Титаник

10 апреля 1912 года. Саутгемптон.

I

Это был особенный день. Чайки кричали громче обычного. Волны ударялись о выступы причала сильнее, разнося свежий морской воздух по всей пристани. Солнце светило очень ярко, даря своё тепло, но не хорошая погода в прохладную Лондонскую весну стала причиной скопления сотен людей на пристани в Саутгемптоне. Сегодня ровно в полдень в своё первое плаванье отправляется великое судно. На пристани было настоящее столпотворение. Не то что машины, люди, которые сегодня должны были отправиться в трансатлантическое путешествие на самом большом и роскошном корабле в истории, с трудом пробирались к входу на трап, ведущему на «Титаник». И всё же, кому-то уже удалось пройти контроль и подняться на борт. Кто-то всё ещё ждал своей очереди, кто-то пришёл проводить близких в длительное плаванье, а кто-то – просто полюбоваться на это зрелище. В конце концов не каждый день увидишь, как корабль таких размеров отправляется в своё первое путешествие. — Большой корабль, да, Гуцзы? — Спросил мужчина у своего девятилетнего сына, которого держал на руках. — Да! — Радостно ответил мальчик, а после обнял папу, в нетерпении ожидая того момента, когда они с отцом поднимутся на борт. Перед тем, как ступить на судно, им, как и всем пассажирам третьего класса, нужно было пройти санобработку. Только после того, как проверят на наличие вшей и других паразитов, приступят к билетам, и затем уже пустят на борт. Совсем другое дело – пассажиры второго и тем более первого классов. У второго класса проверяли лишь билеты, а пассажиров первого класса пускали, ничего не уточняя. Деньги и известность – вот их билет на «Титаник». — Папа, ну когда мы уже сядем на корабль? Он же уплывёт сейчас без нас! — Мальчик боялся, что с таким темпом, с которым двигалась очередь, они не успеют взойти на корабль и тот уплывёт без них. — Не переживай, сынок. Сейчас мы пройдём санобработку, у нас проверят билеты, и мы поплывём в Нью-Йорк, — успокоил мужчина своего сына. Мальчик хотел что-то сказать отцу в ответ, но тут его внимание привлёк особенно громкий гудок машины, что пыталась протиснуться в толпе. Роскошный автомобиль с кучей багажа сзади остановился чуть ли не возле самого входа на трап, который вёл к палубе первого класса. Из машины вышел водитель, после чего подошёл к задней двери и открыл её. Аккуратная кисть в шёлковой белой перчатке высунулась наружу. Водитель подал свою руку, и из машины вышел прекрасный юноша, в белом смокинге, такой же белой рубашке и с фиолетовым галстуком, что служил акцентом в его шикарном образе. Каштановые волосы, подстриженные и стильно уложенные под стать нынешней моде, тут же растрепал морской ветер. Пухлые губы, цвета спелого персика, раскрылись в лёгком удивлении и тут же снова сомкнулись в тонкую линию, скрывая какие-либо эмоции от посторонних. Но глаза цвета благородного янтаря продолжали светиться, выдавая восторг юноши. Следом за ним из автомобиля вышел другой молодой господин в сером костюме, ничем не уступавший первому в красоте и утончённости. Его длинные чёрные, словно уголь, волосы также начал перебирать английский ветер, вытаскивая одну прядку за другой из причёски. Чёткие черты лица, крепкое телосложение да и весь внешний вид говорили о том, что он альфа, а юноша, стоявший рядом с ним и уже оценивающим взглядом проходившийся по кораблю, судя по всему, был омегой. Его омегой. Вероятно. — Не понимаю, из-за чего столько шума? — Спросил молодой господин, поворачиваясь лицом к мужчине в сером, который помогал женщине в роскошном светло-зелёном платье и шляпке с цветами выйти из машины. — По-моему, он не больше «Мавритании», — высокомерно заявил юноша. — Ха-х, да, иногда ты бываешь прав, Сяньлэ, но только не насчёт «Титаника», — мужчина показал тростью на корабль. — Он на 100 футов длиннее и куда роскошнее, нежели «Мавритания», поверь мне, — уверенно заявил альфа. За женщиной последним из авто вышел мужчина с чуть заметными морщинками около глаз и редкой сединой в волосах. Выглядел он лет на 50, может, немного старше, одет так же прилично, как и два молодых господина, что обсуждали размеры и роскошь «Титаника». — Вашего сына очень трудно чем-либо удивить, Госпожа Се, — тихо обратился мужчина к светской даме. Та, услышав подобные слова в адрес своего сына, лишь гордо улыбнулась, всем своим видом говоря: «Да, такой вот у меня сыночек». Молодой Сяньлэ был сыном известных Господина и Госпожи Се. Они жили в Китае, в Пекине. В их семье преобладал материальный достаток, так что они никогда нуждались ни в чём, но, когда началось восстание боксёров, им пришлось покинуть страну, чтобы сохранить свои жизни. Вдобавок ко всему, имущество было конфисковано властью для укрепления военной обороны страны, так что в Пекине их не держало больше ничто. Им пришлось оставить свою прежнюю жизнь в прошлом и начать всё с чистого листа. Они переехали в Англию, и теперь в их планы входил не только возврат прежнего достатка, но и его приумножение. Однако судьба обошлась с ними очень жестоко в первый раз, и никто не мог утверждать, что она не сделает этого снова. Господин Се взял кредит и начал постепенно выстраивать свой собственный малый бизнес, но будучи не ознакомленным с интересами граждан другой страны и их культурой, он быстро потерпел крах. К счастью, как говорится, всё плохое рано или поздно заканчивается. И вот, в один прекрасный день их единственный сын проявил себя как омега. Тогда у Господина и Госпожи Се появилась возможность заключить выгодный союз с каким-нибудь состоятельным человеком. Оставалось только найти его. Цзюнь У был любимцем судьбы. Он с нуля отстроил собственную империю и стал успешным человеком. У него было всё, чего только могла пожелать душа. Всё, кроме семьи. В 18 лет он остался совсем один: ни родителей, ни братьев, ни сестер, ни друзей. Ему не на кого было положиться, кроме себя самого. Именно поэтому Цзюнь У посвятил всю свою жизнь тому, чтобы построить такую зону комфорта, что люди, которые станут его близкими, жили в достатке и ни в чём не нуждались. Он так зациклился на достижении этой цели, что совсем не заметил, как прошло 20 лет. Моложе он, конечно же, за эти годы не стал, и, когда осознал всю пагубность ситуации, начал поиски своей истинной пары. К счастью, долго ему искать не пришлось. Молодой юноша, сидевший в парке на скамейке в тот день и что-то рисовавший у себя в блокноте, так привлёк его внимание, что мужчина совсем потерял счёт времени. Он сидел и наблюдал за тем, как тонкие аккуратные кисти рук водят по листку бумаги, тщательно что-то вырисовывая. Сердце уходило в пятки, когда милое выражение лица становилось злым, и тот гневно пыхтя, вырывал листок, комкал его и выбрасывал в урну, стоявшую возле скамьи. Тогда мужчина просидел в том парке до позднего вечера. На следующий день он уже стоял у дверей скромного, но при том всём благородного жилища. Родители юноши приняли Цзюнь У и его деньги с гостеприимством. Конечно, Господин и Госпожа Се были шокированы, когда услышали о том, что бизнесмен хочет взять их сына в законные мужья, но ничего против не имели. Господин Се прекрасно понимал, что в таком случае они получат миллионы и смогут избавиться от долгов раз и навсегда. Госпожа Се тоже действовала, исходя из личных интересов: всю жизнь она мечтала о том, что у неё будет много-много детей, после того как она выйдет замуж, но в итоге, лишь спустя пять мучительных лет, на свет появился только А-Лянь. Очевидно, после того, как у них народился сын, они всё равно не оставляли надежд на то, что у них будет ещё хоть кто-то, но долгожданного пополнения в их семье так и не произошло. Вернее сказать, произошло, но не так, как хотелось бы того Госпоже. Ци Жун – двоюродный брат Се Ляня – тоже переехал в Англию вместе с дядей, тётей и кузеном и стал жить с ними после смерти родителей, которые оставили его во время того же восстания ихэтуаней. Господин Се и Госпожа Се, безусловно, любили племянника, но не так сильно, как своего родного сына. Хотя это естественно, ведь собственные дети дороже чужих, даже если это чадо брата или сестры. Ко всему прочему, Госпожа Се