вспыхивает, как маков цвет. Утыкается носом в цветочек, ужасно смущённая неожиданной выходкой Чонгука. Тот встаёт на ноги, поправляет рюкзак и смотрит на Чимина. Ну вот, им тоже нужно попрощаться, но почему-то никак не получается подобрать правильные слова. — Хорошего вечера, — в конце концов Чонгук выбирает самое нейтральное и снова кивает, не уверенный, что, если протянет руку, Чимин ответит на его рукопожатие. По какой-то причине именно с ним Чонгуку хочется максимально избегать любого физического контакта — он сам не знает, почему так страшно к Чимину прикоснуться. — И Вам, Чонгук. Спасибо за приятную прогулку. До встречи, — мягко улыбается Чимин, положив ладонь Хане на грудь и прижав ту спиной к себе ближе, держа в другой руке её рюкзак. Но это не защитная реакция, потому что никакой угрозы нет. Скорее предотвращение возможного её побега обратно к Чонгуку, чтобы обнять и вообще вцепиться в него мёртвой хваткой. Знает он, как она даёт обещания. Этот ребёнок слишком чувствительный и непредсказуемый, маленький ураганчик. — Ну всё, бегом домой, — уже обращается к дочери Чимин, подталкивая ту к двери. И что-то дёргает его обернуться, зачем-то посмотреть Чонгуку вслед, но наступает очередь багроветь уже лицо Чимина, когда он внезапно натыкается на встречный взгляд Чонгука, который также непонятно зачем обернулся. Чимин спешит отвернуться и затолкать и без того не сопротивляющуюся дочь в подъезд, но это скорее его собственный побег от чужих глаз. И чего вдруг он так засмущался и растерялся? Чимин чувствует себя идиотом, но то, как на него смотрит Чонгук… настораживает? Пугает? Дезориентирует? Сбивает с толку? Но, может, это просто Чимин себя накрутил какими-то глупостями, а Чонгук просто слишком вежливый, воспитанный и внимательный? Да, определённо так и есть.

***

— Детка, подай мне деревянную ложку, пожалуйста, — просит Чимин Хану, которая, как и обещала, въётся на кухне возле него, помогая готовить ужин, на подхвате, всё ждёт, когда дойдёт её очередь и они перейдут к приготовлению десерта. Чимин запланировал испечь свой фирменный чизкейк, а Хана обещанное печенье. Чимин согласился разрисовать его вместе с ней пищевыми гелевыми красками: Хана сказала, что испечёт гору сердечек для Чонгука, чтобы покорить его наверняка. Хана приносит отцу ложку, встаёт на небольшую подставку для ног, чтобы ей было удобно и лучше видно, и вместо того, чтобы просто отдать, упрашивает папу, чтобы он разрешил ей перемешать соус для пасты в сковородке самой. Чимин с улыбкой позволяет, но не отходит ни на шаг, контролируя и процесс, и то, чтобы Хана не обожглась. — Ты там заклинание про себя читаешь? — со смешком подшучивает Чимин, глядя на то, с каким усердием Хана мешает соус, прикусив от натуженности нижнюю губу. — В твоих печеньках не будет любовного зелья, я надеюсь? — не может успокоиться. Шутит, хотя знает свою дочь слишком хорошо, и будь у неё такая возможность, она бы ей определённо и непременно воспользовалась, чтобы не упустить шанса околдовать своего прекрасного принца. Чимин невольно вспоминает о том, что Чонгук называет Хану принцессой. И, удивительно, но это не вызывает у Чимина абсолютно никакой ревности, ему это даже нравится. Ещё никто так не называл его дочь, даже его лучший друг Хосок, который Хане почти как дядя. Но у Хосока с его дочерью свои, какие-то по-взрослому приятельские отношения, он зовёт её цветочком, говоря, что она самый красивый и яркий цветок на этой планете и в его жизни. И её любовь к тюльпанам как раз от него: он задаривает её ими при каждой встрече, говоря, что они никогда не сравнятся с её красотой. И, казалось бы, Хана должна была бы уже избаловаться от такого отношения к ней со всех сторон, но Чимин старается поддерживать этот баланс и не доводить ничего до крайностей. Конечно, не без капризов, присущих всем детям в её возрасте, а ещё и девочкам, но всё же, всё куда лучше, чем могло бы быть. — А что, его можно где-то купить? — наивно, с удивлением спрашивает Хана, повернув резко голову к отцу. — Нет конечно, — уже откровенно смеётся Чимин. — Я пошутил. Такого зелья не существует вообще, — гладит Хану по волосам, собранным в тугой хвост. — Детка, ты в состоянии очаровать кого хочешь и без помощи каких-то там зелий и заклинаний, — тепло улыбается дочери Чимин, гладит её большим пальцем по щеке. — Ты прекрасна как внутри, так и снаружи, запомни это. И ты должна будешь выбрать именно того, кто увидит твою внутреннюю красоту, тогда это будет твой человек, — неожиданно Чимин даёт дочери слишком взрослый совет, как для семилетки, но та слушает его очень внимательно. Что-то осмысливает в своей маленькой головке, а потом ожидаемо выдаёт: — Чонгук же видит мою внутреннюю красоту? Видит же? — хлопая ресницами и заглядывая в глаза отцу с надеждой. Чимин снова смеётся. Ну конечно, о ком же этот ребёнок мог ещё подумать. — Очень