Комната бабочек

От этого собачьего холода можно совсем с ума сойти, уже который день подряд бесконтрольный кашель терзает меня, а сегодня дикая слабость не дает сделать ни шагу без бестолковых покачиваний. Чувствую себя тряпичной куклой, но укрытая теплым плащом отношу готовые рукописи в его кабинет, полный различной атрибутики, до сих пор отталкивающей меня. Череп, графины и специи различных видов. С нашей первой встречи с Пауком я боюсь этого места, потому что ожидаю повторного отравления. Он сам будто пропитан ядом, от чего стерлись его эмоции и чувства, как таковые. Перед тем, как зайти, я всегда стучусь и спрашиваю разрешения, как положено любому обитателю его хором. Если он занят изучением тайных книг, то совсем беда, тут нужен веский повод для того, кто тревожит. Пустячные новости в тот момент он не принимает. Но мои переводы — это всегда нужная для него вещь. За это он и дает мне привилегию жить. Я выцарапала себе эту пощаду простой удачей в виде знаний древнего языка. Любой колдун, должно быть, имел в своем арсенале библиотеку с оккультными фолиантами, и некоторые из них неплохо было бы переписать, как вариант. Угадала, потому что пара собраний в тайнописях были написаны на древнем, по его словам, он забрал их с острова Рокка для изучения. Но увы, они были на языке древних, который был актуален лет эдак сто назад. Конечно, у меня возник вопрос: забрал или украл? Но, понятное дело, встревать не в свое дело пагубно. Вероятно, он бы справился и без моей помощи, вопрос был только во времени. Просто он решил, что со мной будет быстрее, ведь мало кто захочет по своей воле сидеть в этом студеном храме за любые деньги. Да и многие переводчики давно закрепились на своих должностях, они не покинут свои обжитые дома, потому что некоему затворнику-магу потребовались трактовки. Так ведь и найти нужно такого, чтобы вопросов не задавал, лишнего не болтал… Я вхожу и вижу его обрамленный мягким огнем свечей силуэт. Широкоплечая фигура в мехах казалась больше, чем есть. Длинные волосы цвета вороньего крыла лежали на спине, поверх мехов, сливаясь с ним. Он был похож на необъятного демона, у которого нет тела, лишь сгусток тьмы. Я стараюсь быстро и тихо положить свою работу ему на край стола под еле-слышный, убаюкивающий шепот непонятных для меня слов. Честно старалась сдержать кашель, но не смогла. И только резкий звук с правого от него плеча, где была я, заставил колдуна обратить на меня внимание. «Мне не нравится, что ты разносишь простуду», — не поворачивается, он лишь переводит зрачки в сторону нарушительницы тишины, а его пальцы так и остались на нужной строке, замерев и отметив место остановки своего учения. В гримуаре говорилось что-то о заклятии иллюзий и морока, мне не удалось дочитать, так как я снова залилась в своем болезненном кашле, прикрываясь тканью плаща и ощущая искры из глаз. Это больно, мне самой хотелось бы замолкнуть и быстрее вылечиться, но я не могла; а Паук, видно, не желал меня исцелять магией, либо не мог этого, либо чары не так всесильны, как я думаю. — Здесь слишком холодно, меня продувает по ночам, а камин потух два дня назад, — хрипло оправдываюсь за свою болезнь. Не решилась говорить ему раньше о дотлевших в камине углях, ходила к Зайцу с просьбой помочь, но тот рассмеялся и обещал подумать. И больше я не видела его, а ходить жаловаться не рискнула. «Найдешь Зайца и скажешь, я приказал», — конечно, он понимал, что без его указаний никто из слуг не будет шевелиться ради моих просьб, они даже Аспена не слушают. Я киваю и благодарю, а мужчина тем временем подкладывает мои очерки под свой манускрипт для дальнейшего изучения. Он никогда не говорил мне за проделанную работу «спасибо» или «молодец», так далеко его уважение к моему труду не заходит.