рассчитывала на то, что если детей собственных у неё не будет, то внуками она точно обзаведётся. Поэтому против брака не то что ничего плохого не имела, напротив, она однозначно поддерживала сию идею и уговаривала Се Ляня согласиться и пойти на это ради неё, отца, брата и всех, кого он любит. Ну, а кто такой Се Лянь, чтобы отказывать своим любимым родственникам? В конечном счёте, по заключённому договору с родителями юноши, Цзюнь У также получал то, о чём так долго грезил. Се Лянь-Сяньлэ – молодой господин, покоривший сердце Цзюнь У – был не только чутким и искренним человеком, которого бизнесмен только знал, но и оказался здоровым омегой с хорошей наследственностью. В общем, прекрасная партия для такого состоявшегося человека как Цзюнь У. Ци Жун, который был по природе своей бетой и которому, видимо, было не суждено родиться под счастливой звездой, тоже имел с этого союза немалую выгоду. Поскольку он не отличался невероятными умственными способностями и в области различных талантов был крайне ограничен, поиски работы сильно усложнялись. Масла в огонь подливал и его, мягко говоря, неспокойный характер. Малейшая неудача или пустяковый косяк мог привести к нежеланному всплеску эмоций, кои выражать он смело начинал на окружавших его людях, котором могло просто не повезти оказаться под его горячей рукой. Даже на близких людях он не стеснялся неистовствовать. К сожалению, по неведомым никому причинам, чаще всего, конечно же, доставалось Се Ляню, и даже если, кто-то интересовался у Ци Жуна о его неприязни к двоюродному брату и пытался выяснить причину частых нападок, то тот просто уходил от ответа. Видно, боялся открыть людям, а тем более близким, свою зависть к кузену и его «тяжёлой судьбе». Справедливости ради, привлекательной внешностью Ци Жун не был обделён. Бывала даже пара случаев, когда юные английские девицы, заглядывалась на юношу из-за морских земель и так и норовили познакомиться, но чрезмерный флирт, характерный для поведения юных красавиц тех времён, быстро надоедал племяннику бывших аристократов и тот срывал на них свой гнев. Как следствие того девицы, напуганные бранными воплями Ци Жуна, с визгами бежали прочь, но то в лучшем случае. Если рядом же оказывался его ненаглядный брат, то барышни и взглядом не удостаивали бету. Мягкие шелковистые волосы, нежные розовые щёчки, длинные густые ресницы-веера, дурманящий разум мягкий запах табака и ванили – всё это делало омегу сокровищем, настоящей приманкой и главной целью не только богатеньких альф, но и девиц из всех сословий. Иными словами, Ци Жун, на фоне своего двоюродного брата, лишался всех этих преимуществ, а его скверный характер окончательно закапывал все его возможности на обретение долгожданного счастья. Однако чёрная полоса рано или поздно заканчивается, и в жизни наступают светлые дни, приносящие надежду всем, и парнишка не стал исключением. Когда договор о заключении брака между Цзюнь У и Се Лянем-Сяньлэ был заключён, Господин Се предложил своему «коллеге» взять на работу его племянника – с сыном разобрались, другого мальца тоже надо было куда-то пристроить. Цзюнь У согласился и сделал Ци Жуна своим помощником. Работа не грязная и прибыльная. Бету всё устраивало в сложившейся ситуации. В общем, все были довольны. Все, кроме самого Се Ляня. Он не любил Цзюнь У так сильно, как тот любил его, если вообще в его случае можно было что-то говорить о любви; замуж за него, соответственно, выходить тоже не желал. Но даже не это печалило его так сильно во всей этой ситуации. Больше всего ему было обидно за то, что родители и кузен вот так воспользовались тем, что он омега. Не спрашивая его мнения и согласия, договор был заключён, и сделать он с этим уже ничего, к сожалению, не мог. Всё, что оставалось Се Ляню, – смириться и принять судьбу такой, какая она есть. — Говорят, этот лайнер непотопляемый, — довольно сказала Госпожа, подходя ближе к сыну. Се Лянь, заметив приближение матери, вернул своему печальному выражению лица высокомерно-деловой вид. — Так и есть! — Подтвердил слова Госпожи Се Цзюнь У. — Даже сами Небожители не смогли пустить его ко дну! — Сэр! — послышалось откуда-то издалека. — Сэр, Ваш багаж нужно зарегистрировать у главного терминала. Если хотите, я могу позаботиться об этом! — Это был обычный служащий с корабля, который, завидев богатого аристократа, решил оказать ему помощь, дабы немного подзаработать. — Я буду Вам признателен, — ответил мужчина, после чего отдал несколько купюр служащему в руки. — Обратитесь с этим вопросом к моему помощнику, — Цзюнь У указал на Ци Жуна, который уже был тут как тут. — О! Вы очень щедры, сэр. Если я могу Вам ещё чем-то помочь… — Начал было говорить служащий, но Ци Жун его перебил. — Послушайте. Все чемоданы из этой машины, — указал на первое авто, — и ещё 12 – из той, — затем на другой автомобиль, — а также сейф доставьте в каюту первого класса 52/54/56. — Что ж, надо торопиться, — Цзюнь У посмотрел на свои карманные часы и ближе подошёл к будущему супругу, печально рассматривавшему корабль. Да, он пытался изо всех сил не показывать то, что ему не хотелось подниматься на борт «Титаника», но всё равно от глаз мужчины это не скрылось. Цзюнь У видел и знал, что юноша грустил, но ничего не говорил. Ему казалось, что какие бы он ни произнёс слова, они сделали бы молодому человеку лишь больнее, оттого и молчал. Не проронив ни слова, он протянул руку Сяньлэ. Мужчина посмотрел в глаза юноши, пытаясь внушить ему хоть немного уверенности в том, что всё будет хорошо. Странно, но Се Ляню стало немного спокойнее, пускай сердце всё также продолжало изнывать от невыносимой душевной боли. Сяньлэ уверенно взялся за предплечье Цзюнь У, и они медленно пошли к трапу. — Стойте, — вдруг остановился Се Лянь, — моё пальто, — спокойно проговорил юноша. — Видимо, я оставил его в машине. — Не волнуйтесь, сэр, оно у меня! — Успокоил его парень, на год или два старше самого Се Ляня. — Ох, спасибо, Му Цин, — обратился омега к слуге. Этот парнишка, Му Цин, всегда был рядом с Сяньлэ. Даже когда Господин Се обанкротился и был не в состоянии выплачивать слуге деньги за работу, парень всё равно продолжал заботиться о Се Ляне. Поначалу омеге это казалось немного странным, но особого значения он тому придавать не стал, в результате чего не заметил, как совсем скоро сдружился с Му Цином да так сильно, что не прошло и пары лет их жизни в Англии, как кто-то стал распускать слухи, мол, юноша-то, аристократов сын, романы крутит за спиною у всей родни со слугой своим. А коль спрашивали тех людей, на чём же держатся их доводы, так те сразу спешили объясниться, что юный господин из почитаемой когда-то в прошлом семьи, омега по природе своей, а слуга тот альфой был, вот и всё доказательство! Не может дружбы быть между такими людьми! Но знающие отвечали им, что здесь это совсем не причём, что в их отношениях никогда не было места подобным разграничениям. С юных лет, когда ещё было не ясно, кто есть кто, Му Цин следовал за своим другом. Как и отец мальчика, он верно служил семье Се. Увы, не для всех подобные суждения звучали убедительно. Как следствие того, одни оставались при своём мнении, что между юным господином и его слугой ничего нет, а другие при своём – там романтика, да и только, подпитывая его очередным фактом, что даже отношения у парочки этой были куда лучше, нежели между тем же Се Лянем и Ци Жуном, которые так-то приходились друг другу двоюродными братьями! Слухи не прекращали распускаться до тех пор, пока в жизни юного Се Ляня-Сяньлэ не появился достопочтенный Цзюнь У, который стал главным доказательством того, что меж альфой и омегой дружбе место быть. Все поднимались на борт великого судна с улыбками на лицах, в предвкушении чего-то нового, чего-то захватывающего. Для всех «Титаника» был кораблём будущего, кораблём надежды. Се Ляню же он казался не более чем судном, на котором его, словно в кандалах, повезут в Америку. И хоть он старался вести себя как, и подобало благовоспитанному юноше, но сердце его от этой мы сли обливалось кровью. Как же так случилось, что удача совсем покинула его? Он не знал, да и знать не хотел.