надеюсь, что да, — честно отвечает Чимин. Они заканчивают с основными блюдами. Чимин решил не обходиться одной пастой, а сделал ещё пару закусок и салат плюс чизкейк и печенье Ханы на десерт. Возможно, этого много для простого ужина, но он будто сам неосознанно пытается произвести впечатление, как и Хана. Они переходят к сладкому, и Чимин совершенно забывает о времени, увлёкшись с Ханой её печеньем, которое уже испеклось и они даже успели его разукрасить, как того и хотела Хана. Чизкейк в духовке, ему ещё не меньше получаса готовиться, а на часах вот уже шесть, и понимает это Чимин только тогда, когда слышит звонок в дверь. Чёрт! Чонгук уже пришел? Так быстро? Боже. Чимин не успел переодеться и привести себя в порядок, в отличие от Ханы, которая неведомо когда успела переодеться и надеть своё любимое платье, вылетев пулей в прихожую встречать долгожданного гостя. Чимин только и успевает стянуть с себя фартук, на щеках и футболке у него остались мазки от муки и ляпки от пищевой краски, которые он размазал тыльной стороной ладони, сделав только хуже. Идёт к двери, чтобы открыть, ругаясь на себя же себе под нос, что не следил за временем и теперь будет так неловко перед Чонгуком. Тот решит, что Чимин совсем не организованный и опаздывает во всём, не только за дочерью в школу. Чонгук слышит, как щёлкает замок входной двери, и непроизвольно затаивает дыхание, готовясь увидеть Чимина: почему-то уверен, что дверь ему откроет именно он, а не Хана. И оказывается прав. Он сталкивается с ним глазами сразу, заранее улыбается, но его улыбка становится ещё шире, когда он видит, в каком виде хозяин перед ним предстал. — Простите, я не слишком рано? Я могу помочь, — тут же предлагает он, если вдруг Чимин не успел закончить с ужином. Чонгук чувствует себя идиотом. Он приехал заранее, боялся, что где-то задержится по дороге, потому что они живут далеко друг от друга, и полчаса тупо гулял по улице вверх-вниз, то и дело смотря на время на телефоне, чтобы дождаться шести и прийти вовремя. Не хотел поставить Чимина в неудобное положение, завалившись без предупреждения раньше оговорённого времени, а теперь жалеет, что не зашёл сразу, как приехал. Он действительно мог бы им помочь с ужином. — Мы уже закончили! — торжественно сообщает Хана. — Скорее заходи, иначе всё остынет и будет невкусно! — она тянет Чонгука за руку, и тот наконец переступает порог. Он в своей обычной одежде, с рюкзаком, как Чимин привык его видеть. Но когда он снимает куртку, слушаясь Хану, которая им командует, куда что вешать, где оставить обувь, а куда пройти помыть руки, выясняется, что вместо безразмерной футболки на Чонгуке тонкая кашемировая водолазка, которая облегает его тело, словно вторая кожа, не скрывая под собой не только рельеф мышц, но и соски, на которые Чимин честно пялиться не хочет, но пялится, потому что понимает, что оба пробиты — и сквозь тонкую ткань штанги видно вызывающе отчётливо. И сам собой появляется закономерный вопрос, что ещё Чонгук под своей одеждой прячет? Он совсем не похож на человека, который стал бы делать подобный пирсинг: у него лицо такое почти детское и наивное, что никак с таким накачанным и развитым телом не вяжется. Сколько часов в зале он убивает, чтобы поддерживать такую форму? — Сюда, ванная тут, — деловая Хана уже снова хватает Чонгука за руку и ведёт за собой, подпрыгивая от радости маленькой козочкой. Послушно следующий за ней Чонгук зачем-то оборачивается, потому что чувствует, что Чимин всё ещё смотрит на него. И, убедившись в этом, смущается. Или Чимин смущается первым? Кажется, это уже вошло у них обоих в привычку — смущаться от встречных прямых взглядов. С чего бы только? Но Чимин наконец отмирает. Пользуется моментом, когда Хана уводит Чонгука мыть руки, пулей летит в свою спальню, швыряя куда-то в неизвестном направлении запачканный фартук, быстро стягивает с себя грязную футболку, штаны тоже к чёрту. Открывает шкаф и застывает, раздумывая, что ему надеть. Хана вот принарядилась, Чонгук тоже… хорош собой, чтоб его. А Чимин что? Слишком выряжаться нет смысла и необходимости, а ещё будет уж больно странно. Ладно Хана, она ждала Чонгука, словно на свидание, но Чимин… Но и слишком просто тоже не вариант, не хочется выглядеть так, словно ему плевать или он как-то пренебрежителен в этом плане. Боже, да что так сложно-то? Он, кажется, даже на свои редкие свиданки собирается проще и быстрее, потому что знает, что грандиозного впечатления ему производить не надо, потому что он совершенно точно не планирует никакого продолжения или развития отношений. А тут что? Это же Чонгук. Мужчина, в конце концов. И совершенно неожиданно в голове Чимина рождается дикий, неуместный для самого себя вопрос: видит ли Чонгук Чимина привлекательным? Потому что Чимин вот может спокойно, трезво и объективно оценить внешность Чонгука и не только его, но и