***

Наше знакомство вообще-то прошло самым негуманным образом. Я сама пришла к его замку, ранним утром в промозглый осенний дождь, знала, что скоро озера и реки покроет льдом, мне не пережить наступающую зиму. Замок на отшибе острова стал последним шансом, стало плевать на слухи людей об опасности, о том, что живущий там некромант очень злобный. И что уходящие туда люди пропадают, а приходящие в города служители чернокнижника наводят ужас. Сама помню, видела их, пряталась за углами домов. Их предводитель, сколько сталкиваюсь, очень ярко выделяется грубыми манерами, откровенно смеется над ослабленными и чувствует себя безнаказанным хозяином положения. Если бы его взгляд хоть раз зацепился за меня, он мог приказать своим людям схватить меня, потом продать в рабство. Но, к величайшей радости, я находила, где укрыться, наблюдая за теми, кто не смог сбежать. Я не могла никому помочь, плакала и боялась оказаться на их месте, хотя понимала, что вечно так прятаться не выйдет. Никто в этом мире не приютит меня, потому что на мне очень нехорошее клеймо, разбираться люди не станут. В конечном итоге, доев последние припасы из сумки и увидев на лужах заморозки, я сдалась. Маг Паук безучастен в оборотах городов, одиночка на каменистых, черных скалах, явно свободный от любых человеческих предрассудков. Добралась, прибившись к чужим повозкам, а дальше ковыляла пешком, еле чувствуя ног. Дойдя до исполинских стен, я готова была упасть без сил, но примкнула к воротам и начала стучать. Никто не открыл, на улице моросит противный дождь, я замерзшая, голодная и утомленная. Скоро вышел тот командир, которого я неоднократно видела в городе и боялась до тряски. Его мнение на счет меня менялось каждую секунду. Сначала он принял меня за оборванку, которая рискнула просить милостыню, что почти так и было. Схватил за шкирку и велел убираться, пока его Господин благосклонен. Потом решил, что из меня можно сделать рабыню и продать за хорошие деньги. Он отмечал: «а, что?! голубые глаза, мордашкой вышла, зубы целые, характер укротить и, считай, сотня золотых в кармане!» Долго мне пришлось умолять его позволить поговорить с хозяином замка, и сложнее было убедить, что я правда имею определенные знания, которые могут быть полезны. Конечно, сразу отправлять меня к хозяину не стали, потому что у него преимущественно ночной образ жизни. Что для нас ночь для сна, то для него это день. Так что сейчас тревожить его равнозначно самоубийству. Кормить, поить меня не стали, лишь бросили мне застиранное до дыр одеяло, чтобы не стучала зубами и бросили ждать приема в какой-то кладовке, где я и уснула. В этом доме было холоднее, чем снаружи. Волны бились о скалы под крик уставших чаек. «Учти, если вздумала обмануть, то перед продажей в рабство самолично высеку!» — Заяц угрожает, но больше в нем говорит боязнь показаться в глазах Господина глупцом, не способным отличить бродягу от непризнанного ученого. Но я была уверена, не оступилась и поднялась по лестницам вверх, так и пряча голову в одеяле. Наверное, мне дали возможность себя зарекомендовать, потому что моя одежда была, хоть и затасканная, но качественная, она до сих пор выдавала во мне беглую дворянку. Ведущий меня, как ягненка на поводе, стучит и спрашивает, а доносится лишь женский голос. «Показывай», — ответили оттуда, как из-за крышки гроба. И я прошла внутрь, чуть не задохнувшись на месте. Ничего не увидела, кроме густого дыма, окутывающего комнату, подобно туману. И у окна стоял он, облаченный в бесформенную тунику, темная одежда и волосы сильно выделяли его белое лицо, сильный контраст режется в сознание, загоняя в щемящую тревогу. И моя вера в свои знания поколебалась на почве истощения и переживаний. В полупрозрачной пелене, как покрытой вуалью, он походил на призрака, а не живого человека. В его руке был длинный, тонкий мундштук, который и был причиной этого дыма. Паук неторопливо курил его, выдыхал комья дыма и погружал пространство в еще большее для меня неведение. Я смотрела на него, а мои глаза слезились от токсичности паров и резкого запаха едких трав. Поначалу приняла его за женщину, но вовремя приметила явную резкость углов его широких закорок. Его облик сплошная иллюзия слабости. Ничего не происходит, но сейчас я ощущала себя покойником, которому кладут на глаза медные монеты. «Женщина», — как-то