Комната бабочек

Глупая Лихы мешается только под ногами, смотрит на растворяющееся тело, шипящее и расползающееся, как в кислотной реке. Постаревший труп, бывший доныне обыкновенным подручным, напомнил мумию из гробницы, высушенную и молящуюся о том, чтобы ее не стало. Боль будет для него вечностью. Так происходит с каждым, кто ослушался приказа хозяина замка, недостойные рабы, пушечное мясо, грязные руки, обреченные смертники никчемной жизни с трагичным концом. Глупая Лихы не спрашивает, как умер несчастный, но ее глаза полны ужаса и печали, я не знаю, чего в них больше. Если она боится мага, то это разумно, если сочувствует мертвецу, то глупо. Все просто. Она спрашивает меня: «чем он не угодил?» — Чем-то, — говорю я, расставляя пальцы и позволяя костям крошиться в пыль, разлетаясь зимним сквозняком по всему залу. Прибрежные дома всегда прохладны за счет морского воздуха, а зимой подавно. Глупая Лихы подходит ближе: «так выполняются обещания вечной жизни?» — Заткнись, — она правда меня раздражает, но еще больше вызывает негодование ее откровенное непонимание того, где она находится и какая ей выпала честь быть тут. Она недовольна чем-то? Так пусть уходит, если сможет. Ее глаза цвета бирюзы мелькнули рядом со мной, когда я услышал третий за минуту вопрос: «кто искал бессмертия, тот стал дойной коровой?» — Тебе не понять, — я откидываю ее руку в сторону хлестким взмахом локтя и отхожу назад, довольный проделанной работой. Заставлять исчезнуть чей-то труп не предел чистой работы, но для ученика неплохой результат. Маг был доволен, когда я сделал это впервые, с тех пор только я занимаюсь утечкой иссохших. Эффективнее, чем прятать тела, да и самому магу расходовать силы больше не придется напрасно. А значит, он будет больше занят великой целью. Лихы не поймет, потому что она не колдует. Она оборачивается ко мне, как затравленный зверек, забитая к норе мышка, говорящая с охотником: «не понять бессмысленных смертей ни за что?» — Полегче на поворотах, на месте Господина Паука я бы отрезал тебе язык, коль услышал самолично! — возражаю, я просто в бешенстве с ее неимоверным отсутствием субординации. Забыла, где находится? Это ей не палата простых тугодумов, где можно рассуждать о моральных ценностях бесцельной жизни. Кажется, до ее пустой головы доходит, она отводит глаза, опускает веки, будто решается возразить и тихо отвечает: «так отрежь». — Непременно, как получу такой указ, так с удовольствием! — неугомонная девчонка, воротит прямо с этой недосягаемой, мнимой святости ни к месту. — Какая разница, кому когда умереть, если смертный? Тем паче, они недостойные, — отхожу к лестнице наверх, собираясь приступать к более важным делам, порученным мне, как ученику. — Поплачь еще, пока никто не видит!