других мужчин. И Чонгук, по мнению Чимина, очень, очень привлекательный, сексуальный, как буквально это только что выяснилось, с шикарным телом. И теперь ещё более странно и интересно, почему у него нет девушки. А что если он по парням? Вот же чёрт. Тогда это всё максимально неловко и неуместно сейчас. Но пока что Чимин никаких признаков особого интереса в свой адрес не заметил. Так, прочь левые и ненужные мысли. Одежда! Чимин по-прежнему стоит в одних труселях, изучая свой не сказать что сильно внушительный гардероб. И в конце концов, он выбирает джинсы, чтобы не сильно по-домашнему, но и не вызывающе, и чёрную футболку под цвет своих волос, которые приводит в порядок, как может, перед зеркалом. Но ему бы хоть немного руки намочить и уложить непослушные пряди, а ещё смыть эту муку и пятна краски, которые Чимин обнаружил только сейчас. И вот так он встретил Чонгука. Прекрасно. Просто превосходно. Но уже ничего не поделаешь, а смыть это с лица хотелось бы. Благо, он слышит, как Чонгук и Хана уже давно переместились на кухню, судя по доносящимся именно оттуда их голосам и детскому смеху. Чимин спешит в ванную, смывает все следы преступления с лица и, наконец, приводит в порядок волосы. Почему-то задумывается о парфюме, подумав, что от него по-прежнему может пахнуть готовкой, потому что он не успел даже душ принять, но это будет уже точно слишком. Ладно, будет так. Он уже опозорился, встретив во всей красе Чонгука минутами ранее — хуже уже не будет. Когда Чимин приходит на кухню, Хана уже успела усадить Чонгука за стол и хозяйничает вовсю. Чонгук умиляется её деловому виду, но бдит, следя за тем, чтобы она ничего не уронила и случайно не поранилась, готовый в любой момент среагировать. — Чем так вкусно пахнет? — спрашивает он, потянувшись носом в сторону духовки. — Печеньем? Папа сделал ещё чизкейк, — Хана пытается тоже уловить запах, который почувствовал Чонгук, и взвизгивает от неожиданности и восторга, когда тот её хватает и усаживает к себе на колени. — А я думал тобой. Какое на тебе красивое платье. Как у настоящей принцессы, — улыбается он, оправив юбку, и судя по тому, как Хана удобно устраивается у него на руках и начинает болтать ножками, на свой стул пересаживаться она совершенно не планирует, и ужинать им придётся так. Чонгук ничего против не имеет. В конце концов, он не поесть сюда пришёл, а пообщаться с Ханой. И с Чимином, конечно же. Чонгук поднимает на него взгляд и больше не отводит. Чимин тоже застывает глазами на этой картине, на том, что его дочь уже взобралась к Чонгуку на колени, и он точно знает, что уговорить её сесть на свой стул будет в прямом смысле невыполнимо, даже аргументируя тем, что Чонгуку будет неудобно есть ужин, который она тоже готовила вместе с Чимином; что он не сможет в полной мере оценить её кулинарные способности. Но он всё же попытается, иначе зачем Чимин полдня торчал у плиты?! Скоро ещё и чизкейк должен подойти, а за время ужина он успеет остыть и стать готовым к употреблению. Считай, это коронное блюдо Чимина, он не выпустит Чонгука из дома, пока тот не попробует, — это уже дело принципа. — Смотрю, вы не скучаете, — с улыбкой говорит Чимин, подходя к столу. — Хана, ты бы хоть попить Чонгуку предложила, а не запрыгивала сразу же на руки, — с несерьёзным укором говорит Чимин. — Ты хочешь пить? — вдруг спрашивает Хана, взглянув на Чонгука. Почему-то расстраивается, хмурит забавно брови. — Хочу съесть что-нибудь, пока я не съел тебя, — Чонгук делает вид, что покушается на детские аппетитные бочка, и Хана тут же ретируется с его колен, от громкого смеха уже почти икая. Чонгук решает, что лучше ему её больше не возбуждать, иначе ужин пропадёт и Чимин будет ругаться, недовольный Чонгуком и его поведением. — Всё так аппетитно выглядит, вы это всё сами приготовили? С ума сойти, — восхищается Чонгук, с трудом оторвав бегающий между блюдами взгляд и посмотрев на Чимина, который, усадив Хану на её стул с мягкой сидушкой, тоже садится за стол. Чонгук не знает наверняка, но догадывается, что у Ханы мамы нет. Её всегда встречает после занятий её отец, он ни разу от самой Ханы не слышал, чтобы та упоминала свою маму. Ещё в тот день, когда Хана впервые пришла к нему на занятие, он увидел, как она замыкается и пытается спрятаться, когда другие дети её расспрашивали о семье из самого обычного любопытства. Чонгук тогда сразу переключил их внимание. И с тех пор всегда следил за тем, чтобы Хане было комфортно, чтобы её никто не трогал и не обижал. Наверное, как раз из-за этого стремления он стал невольно выделять её среди других детей, ему хотелось защитить её и уберечь от неприятных эмоций. Чувствуя его поддержку, Хана сама начала к нему тянуться, и их сближение было неизбежным. Чонгук только не предполагал, что эта малышка настолько глубоко западёт ему в сердце и душу. Что бы ни случилось с мамой Ханы, ушла она из