II

Пока кому-то не везло, в одном небольшом баре, находившемся недалеко от пристани, у которой стоял «Титаник», в покер играли двое юношей, бросая вызов не своим оппонентам напротив, а самой судьбе. На столе лежала небольшая горстка медных и серебряных монеток, чьи-то карманные часы, что непрерывно тикали, а также два заветных билета в каюту третьего класса на борту сказочного лайнера. Хуа Чэн посмотрел на своего друга. Его тонкие бледные пальцы нервно сминали карты. Пошёл третий круг. Понадеявшись на свою удачу, Хуа Чэн поставил всё. Хэ Сюань – его друг – был весь как на иголках. Хуа Чэн сделал ставку, поэтому Хэ Сюаню ничего не оставалось, кроме как поддержать её, выложив всё, что они с другом накопили, а перед игрой разделили на двоих, чтобы сыграть. Следующему игроку также нужно было внести свой вклад в ставку, но то, что он прежде имел уже лежало на столе. Получалось, что он не мог поддержать ставку, а значит, автоматически вылетал из игры. Парень нервно скинул свои карты на стол, показывая их оппонентам: двойка, тройка, семёрка и четвёрка – не самая удачная комбинация. Четвёртый участник несмотря на то, что его товарищ покинул игру, по-прежнему должен был поддержать ставку. И поскольку денег у него не осталось, всё, что у него было, это два билета, которые в конечном итоге и оказались на столе, среди кучи монет и часов. — Подожди, какого чёрта? — Возмутился Хэ Сюань. — Уверяю вас, эти билеты равноценны всему тому, что вы выложили на стол, — сказал мужчина. Хуа Чэн спокойно потянулся рукой к колоде за новой, последней, пятой картой. На удивление, он не так сильно переживал, как его товарищ. — Одноглазый, ты псих, поставил всё, что у нас есть. — Сказал Хэ Сюань своему другу. — Когда ничего нет, нечего и терять, — успокоил его альфа. — Не ссы, Черновод, — усмехнулся Хуа Чэн. Он явно не переживал, потому что знал, что они уже победили. Только что ему повезло было вытянуть вольта. Обнаружив у себя в руках ещё три точно таких же карты, он усмехнулся и сказал: — Ну что, в чьей-то судьбе грядут перемены, — ухмыльнувшись, сделал глубокую затяжку, впуская в свои лёгкие ядовитый, но дурманящий никотин. Итак, Хэ Сюань был первым. Он скинул свои карты. — Ничего, — сказал Хуа Чэн. — Ничего, — мрачно подтвердил Черновод. Холодный взгляд единственного серого глаза перешёл на участника, поставившего билеты. Тот, ничего не отвечая, выкинул трёх дам и ухмыльнулся, веря в свою победу. — Уф-ф, почти каре, — проговорил Хуа Чен, а после посмотрел на друга. — Мне очень жаль, Черновод... — Слушай, а не пошёл бы ты? Ты поставил все наши деньги… — Хэ Сюань перебил Хуа Чэна. Он не был готов к такому повороту событий, от чего злился на друга всё сильнее и сильнее. — Мне очень жаль, Черновод, — повторил Хуа Чэн, всем видом показывая приятелю, что не договорил, — но эти места ты увидишь ещё очень не скоро, — интригующая пауза, — потому что мы едем в Америку! У меня флэш-рояль, парни! Первые несколько секунд Хэ Сюань отказывался верить в то, что только произошло, а когда он действительно понял, что это не сон, что это происходит здесь и сейчас с ним, он поспешил обнять Хуа Чэна в качестве благодарности за то, что тот не облажался и не только не проиграл всё то, что они имели, но и выиграл возможность наконец изменить что-то в жизни, кою в какой-то момент заслонило пеленой сплошных неудач. — О, Небожители, спасибо! Парень, который поставил билеты, обречённо взглянул на счастливых альф. — Мы едем в Америку! — Радостно повторил Хуа Чэн, после чего поцеловал помятые билеты. — Не успеешь! — Почему-то радостно крикнул один из посетителей бара, что наслаждался пивом и наблюдал за игрой, сидя за соседним столом. — «Титаник» отправляется ровно через 5 минут, — мужчина указал на часы, на которых стрелки действительно показывали 11:55. Посетитель злобно усмехнулся. Вероятнее всего, ему не суждено было попасть на первый рейс самого роскошного лайнера, так что без всякого стеснения начал насмехаться над юношами, которым, видимо, тоже не удастся попасть на «Титаник», невзирая на то, что билеты были уже у них. — Чёрт! — Выругался Хуа Чэн, после чего похлопал Хэ Сюаня по плечу, поторапливая его. — Давай-давай, быстрее! — Хэ Сюань живо начал сгребать в мешок, который подставил Хуа Чэн, все выигранные ими деньги. Парни выбежали из таверны и помчались к пристани, при этом не забывая радостно кричать. — Теперь мы с тобой важные люди! — Звонко кричал Хуа Чэн Хэ Сюаню. — Можно сказать, члены королевской семьи! — Хах, всё же мне повезло с братом, ведь теперь, благодаря ему я смогу поехать в Америку и стать миллионером, — в шутку крикнул Хэ Сюань, пытаясь не отставать от друга. — Ты настоящий псих! — Возможно, но билеты всё равно у меня, — он помахал ими в руке, оббегая повозку с лошадьми. — А я думал, что ты бегаешь быстрее! За повозкой сразу же открылся вид на трап ведущий к лацпорту «Титаника». Сходню уже отодвигали от пристани, когда на неё вдруг забежали двое юношей, попутно крича: — Стойте, мы пассажиры! Мы пассажиры! — Порядком запыхавшийся Хуа Чэн протянул два смятых билета проверяющему. — А вы прошли санобработку? — Сразу же спросил офицер. — Да-да, конечно. Мы чистые, мы оба, — сказал Хуа Чэн. На самом деле, моряк видел, как ещё издалека эти двое бежали вприпрыжку, дабы успеть на корабль. Видел, как они взбежали по трапу и теперь стояли перед ним запыхавшиеся и вспотевшие. Сразу было понятно, что ни о какой санобработке те даже и не слышали, не то что проходили. По строго прописанным правилам, он не должен был их впускать на корабль. Кто знает, может, они заразные и являются переносчиками кучи разных паразитов? И офицер это прекрасно понимал. А ещё он понимал, что это юноши, у которых всё ещё впереди, и их надежды, мечты он просто не мог разрушить, поэтому сжалился над парнями и сказал: — Ладно, давайте на борт, — вздохнул матрос, а после сразу пустил Хуа Чэна и Хэ Сюаня на судно. Те радостно запрыгнули на корабль, и ворота лацпорта тут же за ними закрылась. Уровень адреналина зашкаливал. Парни не могли поверить в то, что это всё действительно происходило с ними. — Удача сегодня улыбается нам, ты заметил? — Восторженно спросил Хуа Чэн. Хэ Сюань старался не отставать от друга, чтобы не потеряться в толпе людей самых разных национальностей. Они выбежали на палубу «Титаника», подбежали к леерам и, облокотившись на них, тут же начали радостно выкрикивать прощания стоявшим внизу незнакомым людям. Вокруг присутствовала ещё куча народу, желавшего попрощаться со своими близкими, и пускай ни у Хуа Чэна, ни у Хэ Сюаня внизу не стояло ни одного близкого человека, это не мешало им также продолжать размахивать руками и прощаться с кем-то. Винты заработали, постепенно наращивая частоту оборотов, корабельные свистки загудели, а трубы словно четыре вулкана, начали извергать чёрный дым и копоть. «Титаник» начал медленно отходить от пристани. Четыре небольших судна, что были привязаны к лайнеру, помогали ему аккуратно отплыть от берега. — До свидания! — Кричал Хуа Чэн, скорее, не людям, стоявшим внизу, а своей прежней жалкой жизни. Теперь всё будет по-другому. В Нью-Йорке он и его друг смогут начать жизнь сначала. В этом юноша точно не сомневался. Парни ещё какое-то время ходили по запутанным коридорам, сталкиваясь то с мужчинами, то с женщинами, которые точно так же искали свои каюты. Столько указателей, но ни один не помогал найти каюту Ж-60. Лишь удача, которая, как ранее заявил Хуа Чэн, помогла им всё же отыскать заветную дверь. — Привет, — поздоровался парень с людьми, что уже находились в каюте и раскладывали свои вещи. — Я Хуа Чэн, а это Черновод, — сразу сказал альфа, после чего протянул руку одному