***

Пока я занят чтением гримуара, то пробую менять вещи вокруг меня. Практикую прямо во время теории, и таким образом стоящий на столе хрустальный бокал с водой превращается в нечто опасное, ведь прозрачная жидкость постепенно темнеет и густеет. Сворачивается, как пущенная с вен кровь. Я рассматриваю свой успех и поднимаю этот бокал, слегка кручу из стороны в сторону, позволяя темно-серому месиву оставлять тяжелые разводы на стенках сосуда, зелье похоже на расплавленное серебро, а сквозь стекло я вижу своего учителя, так незаметно пришедшего в этот кабинет. Может, я увлекся так, что не заметил, потому от неожиданности еле заметно вздрогнул. Тусклый свет трех свечей делает его фигуру куда более мрачной и зловещей, чем кажется, преломляет блики и превращает алебастровую кожу в маску равнодушно-праведной силы без видимых черт. Свинцовый блеск прищуренных глаз отражает огненный оскал источника света. Плащ, обшитый пушниной темных тонов кажется совсем уж черным. «Неплохо», — сдержанная похвала звучит для меня, как лучшая оценка моих способностей. Был бы недоволен, тогда бы молча положил мне еще пару книг, забрав ту, что изучаю я. Так он дает мне понять, что это не мой уровень, и это оскорбляет меня куда больше, чем простой упрек. Темный маг опускает свой длинный палец прямо в жидкость, отчего я невольно напрягаюсь. Если эта отрава мне удалась, то вскоре его руку может парализовать, но я понимал, что для Паука это мелочи, ведь он легко может избавить себя от этой участи. Длинный, аккуратный ноготь задевает хрусталь, мелькая в темноте густого яда. Я смотрю, я напряженный. — Это ведь яд, вдруг подействует и…? — начал было говорить, но тот быстро смиряет меня непроницаемым взглядом, отряхивая руку, он сбрасывает пару капель на пол. Неужели вышла ерунда? А когда он молчит, это почти катастрофа. «Легкий, мгновенный, малоэффективный, и все же это отрава», — голос Паука предельно спокойный, настолько тихий, что похож на шепот. Если бы в этот момент просвистел ветер, вряд ли мне удалось бы разобрать то, что он говорит мне. По едва-опущенным векам его острых глаз я понял, что мой учитель остался удовлетворен результатом. Потом он молчит, опускает ладонь поверх сосуда, накрывая ею содержимое. У него очень тонкая кисть, запястья кажутся совсем хрупкими, а пальцы такие длинные и проворные, как паучьи лапы. — Ты не боишься, что он навредит тебе? — невзначай интересуюсь, замечая, как под ладонью мага густая масса обращается обратно в воду. Мне всегда казалось, что Паук может лишь магичить что-то разрушающее, нежели восстанавливать однажды испорченное. «Тот, кто годами создает яды, тому одной пробы будет слишком мало, чтобы воздействовать. Не бойся, ни одна отрава меня не возьмет, Аспен», — монотонно, спокойно и сдержанно он поясняет мне, как неразумному чаду. А мне все мало, я внимаю всему, что он говорит и хочу знать больше. Хочу впитать все, что знал он, ведь это единственный, черт возьми, один только маг в этих краях, который не разучился колдовать во времена пропавшей за последние десятилетия веры людей в магию. Мне жаль, что сам я был таким же: для меня чудо — лишь пыль, воздух, и кажется, я всегда хотел найти что-то такое, и оно нашло меня само. — «Этот яд уже смертельный, хотя и выглядит, как простая вода», — он вкрадчиво усмехается, и это выглядит в полутени жутко, нежели обнадеживающе для меня. Его лицо напоминает лик черной вдовы. Выпирающие скулы, тонкие губы похожи на сшитые, а упавшие под глазами стрелки походили на темные слезы, нездоровая худоба очерчивает обманчиво-женственный силуэт, сокрытый бесформенной одеждой. Тяжелые пряди убраны назад, некоторые спадают на плечи, как у ведьмы. Посох держится лишь на изгибе его локтя, пока вторая рука была опущена уже к стоящему на столе предмету нашего колдовства. Любовно поглаживает указательным пальцем края сосуда, не отводит от меня прямого взгляда, под которым даже становится неуютно. Видно, он ждет и других моих заклятий, которые я обязан выучить. Я не боюсь его, я боюсь только подвести его ожидания касательно моих умений. А исход человека, не оправдавшего себя в его глазах, решается только смертью. И, по сути, он действительно дарует вечность — в Безводной земле мертвых. И я считаю, это правильно, недостойным незачем обретать бессмертие в этом мире. — Позволь спросить? — аккуратно пытаюсь начать разговор, который ему наверняка будет неприятен. Но если я порадовал его своими успехами, значит, могу рассчитывать сегодня