семьи или умерла, Чонгуку это неважно, на самом деле. Он видит, что Хана счастлива, и счастливой её, очевидно, делает Чимин. Может быть, по этой причине ему захотелось узнать его ближе? Как-то ненавязчиво предложить начать теснее общаться? Но он до сих пор не решается даже перейти с ним на «ты». Может быть, по той глупой причине, что знает, что Чимин его старше на два года. Не та существенная разница, когда имеет смысл выказывать уважение возрасту, но всё равно. Чонгук себя правда чувствует незрелым: банально потому, что у Чимина уже есть ребёнок, а у него даже рыбки в аквариуме дохнут. Он не умеет ни о ком заботиться по-настоящему, нести ответственность за кого-то, кроме самого себя. Чимин правда кажется Чонгуку слишком… взрослым, умудрённым жизнью, что у них даже тем общих для обсуждения не найдётся, попытайся Чонгук завязать разговор… Он совсем не знает, как к Чимину подступиться, а потому то и дело бросает на него неуверенные взгляды украдкой. — Мы с Ханой, — отвечает Чимин на вопрос, который в принципе и не требовал ответа. Еда вкусная, Чимин в этом уверен, но вряд ли она тянет на ресторанный уровень, чтобы можно было подумать, что он это всё заказал и только разложил в красивую посуду. — Она помогала мне почти во всём, — с улыбкой и нескрываемой гордостью говорит Чимин, глядя на свою дочь, которая уже уплетает за обе щеки. — Может, поэтому мы потеряли счёт времени и немного увлеклись, что закончили буквально к Вашему приходу, — словно бы оправдывается, но на самом деле, просто говорит как есть. Так ведь и было. Чонгук на это только широко улыбается, а после наконец пробует еду и ту самую хвалёную пасту по-итальянски, которую так любит Хана. И Чонгук с ней полностью согласен: паста — объедение. О чём он непременно сообщает Чимину и Хане, конечно же, как су-шефу. Ужин проходит в неожиданно приятной, не напрягающей обстановке. Чимину на удивление очень комфортно, хоть и Чонгук для них по-прежнему остаётся посторонним человеком. Но тот так тепло и лучезарно улыбается, забавно по-детски периодически морщит нос, отчего Чимин невольно за ним повторяет, совершенно не контролируя свою мимику. Но, видимо, рядом с Чонгуком невозможно не улыбаться. Где-то в процессе звенит духовка, оповещая о том, что чизкейк наконец готов. Чимин спешит его достать, чтобы тот успел остыть к моменту, когда они перейдут к десерту. Ну или ещё попозже. Не обязательно же отваживать Чонгука домой сразу, как он поест. Чимин, в конце концов, не просто ведь накормить захотел голодного человека. К тому времени, как с ужином покончено и дело идёт к десерту, чизкейк и правда ещё не достаточно охладился, а потому серединка может просто развалиться, не успев схватиться. Но и по правде, они все уже наелись, и для такого сытного десерта просто не осталось места. Чимин не сильно переживает на этот счёт: если что, он угостит им Чонгука в любом случае, упаковав ему приличный кусок с собой. Но вот от печенья Ханы отказываться категорически нельзя, потому что она готовила его с такими любовью и старанием, что если надо, Чимин его в Чонгука запихнёт силой, лишь бы только дочка не расстроилась и, не дай Бог, не расплакалась. Чонгук, конечно же, не только от печенья не отказывается, но и с огромным энтузиазмом соглашается попробовать все сердечки, в каждом из которых свой секретный ингредиент. Он с таким искренним удовольствием ест печенье, что Хана попросту тает и не может сдержать своего польщённого хихиканья. — Я туда добавила любовное зелье, пока папа не видел, — смеётся она, решив подшутить над обоими взрослыми. — Правда? — удивляется, но ничуть не пугается Чонгук и, в отличие от Чимина, не спешит разуверять Хану в том, что любовного зелья не существует. — Тогда простите, это всё моё, — он придвигает к себе тарелку и весело Хане подмигивает. — А то мало ли кто ещё влюбится в мою принцессу… — О, я закончила тот рисунок! — вспоминает Хана, потому что Чонгук как раз дал ей задание нарисовать волшебный замок, в котором она собирается жить. — Я сейчас покажу! — она убегает с кухни под смех Чонгука, который находит её детскую непосредственность просто очаровательной. Без Ханы печенье он уже не ест, только быстро допивает чай, потому что Чимин уже встаёт из-за стола, собрав тарелки. — Давайте я помогу! — тут же подрывается следом Чонгук, и несмотря на все доводы, что он гость, что не положено, что это неправильно, всё равно настаивает на том, чтобы помочь Чимину убрать со стола и помыть посуду. Он закатывает рукава, и Чимин сразу видит то, что всегда было скрыто от его взгляда: рукава татуировок, покрывающих жилистые, с сексуально выступающими венами предплечья. Рисунок начинается чуть выше запястий, и можно лишь гадать, где именно эти татуировки заканчиваются. Судя по тому, что они уже выцвели, сделал их Чонгук давно. Вот так образ невинного и милого мальчика и рушится. И где-то