из парней. — Приятно познакомится, я Инь Юй, — ответил юноша, сидевший на кровати, — а это мой друг Цюань Ичжэнь. Тот лишь молча кивнул. Впрочем, Хэ Сюань сделал ровно то же самое, что Цюань Ичжэнь. Вообще, Хэ Сюань был не особо разговорчивым и даже в моменты невероятной радости старался сохранять сосредоточенное выражение лица и спокойный внешний вид. Поэтому стоило ему только оказаться в каюте, как он сразу же запрыгнул на верхнюю койку и улёгся на кровать лицом к стенке, прижимая колени к груди, как маленький ребенок, и пряча своё покрасневшее от счастья лицо. — Черновод? — усмехаясь переспросил Цюань Ичжэнь. — Он сам мне дал это прозвище, — буркнул Хэ Сюань и не поворачиваясь указал на Хуа Чэна. — Да, одноглазый? — Посмеялся Черновод, всё же немного раскрывая свою радость. — Ха-ха, очень смешно, — закатил глаза альфа. — А ты что, уже спишь?! — Да! Ты просто такой скучный, что меня в сон клонить начинает, — шуткой на шутку ответил Хэ Сюань. — Тогда пойдём прогонять твою сонливость, — Хуа Чэн тут же схватил Черновода за шиворот рубашки и, скинув того на пол с двухэтажной кровати, потащил на улицу. Безусловно, парень ударился о пол, после чего зашипел от неприятного ощущения в пояснице. Он злобно посмотрел на друга, чей единственный серый глаз светился от счастья. Вот только непонятно, он так радовался, потому что они выиграли билеты и успели подняться на «Титаник» до того, как он отошёл от берега или потому что скинул друга, и тот «получил своё», назвав его одноглазым? В любом случае, Хэ Сюань поднялся с пола и, потирая ушибленное место, последовал за Хуа Чэном, который уже вышел из каюты. — Ещё увидимся, — сказал Черновод на прощание Инь Юю и Цюань Ичжэню. Двое счастливых парней, пробравшись через ещё не разошедшуюся толпу людей в коридорах, снова вышли на свежий воздух. Они ещё какое-то время смотрели на то, как всё быстрее и быстрее отдаляются берега Англии в направлении пролива Ла-Манш, а после, не дожидаясь чего-либо более увлекательного, побежали на нос корабля, где их ждали бескрайние водные дали. Хэ Сюань схватился за холодный металлический поручень и наклонился вперёд, смотря на то, как острый нос корабля разрезал водную гладь, создавая брызги, что летели в разные стороны. Казалось, небольшие капли долетали до самого лица парня и оседали на бледных щеках и лбу, даря лёгкую прохладу. Хуа Чэн же встал на нижний борт лееров и, разведя руки в стороны, чуть откинул голову назад, получая удовольствие от того, как свежий морской воздух развевает его длинные чёрные волосы, даря восхитительное чувство полной свободы от простых земных тягот. Вот оно, счастье: никаких ограничений, никаких правил, есть лишь он, Хэ Сюань, «Титаник» и заветное начало грядущей новой жизни, лишённой прежних оков судьбы.

III

Свобода — вот чего больше всего в этой жизни не доставало Се Ляню и, к его несчастью, получить он её никак не мог, даже несмотря на то, что все его капризы исполнялись, стоило ему только подумать заявить о том. Так вот сложилось, если ты богатый человек с внушительным имением и кипой денег в кармане, надо приготовься к тому, что свободным тебе никогда не суждено стать. В светском обществе ты обязан соблюдать правила этикета; должен быть вежливым и почтительным по отношению к каждому человеку, независимо оттого, заслуживает он того или нет. Главное – есть деньги и громкое имя, которые являются основой во всём светском сборище. Знали бы они только на какие же нервы выводил Се Ляня подобный устой! С тех пор, как договор между Цзюнь У и родителями Се Ляня насчёт брака был заключён, он видел одни и те же тупые лица, посещал одни и те же скучные приёмы и празднества. Каждый день он просыпался с мыслью, что всё это он уже видел и переживал. Поначалу, ему казалось, что он, по собственной неосторожности, ступил в болото, да только позднее, его осенило: нет в том его вины! Не он оступился, – его толкнули в ту трясину и теперь этот вязкий топ затягивает его всё более и более, а виноваты в том родители! Все в округе были виноваты, да важно, что никто не спешил ему на выручку, от чего на душе становилось только грузнее. Очевидно, со стороны это не выглядело так трагично, как на то смотрел омега, и всё же не быть вечному несчастью в его «крайне тяжкой» судьбе. Чтение книг, скупка уникальных работ талантливых художников, походы по театрам и музеям, всё это стало отдушиной и неким «отдыхом от светской суеты» для Сяньлэ. Да только и того был бы лишён юноша, если бы не Цзюнь У и его желание сделать жизнь своей «новой семьи» такой, чтобы те себе ни в чём не отказывали. Так семья Се фактически села на шею бизнесмену. Однако тот, предпочитал не то чтобы не замечать этого, напротив, он прямо и открыто отвечал, что подобные суждения – лишь заблуждения, что считает этих людей своей настоящей семьёй, от того и стремится сделать их жизнь, а в частности жизнь милого сердцу юноши, подобно сказке. По этой причине он заполнял библиотеку семьи Се новыми, самыми разными книгами, которые впоследствии с упоением перечитывал Сяньлэ, по этой же причине он водил Се Ляня по разным галереям и выставкам, а после скупал картины, что пришлись по вкусу его избраннику. Помимо того, ему безумно нравилось водить юношу на многочисленные свидания по экзотическим и дорогим ресторанам, коих во всём мире тогда было не шибко много. Посещал с ним самые разные театры и музеи Великобритании, а когда Се Лянь изрядно уставал от бесконечных визитов в общественные и культурные места, будущие супруги просто прогуливались по вечернему Гайд-парку, что находится в самом центре Лондона. Видно, Цзюнь У делал всё, чего только могло пожелать сердце милого, пускай он и не всегда понимал, от чего же некоторые вещи манят его ненаглядного сильнее иных. Цзюнь У вообще никогда не понимал того искусства, которым увлекался Сяньлэ, однако при том всегда внимательно слушал его, когда тот воодушевлённо рассказывал что-то о творчестве какого-нибудь Моне или Пикассо. Прекрасные пейзажи первого, конечно же, вызывали в основном положительные чувства и эмоции, лишь изредка заставляя задуматься над истинным смыслом, вложенным художником в свои картины. Так, к примеру, одна из лучших, по мнению Сяньлэ, работ Клода Моне «Водяные лили», поистине была хороша. Её смысл, как объяснял юноша, заключался в некой символизации стремления к возрождению и открытию светлого начала. Проще говоря, те лилии, что на картине, видно тянулись сквозь толщи мутных вод, дабы долгожданный солнечный свет поскорее дотронулся до плотных белых лепестков. Чудесные цветы, более нечего добавить! А вот неестественные и за частую кривые лица, нарисованные вторым, действительно выглядели довольно-таки жутко и совсем не вызвали какой-либо симпатии. Мужчине также не нравилось в некоторых картинах этого художника и то, что нарисованы они были достаточно примитивно, иначе говоря, даже сам Цзюнь У, обделённый талантом к рисованию, был способен взять в руки кисть и изобразить пару геометрических фигур. В том нет ничего сложного. Безусловно, с сие мнением юный господин Се Лянь-Сяньлэ был не согласен, от чего смело начинал дискутировать со своим собеседником. Их полемика об искусстве Пабло Руис-и-Пикассо бывало затягивалась и длилась порядка пары часов, в результате чего оба уставали и прекращали спор, на едином заключении: для Сяньлэ этот художник отмечен гением, для Цзюнь У – нет. Далее, они переходили к новой теме разговора: к литературе. Пока Сяньлэ без устали перечитывал роман Виктора Гюго «Отверженные», бесконечно рассуждая о беспечном отношении богатых и состоявшихся господ к малоимущим и брошенным, Цзюнь У более поддавался искусству творцов великой Российской