на благосклонность с его стороны. Паук не порицал вопросов, может, даже одобрял мой интерес, сухо и прямо отвечая на каждый по теме чародейства. «Спрашивай», — бесцветно отвечает, также тихо и почти ласково. Не стоило обманываться, точно с такой же добродушной интонацией он забрал душу одного из рабов, высасывая из него энергию и молодость. У него даже голос женский, низкий, томный, почти уставший, но точно не мужской. Это поначалу сбивает с толку, ведь встретив его в других обстоятельствах, не всматриваясь в лицо и пробегая мимо, я неосознанно бы принял его за аристократку специфической внешности. Только широкие плечи его бы выдали. Со временем я обвык, и его вид давно не вызывает во мне смятения. — Безводная земля… она действительно такая, как о ней говорят? Ты ведь видел ее… — замолчал, не рискнув продолжить. Завыла вьюга, даже окна слегка потряхивает, мне физически стало душно, хотя в каменных стенах зима была в разы холоднее, чем снаружи у морских пучин. «О, а что же о ней говорят? Неужто собираешь слухи суеверных, чтобы потом донимать меня вопросами?» — его полная отрешенность меня до сих пор напрягала, наверное, это будет единственное неизменное. Ни одной из известных мне человеческих эмоций не содержалось в мимике его лица и том же сером взоре глаз без цвета. Наверное, к этому невозможно привыкнуть. Я видел, даже Заяц, — командир всех его служащих людей, — ежился при его отсутствующей реакции на любые новости из поселений. Будь то хорошие или плохие. — Нет, мне просто интересно узнать… — сутулюсь, не смотря на него. Одна из свечей гаснет под его взглядом, отчего в комнате становится темнее. — Мертвые говорили с тобой? «Мертвые не разговаривают, Аспен», — таков был весь его ответ, прежде чем он берет свой посох в руки и разворачивается к дверям. Но я понял, что тема загробной жизни уж точно не подлежала обсуждению с ним. Я понял это по скоропостижному уходу, по его сжатым губам, в которых читалось отрицание увиденного им когда-то. Что бы там ни было, Паук не желает выдавать этого. Самые главные знания он держал при себе. Немудрено, эта тема строго запрещена в общении магов, а он без того нарушил все правила, когда рискнул открыть эту дверь в неизвестность. Поэтому он здесь, а не где-то на том острове, где обитают все маги. Они бы никогда его не поняли, а он, вероятно, и не стремился к пониманию. Именно этот поход в Мир Мертвых навсегда предопределил его тягу к поиску вечной жизни. — Ко мне будут какие-то поручения? — запоздало перевожу тему, поднимая глаза к удаляющемуся силуэту, коему суждено раствориться в темноте за дверью. «Не сегодня, но можешь для интереса поизучать другие отравляющие заклинания», — так сказал он мне, хитро прищуриваясь через плечо, прежде чем через мгновение повисла абсолютная тишина после скрипа двери. И кажется, будто стало легче дышать. Я безмерно уважаю его и благоразумно опасаюсь. Смотрю на воду в бокале, понимая, что это смертоносный токсин. Он и вправду был, как гибельный для живого паук: оставлял за собой ядовитый след, пропитал паутину смертью для каждого, кто рискнул бы напасть или совершить любое резкое движение. А еще мне не дает покоя то, каков на самом деле тот мир Безводных земель, что отбросил все рамки и заставил прилежного ученика знахарей стать одержимым бессмертием отступником законов просвещенных? Либо там ничего нет, либо там слишком плохо. И тот и другой вариант меня одинаково пугают. Если бы я не был уверен в том, что однажды Паук составит свое последнее заклинание вечности без страха когда-либо умереть, возможно, никогда бы не рискнул заинтересоваться этой страшной историей. Но если желаемое будет достигнуто, то к чему опасения перед неизвестностью? Только сам учитель отчего-то никогда не раскрывал козырь этого познания, будто не хочет вспоминать. Я видел, как он составляет заклинания, я читал их про себя и не произносил вслух. И знал, что горе каждому, кто воспользуется им без его ведома. Претендентов не находилось, и я не хотел быть им. Прохожусь по комнате и отогреваю свои руки дыханием. Камин скоро погаснет, но даже этот огонь не может растопить ледяные сердца живущих в этом замке. Кажется, скоро даже кости треснут от обледенения, я никогда не жаловался, этот вариант был лучшим для меня, чем гнить на улице. Однажды я получу призвание, добьюсь успехов и стану правой рукой своего учителя, мне все равно, сколько уйдет на это времени. Если бы не Паук, я бы никогда не обнаружил в себе способности к магии.