это Чимина даже радует, что Чонгук не такой весь из себя правильный, отчего Чимину рядом с ним всегда немного неловко, потому что он ощущает себя на его фоне каким-то распиздяем. У Чимина тоже есть тату и не одно, но они также скрыты под одеждой, кроме тех двух надписей на плечах, прямо над локтями. И сейчас Чонгук для Чимина становится ещё более интересен, потому что в один вечер он сломал почти всё представление о себе. Отчасти это даже пугает, потому что именно этого Чимин и опасался и об этом твердил Хане, когда вёл с ней воспитательный разговор о том, что порой люди в итоге оказываются совершенно не такими, какими кажутся; что всегда стоит быть осторожным. Но хоть Чонгук и разрушил этот образ миловидного учителя по живописи, на самом деле всё хорошо, и Чимин чувствует себя спокойно и комфортно. А потому решает сделать этот вечер ещё комфортнее. — Ты не против, если перейдём на «ты»? — с добродушной улыбкой спрашивает Чимин, забирая у Чонгука вымытые тарелки по очереди, чтобы протереть их полотенцем. — Мне всего-то двадцать семь, ты даже с моей дочерью на «ты», я чувствую себя неловко, словно бы я уже старый и со мной неинтересно, — смеётся Чимин. — Конечно не против, — Чонгук чувствует, как отчего-то горит лицо, может, переел печенья с любовным зельем, и отвечает маленькой, смущённой улыбкой, быстро отведя взгляд под предлогом того, что нужно следить за руками, пока он споласкивает тарелки. — Спасибо большое за приглашение и за ужин… Чимин, — он пробует его впервые назвать по имени, и сам не знает, почему понижает голос, словно боится говорить громче. — Было очень вкусно, мне всё понравилось. И с вами всегда так приятно… Я бы хотел почаще проводить время вместе, — быстро произносит, пользуясь моментом, пока нет Ханы, чтобы Чимин, если захочет, мог спокойно отказать ему, не расстроив малышку. — Может быть, в следующие выходные вы ко мне придёте в гости? Я давно обещал Хане показать свои фигурки. Он решается посмотреть Чимину в лицо, морально настраиваясь на то, что Чимин вежливо, мягко улыбаясь, скажет ему, что он благодарен за приглашение, но как-нибудь в другой раз, которого, очевидно, никогда не будет. Чонгук ведь помнит о том, что он здесь лишь потому, что ему хотели «отплатить». И раз долг списан, значит, причин для того, чтобы продолжать видеться, больше нет. Если только, конечно, Чимин снова не задержится до ночи. Но даже тогда Чонгука вряд ли снова позовут на ужин. Но Чимин с ответом не торопится, раздумывает. Взвешивает мысленно все за и против, решает больше для себя, хочет ли он продолжить это общение, заводить нового друга, к чему он чертовски не привык, потому что вся его жизнь заключается в работе, учёбе и Хане. Он забыл, что такое тусовки и дружеские посиделки; забыл, как это — напиться, а потом ловить жуткое похмелье с утра. Последний раз, когда он вот так надирался в слюни, было семь лет назад, когда он в один день оказался отцом-одиночкой. Ситуация и моральное состояние того требовали, а ещё возраст, юношеская глупость, импульсивность и тотальное непонимание, что теперь делать. Но после того раза Чимин не позволял себе никогда напиваться до таких состояний, зная свою меру и никогда её не превышая, чувствуя на себе небывалый груз ответственности за крошечное, новорожденное создание. И сейчас вопрос ведь не в этом, а в простом общении, но Чимин будто одичавший в этом плане. Хотя с Чонгуком очень комфортно и легко. И другой вопрос в Хане и её пока ещё детской одержимости и влюблённости в её учителя. Что будет в будущем, если они продолжат и станут ещё ближе общаться? Как это отразится на ней? Изменятся ли её чувства? Изменится ли их характер? Чимин не хочет подводить дочь к каким-то фатальным ошибкам, но нет гарантии, что она не совершит их сама, на стороне, с другими людьми. Чёрт. Всё так сложно. Чимин тяжело вздыхает, глубоко погрузившись в свои мысли. Но потом вдруг осознаёт, что пока он не начал копаться в себе, всё было легко и просто. Был просто приятный ужин, даже Хана вела себя куда спокойнее, чем бывало раньше при виде Чонгука, когда она буквально заводилась, как юла. А ещё Чимину самому было приятно провести время в компании Чонгука, разнообразить их с дочерью вечер выходного дня. Хосок приезжает к ним в гости нечасто ввиду своей занятости, так же как и Чимин с Ханой бывают редко в гостях у него. Наверное, им обоим это может пойти на пользу. — Думаю, Хана будет в восторге, когда об этом услышит. Сам ей скажешь, или мне? — даёт таким ответом своё согласие Чимин, мягко улыбнувшись в конце, вынырнув из своих раздумий. Напряжённо ожидавший, когда Чимин хоть что-нибудь скажет, Чонгук облегчённо выдыхает: у Чимина такое лицо было, что Чонгук ждал, что его за наглость и бестактность прямо сейчас за дверь попросят и велят больше на глаза не показываться. — Здорово! — радуется Чонгук, весь аж светится, и даже