Империи, мнением о коем всегда спешил поделиться с возлюбленным. Сколько же Сяньлэ довелось слышать восхвалений жениха в адрес Александра Сергеевича Грибоедова и его произведения «Горе от ума» или Антона Павловича Чехова с его «Чайкой» и «Дамой с собачкой». Здесь всё было куда проще, нежели с излюбленным обоими изобразительным искусством: Сяньлэ попросту не читал ни этих произведений, ни этих авторов, от чего их беседы о литературе быстро сходили на нет и спешно возвращались к художественному мастерству. Однако, стоит заметить, что предметом их обсуждений, на сей раз, ставали иные шедевры. Сколь бы сильно и глубоко юноша не уходил в рассуждения о том, как же много смысла таится в работах вышеназванных мастеров своего дела, а восхищали Се Ляня, конечно, более всего творения Эдгара Дега «Голубые танцовщицы» и «Звезда». Эти картины, что называется, были сами по себе невероятно красивы и очаровательны, с чем также, на удивление юноши, был согласен даже Цзюнь У, а это, уже явно, о многом говорило. В прочем, оно и не удивительно, ведь для мужчины в этой жизни не было искусства прекраснее, чем балет, но о том малость позднее. Ели же Сяньлэ интересовался у жениха о том, работы каких художников ему нравится сильнее прочих, Цзюнь У первым делом вспоминал своих фаворитов: Виктора Михайловича Васнецова и Ивана Ивановича Шишкина, и их работы. Ему казалось, что произведения именно этих мастеров лучше всего отображают всю чарующую красу земли Русской. Однако, справедливости ради, стоит также заметить, что и иные русские художники не оставались без его внимания. К примеру, чувство восхищения у бизнесмена вызывал и портрет, написанный Карлом Павловичем Брюлловым, «Всадница». Забавно, ибо когда Цзюнь У упоминал этого художника, а в частности указанную ранее работу, то здесь уже Сяньлэ вставал в позицию «в картине нет того, что определило бы её, как настоящее творение гения». Конечно, великолепные изображения русской природы, а также культурная составляющая этой страны, ещё могли заставить Сяньлэ задержать на себе его внимание или вовсе приневолить согласиться, что та поистине великолепна, а вот о «Всаднице» у него язык не поворачивался сказать подобного, да только дело было далеко не в технике исполнения. Напротив, у Се Ляня доставало опыта в любимой сфере искусств для того, чтобы видеть и смело заявлять: «кисть художника, видно, скользила по полотну, при написании оного, плавно, без каких-либо зажимок, без малейшего напряжения; умело, с пониманием большого художника, он распределял свет, зная и понимая, где и как лучше ослабить или усилить его. Этот портрет действительно открывает его для людей со стороны одарённого, по-настоящему талантливого живописца с уникальной, отработанной до мелочей техникой.» На том Се Лянь оканчивал расхваливать художника и переходил к весомым, на его взгляд, недостаткам произведения: «однако, спешу заметить, девица на картине до боли неживая, словно фарфоровая кукла, да того мало! Девушка умудряется восседать на буйном, разгорячённом вороном коне, что фыркает и ржёт, мечась на одном месте, со столь невозмутимым лицом в крайне неестественной позиции! Мне, благо, довелось ездить верхом и не раз, так что спешно заявляю: дело это нелёгкое; картина лишена реалистичности.» Подобные слова юноши звучали весьма потешно для Цзюнь У, да куда там, порой он заходился в смехе, что до слёз! «Об отсутствии реалистичности в картине говорит юноша, влюблённый в творчество Пикассо! Смех да только!» — Молвил тогда аристократ, совсем не ведая о том, что на душе у милого творилось. Цзюнь У было весело, а вот у Се Ляня на глазах горькие слёзы наворачивались, которые он мастерски скрывал от окружающих. Молодая наездница Карла Павловича Брюллова – композиционный центр картины, – она не более чем статичный силуэт, безусловно, грациозный, статный, идеальный, но бездушный. То странно, ибо сама картина была живой, оно чувствовалось, оно виделось в буйном скакуне, в маленькой девочке неподалёку, в собаках на придомовой территории, но не во всаднице. Да вот незадача, подобно фарфоровой красе, на светских вечерах, как убогая сухая оболочка, Сяньлэ сам был лишён души; лишь близились те к концу, садился он за милое сердцу дело – живопись, и, словно полотно в руках маэстро, полнился красками и жизнью вновь, а после снова иссыхал, ибо наново натягивали на него жёсткий корсет, вырывая тонкий волос с корнем из головы, делали пижонскую укладку и подводили под руку Цзюнь У, эстетики ради. Конечно, он знал, что его жениху сильно нравилась эта картина, а причина того для него была ясна как день: за место милой девушки, в глазах мужчины на буйном жеребце восседал сам Сяньлэ, подобно ангелу, спустившемуся из-под руки Божьей. «Кошмар! Да лучше бы ты, милый мой, был развратником и представлял меня обнажённого на своём жарком ложе, в следах собственных деяний, нежели этот светский маразм!» — Думалось юному в моменты искреннего недовольства сложившейся ситуацией. Благо спокойствие для него весьма быстро находилось во всё тех же привычных, да бурных беседах с будущим мужем об искусстве. Пора же поговорить о музыке! С ранних лет своей жизни, Сяньлэ получал хорошее образование; в программу его обучения входили такие предметы как: арифметика, чтение, чистописание, изучение английского и французского языков, езда верхом, а также музыка. От того нисколько не была удивительна та данность, что юноша, при всей своей любви к изобразительному искусству, хорошо разбирался и в музыкальном творчестве. Увы, какими бы виртуозами и вундеркиндами не были Людвиг ван Бетховен, Вольфагнг Амадей Моцарт, Фредерик Шопен и им подобные, их гениальные произведения из-под рук Сяньлэ всё ж выходили не такими чарующими, как задумывались собственными отцами. Сыну бывалых аристократов не доставало нежности, размеренности и усидчивости. Его преподаватель по сольфеджио, специальности и музыкальной литературе – мужчина, звавшийся Мэй Няньцином, – не раз отмечал, что юноша вечно куда-то торопиться, загоняет пальцы, а вместе с тем стучит по клавишам рояля, точно гвозди забивает. Иначе говоря, основы игры на музыкальном инструменте были изучены Се Лянем досконально, а вот техника исполнения его страдала разительно. На том-то зиждилось главное различие меж игрой юноши и исполнением настоящего таланта в лице Цзюнь У. Неведомым Се Ляню образом, мужчине удавалось «извлекать» из инструмента бесспорно пленяющие ум-разум звуки, что слышались не столько ушами, сколько тончайшими струнами души человеческой да сердцем мягким. И думалось Сяньлэ, мол, дело было в композиторах, чьи произведения исполнялись женихом его, да вот так незадача, решись он самолично раз иной сыграть какую-нибудь прелюдию соль минор Сергея Васильевича Рахманинова – виртуоза, коего Цзюнь У боготворил, благоговея от оного таланта композиторского дела, – как мигом усваивал: дело далеко не в композиторе. Однако, засим юноша не останавливался, напротив, продолжал безуспешные попытки по попаданию миниатюрной ладошкой на далёкие друг от друга клавиши инструмента. Случилось, что в один чудный день, Цзюнь У услышал стенания возлюбленного над измученным роялем, в попытках повторить исполнение судьбой предназначенного, да тщетно. Тот день запомнился мужчине, как один из лучших мигов с милым за одним инструментом, – за одним делом. Учить, направлять, сдерживать и раскрывать Сяньлэ под Рахманинова для Цзюнь У было блаженно. Размашистая рука аристократа, способная охватить одиннадцать клавишей, мягко опускаясь на юношескую пясть, с трудом дотягивавшуюся от ноты до до ми следующей октавы, контролировала своевременное отстранение от поверхности инструмента и её изящное возвращение