удрученно констатировал он, подходя ближе. Из-за его поразительно высокого роста чувствовала себя ребенком. Бельчонком, смотрящим на удава. Обходит меня, изучает и с явным неудовольствием едва заметно кривится, — это самая первая его реакция, которую я увидела в свой адрес от моего будущего хозяина жизни. Его разочарование тем, что в этой обители будет девица, дело не в происхождении, это просто предвзятость к женщинам, как таковым. — Я знаю язык древних и готова послужить, мне ничего не надо, тол-… — быстро тараторю, надеясь поскорее получить положительный ответ, утверждение, что меня принимают. Что-нибудь, лишь бы скорее выйти из-под его надзора в этой камере пыток. «О, не сомневаюсь, но неужели талантливому переводчику не нашлось другого места?» — выводит на чистую воду, хочет узнать мотивы моего появления. Они далеко не так поэтичны, как могло бы показаться, все упирается в бытовой, позорный случай. Глубоко дышу, пытаясь вдохнуть хоть немного кислорода в комнате, пропитанной дымом, потом развязываю плотный шарф и показываю на шее клеймо. Маленькое кольцо с перевернутым треугольником внутри выжгли мне полгода назад. На самом видном месте, чтобы никто не посмел протянуть мне руки помощи. — Мою семью казнили за предательство, — мне все еще тяжело об этом говорить, но в решительный момент нужно совладать с собой и держать слезы. Так крепко, как только можно. Скрывать свой статус гонимой в обществе было бессмысленно, когда-нибудь он бы заметил гнусную метку. Теперь он знает, насколько в отчаянном я положении, и точно также он может отвернуться, потому что есть молва: если прогорели родители, то и чады могут стать отступниками. «Что ж, живи пока, есть у меня пара книг на древнем», — что-то лукавое мелькнуло в его лице, брови насмешливо приподнимаются, черты лица смягчаются. Пары кисэру окутали нас сильнее. Где-то на дне желудка я ощутила такую тяжесть, будто проглотила камень. Кашель раздается на все помещение, я харкаюсь так, будто лезвие царапает горло. И вскоре на своей ладони замечаю бордовый след, но у меня никогда не было болезней, заставляющих кашлять кровью. «Назови мне свое истинное имя, и я отдам тебе противоядие», — стоит надо мной и смотрит, как я уже скручиваюсь, сидя на полу. Ни грамма жалости в прямодушном, мягком голосе. Его фигура размывается окончательно. Четко вытянутые черты превратились в сплошной белый блик, мутный блеск равнодушной луны. Лисьи глаза, худой профиль, сплошная линия губ, словно разрез врача ножом по коже. Мой взгляд цепляет лишь его худощавые, как от убивающего недуга, ноги, выглядывающие из-под одежды. Как же я сразу не опознала отравленный туман? Поэтому его приспешник не заходил сюда, толкнув меня вперед и хлопнув дверью, как в клетку поганых змей. Уже сквозь полудрему я говорю свое имя, которое завещали не называть ни одному колдуну на этом свете… Паук не стремился меня добить, это его действенная тактика налаживать взаимопонимание, дать мне понять, с кем имею дело. Выведать мое имя. Через истинные имена колдующие могут воздействовать на носителя как угодно. Чуть позже я задавалась вопросом, что хуже из двух зол: выживать в одиночку или стать пленником опасного колдуна? Первым же вечером я перевела под его наблюдением несколько страниц, он сверил и задал мне вопрос, удовлетворенный моими талантами. «Где ты обучалась этому?» — может, пробовал подловить или решил досконально убедиться. — В Хавноре, — послушно отвечаю, рассматривая свои рукописи. Мне до сих пор трудно дается переводить такое количество текста, но во имя жизни нужно быть сильнее и усидчивее. «Столица, значит? Пойдет. К тебе одно требование — не вздумай практиковать то, о чем пишешь. Я узнаю, и тогда…», — рядом с ним возникло едва ощутимое сияние, а подняв к нему свою ладонь, колдун нащупал в нем нечто, напомнившее мне недоспелое яблоко. И я тут же ощутила боль в районе своей груди, я не знаю, что он делает и как, но точно осознаю, насколько необъятна его власть. Если я ослушаюсь, он убьет меня. Для него это так просто, как расколоть орех. Не спорю, сердце заболело, но не так сильно, чтобы я пошатнулась. Он не сжимал сгусток энергии, только напугал. В этот момент я дала все клятвы в мире, что никогда не ослушаюсь и лезть в его дела не стану. С тех пор, можно считать, у меня были самые крепкие стены в виде страха.