успевает спрятать свои татуировки, оправив рукава водолазки, до возвращения Ханы на кухню — как раз вовремя. — Вот! Смотри! — Хана тут же торжественно вручает ему папку со своими рисунками. Понятно, почему она задержалась: решила показать Чонгуку не только своё домашнее задание, но и все рисунки, которыми она особенно гордится. — Сейчас посмотрю, — Чонгук улыбается так широко, что уже скулы сводит, сердце взволнованно бьётся: — ему до сих пор не верится, что Чимин согласился; что на следующей неделе он и Хана придут к нему в гости, и они смогут хорошо провести время втроём в неформальной обстановке. Чонгук садится за стол, чтобы было удобно листать папку, и говорит малышке: — Тебе папа хочет что-то сказать. — Да? — Хана тут же выжидающе глядит на Чимина, то и дело слетая глазами на Чонгука, чтобы не пропустить его реакцию, увидеть, оценил он по достоинству её труд и талант или нет. — Я тут только что узнал, что Чонгук обещал тебе показать свои фигурки, — начинает Чимин, наигранно нахмурив брови, якобы выказывая своё недовольство. — Вы мне ничего об этом не говорили, юная леди, — упирается руками в столешницу, глядя на дочь, стоящую по ту сторону стола, поближе к Чонгуку. И когда Хана верит в его серьёзность и строгость, меняясь в лице, которое вмиг становится виноватым, Чимин чуть смеётся и широко улыбается, продолжая: — Но хорошо, что рассказал Чонгук, поэтому на следующих выходных он пригласил нас к себе в гости. Мне и самому теперь интересно, что там за фигурки такие. Ты счастлива? Но вместо ответа Чимин слышит что-то подобное писку, который Хана старательно глушит, не размыкая губ. Она в мгновение загорается, как лампочка, и в итоге буря её эмоций всё же прорывается. Хана довольно взвизгивает, подпрыгнув на месте, а потом хлопает в свои крошечные ладошки, рассыпаясь в благодарностях и радостных воплях, едва не вцепляясь в Чонгука своей удушливой хваткой, чтобы обнять. Но кого тут и надо обнимать, так это Чимина, который согласился на это. И Хана обязательно скажет папе спасибо и как сильно она его любит, но чуть позже, когда эмоции стихнут. А пока что Чимин сам переводит свой взгляд на стопку рисунков, которые видел все, потому что никогда не обделял дочь в таком внимании, которое ей очень необходимо, а ещё в похвале. Но он никогда ей не врал, она действительно хороша в этом, у неё хорошо получается, как для семилетнего ребёнка, а потому вся родительская похвала вполне оправдана и заслужена. Чимин готов был поддержать любое начинание дочери, а потому сперва они прошли не один творческий кружок, вплоть до танцев и художественной гимнастики, но по душе Хане пришлись краски и кисти, и Чимин этому нисколько не огорчился, а только обрадовался: меньше беспокойства о том, что она может себе что-то повредить или получить какую-то серьёзную травму. Но он ни разу на занятиях дочери по живописи не присутствовал, а потому невольно удивляется и, честно говоря, восхищается тому, насколько Чонгук поразительно тактично, правильно доносит до маленького ребёнка максимально объективную оценку: сначала, конечно же, хвалит, отмечая то, что получилось лучше всего; что ему особенно нравится; а потом говорит, как и что можно было бы доработать. И это звучит не как критика, а как дружеский совет, который невозможно воспринять в штыки. Хана внемлет Чонгуку почти с благоговейным трепетом, заглядывая ему в рот, когда тот ей рассказывает, что сам бы дополнил или убрал, чтобы сохранить баланс композиции. И девочка усердно кивает, всё принимая к сведению, обещая, что будет ещё больше стараться. — Ты такая умница, — Чонгук нежно гладит её по волосам, смотря на неё с безграничной любовью, как не будешь смотреть на чужого ребёнка. Но Хана ему уже давно не чужая. И она в самом деле такая солнечная и милая малышка, что её невозможно не любить. — Папа может тобой гордиться, — последнее он говорит, уже подняв глаза на Чимина, и тот снова ловит себя на странном ощущении, которое возникает у него от этого взгляда. Он не помнит, чтобы хоть один другой мужчина до Чонгука смотрел на него так… И это беспокоит. Потому что Чонгук возвращается к болтовне с Ханой как ни в чём не бывало, словно ничего и не было, словно Чимин себе всё выдумал. Может, так оно и есть?! Чимин уже ничего не отвечает, не встревает в этот умилительный диалог, только наблюдает со стороны, буквально свысока, потому что он по-прежнему стоит, а Чонгук с Ханой сидят за столом. И он не понимает, что чувствует, глядя на эту тёплую, домашнюю обстановку, в которой они, грубо говоря, с незнакомцем. Но Чонгук умудрился так стремительно влиться, заполнить собой, своей тёплой и яркой улыбкой, добротой и вежливостью эти странные пробелы, что сейчас уже язык не повернётся по-настоящему назвать его чужаком. С Чимином такое впервые. Он даже с Хосоком притирался гораздо дольше, познакомившись с ним ещё в университете, когда