на следующих аккордах, с верной громкостью и твёрдостью нажатия. Увы, сколько бы Цзюнь У, вдобавок к тому, не сокращал аккорды, вычёркивая верхние тона, дабы Сяньлэ было удобнее их брать и сколько бы не объяснял, что не стоит «выколачивать» каждую ноту, а лучше более сосредоточиться на объединение всех звуков в одну мелодию, омега всё равно продолжал нещадно колотить пальцами по инструменту, веря, что резкий громкий звук – его предел. Бизнесмен, не обделённый талантом к обличению в людях способностей, знал: этот юноша – алмаз не огранённый. Он обязательно ещё удивит мир, а пока второй концерт Рахманинова исполнит Цзюнь У. Теснясь на одной банкетке, Сяньлэ ещё ближе придвинулся к краю, дабы Цзюнь У было удобнее разместиться и начать играть одно из недавно вышедших, но уже сильно полюбившихся музыкальных сочинений Сергея Васильевича – прелюдию соль мажор соч.32 №5. Клавиша за клавишей нежно нажимались длинными пальцами светлой аристократической руки, а за ними следовал мягкий, бархатный, полный звучных гармоний и размашистых арпеджио звук вступительной темы. Начиная мелодию с пиано, продолжая пианиссимо и заканчивая пиано-пианиссимо, Цзюнь У шёл на репризу и сызнова играл начало чувственно, шелковисто. Сяньлэ слышал чувства мужчины в голосе инструмента, но как бы ни старался, как бы ни хотел, ответить взаимностью он не мог, ровно как без изъянов сыграть «Лунную сонату» Бетховена. «Сыграй мне лучше снова ”Лебединое озеро”», — однажды упросил Се Лянь, зная, что отказа от жениха ни в жизнь не получит. Как-то раз, Цзюнь У поведал Сяньлэ о своей поездке в Россию в октябре 98-ого года. Прознав об открытии Общедоступного художественного театра им. Чехова в Москве, ещё двадцатичетырёхлетний юнец не смел проигнорировать сие событие и любопытства собственного ради, решился на поездку. Открытие терзавших душу тайн искусства было главной целью его тогдашней жизни. Как результат, визит в Российскую Империю повторился уже в декабре того же года. Премьера пьесы, поставленной по сюжету одного из любимейших литературных произведений «Чайки», интриговала не менее открытия полюбившегося новоиспечённому предпринимателю театра. Да так уж вышло, новые открытия порождают новые знакомства, а новые знакомства – новые открытия. Так и попал Цзюнь У на свой первый балет в Большом театре. Нежная, томительная, интригующая увертюра влекла, пока где-то под сердцем закрадывалось щекочущее изнутри чувство ожидания чего-то грандиозного, развеявшееся почти мгновенно, когда начался первый акт. Танец королевских приближённых и подданных во главе с принцем, – совсем не то, чего так ждал Цзюнь У. Он, было, уже убедил себя в том, что русский балет – не его это всё, как волна мурашек от голеней до самой макушки прошлась по нему несколькими волнами, а нарастающее чувство томительного ожидания прекрасного вырвалось из глубин души его, вжимая того в резное, обшитое красным бархатом кресло. Сердце трепетало, а ладони увлажнились – столь прекрасна была тема белого лебедя! С музыкой преобразились и действия выступающих: за место юношей в ярких бархатных колетах и девушек в блестящих, украшенных стразами шопенках, на театральных подмостках ныне красовалась «стая белых лебедей». Талант, дарованный самой природой, совмещённый с годами тяжёлой, неумолимой, болезненной работы над собой, созерцался в бесподобных, казалось, невыполнимых для человека движениях, таких плавных, воздушных; танцовщицы, словно ничего не весили – столь лёгким и непринуждённым было их исполнение. Что говорить уже о сильных ногах, изящных руках и длинных шеях – вершина образа дивных лебедей! Оставшаяся пара часов, прошла для Цзюнь У будто в сладостной неге, полной влечения к светлому, неземному, истинно патетическому искусству – балету! Забавно, ибо не сильно его жизнь переменилась после того вечера, однако важно, что впоследствии и ни дня не прошло, чтобы мужчина вновь не прогнал по кругу в своей светлой голове мысли о том, стоит ли вновь наведаться в страну потрясений ещё раз, взглянуть на всю пышность и величие сия государства! Только теперь, сделать это не в одиночку, как в прошлый раз, когда он решил глянуть балет «Щелкунчик», попутно отпраздновав очередной Новый год в одиночку, но за любимым хобби, отнюдь, с человеком милым сердцу – Сяньлэ. Верно, не было желания у Цзюнь У искреннее, чем открыть для возлюбленного этот удивительный, неподдельно волшебный мир русского балета! От того, сердце его снова ликовало, когда Се Лянь попросил жениха в очередной раз сыграть ту самую тему лебедя, которая и по сей день была способна прогнать целый табун мурашек по телу мужчины. Восхищение его этой композицией было столь велико, что выходило за грани его чувств, его тела: Сяньлэ, сидящий рядом на банкетке, мог отчётливо наблюдать, как тёмные волосы на предплечьях аристократа в один миг встали дыбом, кода тот, приготовился сыграть первое арпеджио. У Се Ляня в голове не укладывалось, как такие огромные руки весьма крепкого альфы, были способны столь нежно брать каждую ноту. Подумать только, ему, омеге, как некому олицетворению таких понятий как «мягкий», «ласковый», «чувствительный» и прочих подобных эпитетов, не было дано сыграть что-либо так плавно, так мелодично, так чисто, так грациозно, как то делал Цзюнь У, в игре которого неизменно слышались и творческий опыт, и эмоциональная глубина! Сяньлэ был безмерно благодарен судьбе за то, что та не поскупилась и привела в его жизнь такого ответственного, порядочного, понимающего и крайне талантливого человека как Цзюнь У, оттого-то Се Ляня всё сильнее брала досада, что ответной любви спустя прошедший год у этого достойного человека так и не случилось. Бесспорно, Сяньлэ считал Цзюнь У очень хорошим другом или собеседником, только не будущим супругом. Вероятно, дело обстояло в большой разнице в возрасте, как ни крути, их разделяли 20 лет жизни. Но даже несмотря на то, с ним молодой человек продолжал чувствовать себя многим лучше, нежели с собственной роднёй, о которой и вовсе, бывало, что, совсем забывал, забалтываясь с Цзюнь У об очередном писателе. Сяньлэ знал: случись что, он всегда сможет поговорить с Цзюнь У, тот выслушает его, а после даже посоветует что-то дельное, ибо опыта у того будет поболее, чем у Се Ляня. Как результат того, он не особо печалился от осознания, что станет мужем этого человека; его душу терзала мысль о неминуемой гибели их обоих в светской суете. И пускай Се Лянь осознавал всю неизбежность становления частью чванного общества, всё равно не оставлял надежд изменить что-то не только в своей жизни, но и в жизни Цзюнь У. По этой причине, в сию минуту он развешивал работы любимых художников по всей каюте первого класса, больше походившей на полноценную квартиру, пытаясь хотя бы слегка облегчить обстановку. — О нет, снова эти картины! — Сказал Цзюнь У, когда увидел в главной комнате, служившей небольшой, но роскошной гостиной, кучу картин. Некоторые уже висели на стенах, какие-то всё ещё оставались лежать на диване, а Се Лянь всё ходил и ходил из угла в угол, подбирая для той или иной картины подходящее место. — Да, нужно слегка «оживить» эту комнату, — сказал Сяньлэ, глядя на работу Пабло Пикассо «Портрет Амбруаза Воллара». — Му Цин, подай, пожалуйста... — Не успел он договорить, как парень потянул ему любимую работу – «Звезда». — Нет-нет, там было множество лиц, — произнёс юноша, аккуратно поставив картину Пикассо на диван. — И что такого ты в них только нашёл? — не понимал Цзюнь У. — Я, кажется, тебе уже говорил, что они весьма жуткие. — У нас с тобой совершенно разные взгляды на искусство, — Сяньлэ всё был увлечён, рассматривая работу, которую ему подал Му Цин. — Они