***

Меня знобит, за окном слышу рев дракона. Я вздрогнула, а вот хозяин замка остался невозмутим. Говорят, раньше драконы умели говорить, но в последние года перестали, да и заметить их становилось все труднее. Кажется, точно они вымирают. Один раз мне довелось увидеть из окна своей комнаты, как стоящий на балконе Паук превращается в неоднородное, крылатое создание, напомнившее мне гигантского ворона. И он улетел, но куда — я не знаю. Было то ранним утром, как проявились рассветные сумерки. В тот рассвет свои труды я передавать должна была Аспену. Придя к нему, я обнаружила его сидящим за столом, но он не читал, не зубрил, не размышлял: он просто сидел, опустив лицо в ладони. Аспен плакал, тогда я сделала вид, что ничего не заметила, и быстро, тихо выпорхнула из его комнаты, решив, что зайду в другой раз. Тогда я осознала, что и у него есть свое горе, своя предыстория, но выведывать ничего не стану. — Почему ты ищешь бессмертие? — сиротливо решаюсь спросить, просто надеясь на то, что однажды я пойму его цели и эти смерти рабов, провинившихся слуг, которых он буквально высушивает, забирая себе чужую энергию и молодость. Я всегда считала это ужасным и жестоким, но этому же есть свое объяснение, верно? Не думаю, что Паук меня прихлопнет за мое желание разобраться, он же знает, что я не сбегу с багажом его тайн. «Ну конечно, эти женщины так любопытны… Но я расскажу тебе, Лихы, — он откидывается на спинку своего массивного стула и складывает руки в замок. — Расскажу, что смерть намного ужаснее, чем кажется. Я видел Безводную землю один раз, и решил, что никогда туда не вернусь», — то, с каким ощутимым упоением он говорит об этом, дало мне понять, насколько большая для него отрада заявить о своих намерениях. Его миссия важнее, чем любая другая цель мелкого смертника в этом мире. — Разве люди после смерти не перерождаются? В Безводной остаются только заблудшие, — прячу руки в плаще, потому что они замерзли. Аспен обмолвился, что однажды Господин видел Мир Мертвых, и с тех пор предрешил себе судьбу. «Это выдумки, когда я переживу смерть, то покажу всем цену перерождения», — он говорил также тихо и мягко, абсолютно уверенный в том, что так будет. Как читает свой завет, циничный и устрашающий, заставляющий всю суть мироздания пошатнуться от его амбиций. — А что до других? Разве тебе не жаль тех, кто не может позволить себе вечность? — напрасно надеяться вызвать в нем жалость к людям. Его злость к другим магам, которые из покон веков запрещают открывать дверь в Мир Мертвых, понять еще можно, но при чем здесь простой народ? Уголки его губ медленно опускаются, явно задумался, но отнюдь не о моих словах. Он смотрит, как паук на свою добычу, попавшую в кокон. У него, словно опасного насекомого, будто бы нет зрачков, и это создает ощущение бездонности той пустоты глазниц. Он поправляет на своих плечах меха и поднимается с места, делает шаг ко мне. Я жду угрозы, потому рефлекторно сжимаю все свои ослабленные простудой мышцы. Кажется, будто сердце точно замрет. Бабочки перед гибелью в паутине лишь сильнее путаются, прежде чем быть поглощенными. Паук небрежно прислоняет пальцы к моему лбу, меня лихорадит от ледяных рук. Да у него вместо горячей крови студеная вода! «У тебя жар, иди в свою комнату», — его бесстрастный шепот звучит страшнее крика. Я поняла, это не проявление заботы, это строгий приказ убираться из его кабинета, не пытаться смутить его в своей цели. Он не потерпит несогласия, может, потому что сам осознает, что игра его подлая?