был на первом курсе, а тот на третьем. Их знакомство вышло случайным и спонтанным: какая-то из подруг Суджин пригласила всех к себе на вечеринку, где не обошлось без старшекурсников. Кажется, они тогда играли в пиво-понг, и Чимин с треском проигрывал Хосоку. Но в итоге, когда Чимина ожидаемо разнесло от количества выпитого, Хосок оказался тем, кто ему помог прийти в себя. С тех пор они стали пересекаться чаще, медленно сближаясь, как друзья, а потом, когда Суджин родила и бросила Чимина с новорожденным ребёнком на руках, Хосок оказался тем, кто подставил своё плечо первым… и единственным. С ним Чимин тогда и напился до невменяемости, и Хосок ему это позволил, оставшись в более вменяемом состоянии, чтобы проконтролировать ситуацию, дать Чимину просто возможность выпустить эмоции, а мозгам отключиться на время, потому что потом такой роскоши у него уже не будет. И таким же Хосок остаётся и по сей день, помогая Чимину тогда, когда очень нужно, делая это почти незаметно и ненавязчиво. Таких людей, а тем более друзей, Чимин больше не встречал, за что Хосоку очень благодарен, что тот появился в его жизни очень кстати и очень вовремя. Но с Чонгуком всё не так. И где-то это настораживает. Но то, какой Чонгук, удивительным образом сглаживает всё это, не давая тревоге и панике разрастись. И пока Чонгук и Хана заняты обсуждением её рисунков, Чимин решает проверить чизкейк, чтобы хоть чем-то себя занять, потому что встревать в разговор ему не хочется, да и неловко: он, в отличие от этих двоих голубков, ничего в живописи не смыслит. Может только субъективно оценивать красоту, на свой личный вкус. Чизкейк уже хорошо охладился, чему Чимин рад. Даже если его есть сейчас никто не захочет, он не развалится, когда Чимин будет отрезать его, чтобы сложить Чонгуку с собой. Чимин отказов тоже не примет: это его коронное блюдо, он так старался. Но и Чонгук, и Хана с удовольствием соглашаются попить чай с чизкейком, только перебираются они в гостиную на мягкий диван, и Хана взахлёб делится своими занимательными историями о школьной жизни и не только, вызывая у взрослых лишь смех и улыбки. Но улыбка Чонгука тут же меркнет, стоит ему посмотреть на время и увидеть, что уже поздно. Он не ждёт, когда Чимин сам вежливо его попросит уйти, потому что пора и честь знать, а потому первым говорит, что ему уже пора. Хана, конечно же, расстраивается. Цепляется за его одежду, мешая Чонгуку одеваться в прихожей, и когда Чимин мягко пробует её оттянуть, вовсе обхватывает руками ноги Чонгука, прижимаясь к нему изо всех сил. У Чонгука от этой картины сердце болезненно ёкает. Он вспоминает, как точно также вели себя щенки в приюте, где он работал волонтёром, и в какой-то момент он попросту не смог заставить себя туда прийти, потому что знал, что уже не уйдёт. — Малышка, — Чонгук гладит насупившуюся и хныкающую Хану по волосам — ещё чуть-чуть и точно сорвётся в слёзы. — Мы с тобой увидимся уже в понедельник. Остался всего-то один день. — Не уходи, — всхлипывает Хана, стискивая свои слабые детские ручки всё сильней. — Я хочу, чтобы ты остался. С тобой так хорошо и весело. И папе ты нравишься! Почему ты не можешь остаться? Чонгук в растерянности смотрит на Чимина. С точки зрения ребёнка и логики, чисто технически, Чонгуку ничего не мешает остаться: уж полотенцем и каким-нибудь пледом, чтобы на диване постелить, Чимин с ним может поделиться. Но с точки зрения взрослого… Это кажется не совсем уместным. Они не родственники, даже дальние; они до этого вечера едва ли с Чимином общались; ещё вчера Чонгук для него был просто учителем его дочери, а Чимин для Чонгука — одним из десятков родителей, которые приводят к нему на занятие своих детей. — В другой раз я обязательно останусь, — говорит Чонгук, наклонившись, чтобы вытереть крокодильи слёзы мягкой тканью водолазки, рукав которой он натянул себе на пальцы. — Хорошо? — Обещаешь? — Обещаю, — Чонгук знает, что не должен такие обещания давать, не спросив Чимина, но этот другой раз может никогда не наступить. Хана успокаивается, потому что Чонгук всегда своё слово держит. Позволяет папе себя отстранить и взять себя за руку — ему нужно проконтролировать момент, когда Чонгук выйдет за дверь, потому что Хана точно может передумать и броситься за ним. — Такая хорошенькая, даже когда плачешь, — Чонгук не удерживается и нежно цепляет подушечкой указательного пальца покрасневший кончик носа, вызвав у Ханы улыбку и смех. А потом поднимает глаза на Чимина и замирает на несколько секунд. В этот раз решиться оказывается проще, даже если Чонгуку кажется, что к действию его подталкивает отчаяние, а не непосредственное желание это сделать. Он делает полшага, которые их с Чимином разделяют, и осторожно, без резкости, очень мягко, словно тот хрупкий и ранимый и с ним нельзя иначе, обнимает его. От Чонгука так приятно пахнет — не чизкейком или печеньем, но