восхитительные. Глядя на них, ты словно попадаешь в сказку. Одна правда и никакой логики. — А как зовут художника? — Поинтересовался Му Цин. — Пикассо, — сказал Цзюнь У, допивая своё шампанское. — Эти лица я узнаю где угодно, — по рукам мужчины пробежала лёгкая дрожь, а Се Лянь, видя реакцию жениха тихо хихикнул. — Хорошо, раз ты так сильно любишь этого художника, повешу-ка несколько его работ в твоей спальне, — усмехнулся Се Лянь, а после быстро пошёл в комнату Цзюнь У. — Сяньлэ, не вздумай! — Цзюнь У и Му Цин последовали за Се Лянем. Юноша зашёл в спальную комнату жениха и начал рассматривать углы и стены, в которых можно было бы повесить эту картину. Он совершенно не обращал внимание на убранство и интерьер, то ли дело Му Цин, который прежде даже у Господина и Госпожи Се не видел подобной обстановки в поместье. «Титаник» действительно заслуживал описания, как не только самый большой, но и самый роскошный лайнер из когда-либо существовавших. — Ого, здесь всё такое новое! — Воодушевлённо вздыхая, восхитился Му Цин. — Словно было сделано специально для нас. Подумать только, сегодня я буду первым, кто ляжет в ту кровать. — И всё-таки, я буду первым, когда лягу в ту кровать, — промолвил Цзюнь У, после чего сделал незамысловатый кивок головой, показывая Му Цину, что тот свободен. Парень, заметив жест Цзюнь У, поспешил удалиться, оставляя молодых наедине. — Первым и единственным, — до ушей омеги донёсся звук защёлкивающегося замка на двери. Цзюнь У всегда был обходителен и крайне осторожен со своим омегой, за что непременно получил глубокое уважение Се Ляня и его ярую ненависть к нему. Иначе говоря, мужчина попросту боялся с лишнего надавить на юношу, от того никогда не приневоливал его к чему-то, чего тот не желал, а чтобы точно не возникло неожиданных неловких ситуаций, бывало, что Цзюнь У потом ещё десяток раз спрашивал Се Ляня, с целью убедиться, что того всё устраивает. Подобное так часто происходило, что со временем такая чрезмерная дотошность жениха при желании случайно не навредить, стала бесить Сяньлэ: ему порядком надоедало иногда без конца повторять, что его всё устраивает, что он не передумает. Случилось как-то раз, что он так долго убеждал Цзюнь У в полноте своей уверенности сходить в вечерний ресторан, по приглашению аристократа, что, в конечном счёте, просто раздумывал или решал, что сказать «нет» будет проще, чем пытаться дальше убедить партнёра в обратном. В любом случае, так происходило, к сожалению, не раз и не два, и даже когда речь зашла об их физической близости, Сяньлэ очень боялся, что эта черта его жениха испортит их первый секс. Благо, тогда верх взяли желание обоих и инстинкты, отчего ночь для обоих прошла восхитительно! Что-что, а ублажать любовников в постели мужчина умел, Сяньлэ в том самолично убедился, от чего, не стыдясь более собственных непристойных мыслей, желал повторения. Медленным шагом Цзюнь приблизился к юноше сзади. Его горячие ладони с лёгким нажимом легли на изящные плечи Сяньлэ; большие сильные пальцы альфы тотчас надавили на трапециевидные мышцы юноши, заставляя того слегка содрогнуться от весьма острых, болезненных, но крайне приятных ощущений. Чуть более недели тому назад, Цзюнь У сделал официальное предложение руки и сердца Се Ляню, на которое сразу получил положительный ответ; иного быть и не могло под пристальным-то взглядом родителей. С того момента Сяньлэ совсем забыл о том, что с этим человеком, он несколькими днями ранее наслаждался искусством настоящих гениев и получал удовольствие от жизни. В какой-то момент он серьёзно стал задумываться над тем, что всё не так уж и плохо, но та помолвка смогла вновь выбить из него какие-либо хорошие воспоминания и чувства, напоминая ему, что он попал в ловушку, из которой сбежать не представляется возможным, от чего он зажимался морально и физически с каждым днём всё более и более. Ныне же, теплые руки суженного разминали его спину, вынуждая расслабиться, успокоиться, забыть о всех несчастьях жизни в роскоши и достатке. Сяньлэ не смел тому противиться, отчего с томным вздохом мигом прильнул к Цзюнь У, откидывая голову на его широкое плечо. Альфа, в свою очередь, нежными поглаживаниями, отошёл от околошейных мышц и уже горячо растирал юношеские плечи, постепенно переходя на стройную, стянутую тугим мужским корсетом талию омеги. Ещё немного плавных, но сильных массажных движений крепких мужских рук, и напряжение тела словно кануло в Лету. В томительном блаженстве, Сяньлэ обмяк в заботливых объятьях Цзюнь У, напрочь забывая о том, что минутой ранее держал в руках картину «Авиньонские девицы», от чего та с глухим стуком упала на узорчатый ковёр оливково-шафранового цвета, чудом никак не пострадав ни рамкой, ни холстом. Самообладание – важное качество для любого желающего стать частью высшего света, – ныне терялось в потоке неумолимого желания быть теснее друг к другу. Будущие супруги только ступили за порог каюты, а их собственные дивные запахи уже витали всюду, давая о себе знать. Увы, того было мало обоим, от чего Цзюнь У, за неимением более сил сдерживаться хотя бы минуту, прижался к изгибу тонкой шеи Се Ляня, вдыхая ставший родным, за прошедшие совместно проведённые полтора года, запах ванили и табака, смакуя каждую ноту прелестного аромата. Горячее дыхание обжигало и щекотало чувствительную, фарфоровую кожу юноши, вынуждая того млеть и изнывать от удовольствия, что лёгкими импульсами отзывалось в его теле. Сяньлэ откинулся сильнее, полностью вверяя себя в руки жениха, не прекращая с тем и громко, прерывисто, блаженно вздыхать от происходящего. — Сяньлэ… — Опаляющий шёпот эхом донёсся до юноши. — Не увлекайся. — Почему? — Игриво поинтересовался омега. — Скоро обед, нам надо к нему подготовиться. — Прямо объяснил мужчина, при том совсем не думая выпускать юношу из крепкой хватки. — Верно, — вздохнул Се Лянь, собираясь с мыслями и быстро приходя в норму, — кхм, тогда, мне лучше пойти переодеваться, — за сим, неловко прокашлявшись, юноша поспешил было высвободиться из объятий, но ему того позволено не было. — Стой. — Серьезно отчеканил Цзюнь У, точно вспомнил что-то. — Что-то не так? — Да. Когда я в последний раз ставил на тебе метку? — Спокойно уточнил мужчина, бросая взгляд в потолок, словно желанный ответ находился там. — Х-м-м, кажется, недели три или четыре назад, — задумчиво предположил Сяньлэ, понимая к чему клонился сей разговор. Метка – своего рода печать, связывающая людей, как физически, так и на духовном уровне, принуждающая к верности и подчинению слабого сильному, она закрепляла права одного человека на другого. Так было прежде, когда мужчины омеги, на уровне со всеми женщинами, признавались не более, чем данностью для продолжения рода человеческого. На счастье нынешних поколений, подобные устои миновали свет несколько десятков лет тому назад. В настоящие дни, границы меж полами были едва зримы: ныне мужчина был только мужчиной, а женщина – только женщиной. Иначе говоря, само общество претерпело кардинальные изменения и люди стали цениться, в первую очередь, по качествам человеческим да образованности. Не желавшим же прислушиваться к разуму собственному, выход в люди был заказан. И всё же, как бы сильно народ не артачился, за природой всегда оставался последний голос, оттого-то продолжали встречаться случаи, когда не воспользоваться складывающимися обстоятельствами, к примеру, ели же альфа сойдётся с омегой, – страшный грех. Так альфы продолжили метить омег, однако теперь лишь для того, чтобы обозначить, что сея персона находится в отношениях и в излишних знаках внимания со стороны вовсе не нуждается, а другие, к слову, даже и думать не смели о подобных