чем-то, очень близким к сладкой выпечке, может быть, даже к запаху детской жвачки? Чонгук позволяет себе не только бережно прижать Чимина ближе, но и наклонить лицо к его шее и волосам, чтобы тоже вдохнуть и почувствовать его запах. Не будь на Чонгуке куртки, останься он лишь в тонкой водолазке, Чимин бы точно почувствовал, как бешено колотится его сердце, выдавая его волнение, которое он умело скрывает. — Спасибо за этот вечер, — тихо благодарит он, прежде чем Чимина отпустить. — А меня обнять?! — тут же требует Хана. И Чонгук присаживается, чтобы обнять и её, делая это куда порывистее, чем позволил себе с Чимином. — Я буду скучать! — Хана опять готова удариться в слёзы. — Я тоже буду о тебе думать постоянно, малышка, — тихо смеётся Чонгук, чувствуя, как его пытаются нежно придушить, обхватив руками за шею. — В понедельник буду с нетерпением тебя ждать. Хана больше не капризничает. И сама Чонгука отпускает. Он ещё раз как-то неловко прощается в дверях, зачем-то ещё и кланяясь, бросает последний быстрый взгляд на Чимина, словно хочет сказать что-то ещё, но не решается или не может это сделать при ребёнке, и уходит. Машет Хане рукой до тех пор, пока не исчезает за поворотом лестничного пролёта. Чимин, как в забытье, закрывает за Чонгуком дверь, пребывая в ступоре и даже в шоке от того, что только что произошло. Хана же больше ничего не ждёт и быстро уходит в гостиную, у неё есть ещё немного времени до момента, когда надо будет укладываться спать, а потому, чтобы отвлечься от грустных мыслей, она быстро забывается в мультиках, которые переключает на большом телевизоре, утонув в мягкости диванных подушек. А вот Чимин не знает, чем себя отвлечь, но не от грусти, а от растерянности. Он совершенно не ожидал подобного жеста, но резко отстранять и отталкивать от себя Чонгука было бы грубо и точно не на глазах у ребёнка, который мог бы это воспринять неправильно, не совсем понимая, что такая неожиданная близость для двух взрослых мужчин как минимум странно. И Чимина этот вопрос не отпускает, потому что те взгляды Чонгука, которые он на себе ловит уже который раз, сейчас не кажутся ему надуманными. В какой-то момент Чимин пугается этому. Что если его предположения насчёт ориентации Чонгука окажутся не просто догадками и необоснованными предположениями? Что если Чонгук видит в Чимине кого-то больше, чем просто отца одной из его учениц и потенциального друга? Если это окажется так, то Чимин понятия не имеет, что с этим делать и как реагировать. За двадцать семь лет ему ещё ни разу не приходилось отказывать во внимании мужчине. Хотя Чимин никогда не был гомофобом, он толерантный, воспитанный, неглупый, уважающий чужие предпочтения человек, принимающий факт того, что все люди разные. Но о себе в такой роли ещё ни разу не задумывался, хотя не будет скрывать, что пьяный опыт на спор в поцелуе с парнем у него имеется, случившийся в тот короткий срок его студенческой жизни, пока он не был вынужден забрать свои документы и отложить обучение на неопределённый срок из-за рождения Ханы. И тот несерьёзный подростковый опыт не вызывал в нём никаких крайне негативных чувств и эмоций. Ну было и было. Повеселились. Ни отвращения, ни ужаса, ни паники он не испытывал, как мог бы любой другой парень. Но и это его никогда не парило, что в нём нет этого ужаса, присущего натуралам. Он даже мог бы предположить, что он би, но времени и возможности проверить это жизнь ему просто не оставила. А потому сейчас Чимину придётся перевернуть всего себя, чтобы понять, что он по этому поводу чувствует; что бы он почувствовал, окажись Чонгук игроком другой лиги. И, видимо, именно с этими мыслями Чимину и придётся лечь спать, потому что догадки и сомнения упорно не выходят из головы, даже когда он обнаруживает Хану, уснувшую прямо на диване: бедняжка так устала за день как физически, так и эмоционально, что попросту вырубилась. Он выключает телевизор и очень аккуратно подхватывает дочку на руки, и та рефлекторно обнимает его обеими руками за шею и жмётся к ней носом, продолжая сопеть. На этот раз обойдутся без чистки зубов и умывания перед сном, но в пижаму Чимин Хану всё же переоденет. Сам, потому что та вымоталась так сильно, что просто спит всё это время, пока её переодевают и укладывают в её кровать. Чимин целует Хану в волосы, вдыхая их вкусный аромат, которым никогда не перестанет наслаждаться, гладит щёку, убирая со лба несколько спавших тёмных прядей. Гасит ночник и выходит из комнаты, не закрывая полностью, а прикрывая дверь, чтобы в случае чего Хана не пугалась и могла беспрепятственно выйти из комнаты и сигануть к нему в спальню, залезть под одеяло и юркнуть к нему под руку под предлогом, что ей приснился кошмар и она хочет поспать вместе с ним. Но сегодня та ночь, когда она спит, как убитая: слишком много эмоций и впечатлений за вечер. А Чимин опять не может уснуть.