действиях, ибо в высшем свете эдакое поведение считалось моветоном. В добавок ко всему прочему, с меткой безопасность могли нынче почувствовать оба человека, от чего на сей счёт никто сомнений особо не питал. — Думаю, надо бы её обновить… — Протяжно заявил мужчина, отодвигая ткань выглаженного воротничка белоснежной хлопковой рубашки около места, где прежде красовалась старая отметина. — Только будь осторожен, — тихо предупредил Сяньлэ, пред тем как склонить голову вбок, обнажая молочную кожу собственной шеи. — Непременно, мой дорогой Сяньлэ. — С этими словами, тонкие губы альфы плавно накрыли уже давно не девственную, но всё такую же нежную и сладкую кожу юноши, мягким, любовным поцелуем, что мигом оборвался в момент, когда белые острые клыки впились в омежью шею. Мелкая сладостная дрожь предательски пробрала Сяньлэ до самых костей; он верил, что подобного впредь не случится, ибо Цзюнь У не впервой было метить его, и всё же теперь оставаться на ногах было в разы труднее. Однако, к счастью, с сей задачей, не без помощи возлюбленного, юноша всё ещё справлялся. Крохотная бусина светло-алой крови с лёгкой щекоткой покатилась по прогнувшейся дугой спине Се Ляня, всё быстрее убегая да прячась под рубашкой, где в районе левой лопатки в один миг впиталась в ткань только купленных белоснежных одежд. Тихий глубокий вздох вырвался из горла омеги, когда тот ясно ощутил острые зубы, глубже входящие в чувствительную кожу, словно они хотели добраться до самих костей. Ощущалось то весьма неприятно, от чего сын аристократов не постеснялся пискнуть, показывая партнёру, что уже достаточно. И то ведь правда: вкус сладкой ванили и терпкого табака, всё исходивший от омеги, смешался с крепким, объемным запахом благородного вина и неповторимым, богатым ароматом различных пряностей, вроде гвоздики или палочки свежей корицы, от чего ныне комната стала полниться и благоухать пышным букетом различных сладостей и изысков. Родной запах Сяньлэ был окутан и почти заглушён веяниями судьбой предначертанного, наново объявляя всем людям и всему миру, что этот молодой омега принадлежит только Цзюнь У, а он – только ему. Ещё пара мгновений спустя и мужчина, не проронив и слова, отстранился, попутно стирая с губ простым, серым, карманным платком юношескую кровь. — В этот раз ты прямо постарался, — усмехнулся Се Лянь, немного поведя плечом из стороны в сторону. На сие замечание Цзюнь У, прикрыв глаза, лишь глухо кашлянул в платок, заставляя Сяньлэ опомниться. — Прошу прощения, — поникшие пробубнил юноша, прикрывая укус ладонью: подобного рода высказывания в здешней обстановке были весьма неуместны, но Се Лянь о том не удосужился подумать, от чего и последовал такой вот исход: Цзюнь У был в замешательстве, а Сяньлэ слега вогнался в краску, сверля, при том глазами, прикрытый чудным ковром пол. — «Достойное поведение, веди себя с достоинством», — страшным звоном проносилось в голове сына благородных людей. — Пустое, — невозмутимо вымолвил аристократ. Истинно, что бы не вытворил Сяньлэ, а Цзюнь У безмерно любил и обожал этого мальчишку, как результат того, он всегда был готов простить ему любую оплошность иль неаккуратность в делах иных да в словах неудачных. И не приведи господь, кому в голову взбредало неугодно высказаться о Сяньлэ али вред причинить какой, Цзюнь У тогда за спиной свей широкой прятал несчастного да на обидчика сего градом гнева собственного сыпал. На том мужчина мог и не остановиться, от чего впоследствии провинившийся ещё долгие времена имел возможность помнить день, когда ему не повезло столкнуться с Се Лянем-Сяньлэ. Так шли дни, летели месяца и, к великому счастью, подобных инцидентов становилось действительно всё меньше и меньше, ибо Цзюнь У великолепно справлялся со своими ролями оберега и опоры семьи. В добавок ко всему прочему, в отличии от ещё совсем зелёного Сяньлэ, он человеком был уже весьма зрелым, от того и в обществе, бесспорно, являл себя, как сдержанного джентльмена, у коего изъянов, словно отроду на бывало. И таким он всегда оставался со всеми, а с Се Лянем – прежде всего, поскольку и пугать его не хотелось, и в глазах милого падать желания совершенно не было. Репутация, по мнению Цзюнь У, – вещь до боли интересная – создаётся годами, рушится в один миг, а какое значение она имеет, в частности в великосветском обществе, объяснить крайне трудно, посему лучше ограничить себя в чём-то, но сохранить лицо. — Тебе надо привести себя в порядок, — мягкая улыбка украсила благородный лик мужчины, когда тот приблизился к возлюбленному, чтобы слегка поправить на нём рубашку; действие сие бессмысленное, но крайне заботливое. — Верно, — немного поникнув согласился Се Лянь. Костяшки указательного и среднего пальцев приблизились к румяной щёчке омеги – от Цзюнь У не укралась лёгкая тоска милого, от чего тот решил, что самая малость подобных нежностей приведёт того в чувства. И альфа не прогадал, ибо Сяньлэ, только ощутил эту ласку, как тут же одарил жениха доброй, светлой улыбкой. За сим, юноша, не сказав более и слова, поднял, казалось бы, забытую картину «Авиньонские девицы» с пола и направился к выходу из комнаты будущего супруга. Сяньлэ оставил того наедине с самим собой, напрочь забыв сказать, что-то напоследок. Он снова совершил оплошность. Быть частью светского общества – непомерно тяжело. В его личной почивальне, юношу во всю уже ждал верный друг и слуга в одном лице, с подготовленным костюмом для проведения обеда. Одежды, подобранные Му Цином, представляли из себя хлопковую рубашку фисташкового цвета с закатанными до локтей манжетами, поверх рубашки шёл белый мужской корсет, украшенный золотой вышивкой да атласной серебряной нитью в шнуровке, которая начиналась от шейных позвонков и доходила чуть ли не до самого копчика. В образ также входили белые накрахмаленные брюки в купе с кожаным ремнём и золотой пряжкой на нём, до блеска начищенные белые прогулочные туфли и, как завершающая часть лёгкого образа, не сильно яркий жёлтый галстук. Переодевшись и приведя в порядок волосы, юный господин Се Лянь-Сяньлэ отблагодарил Му Цина за оказанную помощь и удалился, оставляя того разбираться с его старой одеждой. — Прелестно выглядишь, Сяньлэ, — сделал комплимент Цзюнь У, как увидел милого в гостиной, что почти закончил развешивать картины по стенам да расставлять их по углам. — Взаимно, — с пока естественной улыбкой ответил Се Лянь, после чего оставил картину Клода Моне «Водяные лилии» на диване и подошёл к Цзюнь У, сразу, по привычке, беря его под руку, — нам пора, родители и остальные, наверное, уже места себе не находят, не будем же заставлять их более ждать, а то, небось, надумают себе ещё чего дурного. — Раздался тихий смешок, после которого Се Лянь в очередной раз пожалел, что позволил судьбе так распорядиться им. — Верно сказано, — одобрительно кивнул мужчина, совсем не ведая о том, что его избранного от сего спектакля постепенно начинало мутить, но он держался и терпел, для отца и матушки, для заботливого жениха, но не для себя.

IV

— Это одно из самых крупнейших средств передвижения, которое было создано руками человека, — промолвил один из мужчин сидевший во главе стола, — и спроектировал его господин Ши Уду – величайший судостроитель наших времён! — Ну может, я и создал проект, однако, спешу заметить, что идея принадлежала Вам, мистер Исмей, — так называемый Ши Уду обратился к мужчине, рассказывавшему прибывшим гостям о судне, на котором они сейчас плыли. — Видите ли, мой коллега хотел создать пароход гигантский и столь роскошно обустроенный, чтобы ни один другой не смог с ним сравниться и вот! — Он легонько похлопал по столу ладонью, — воплощение его идей. Все люди, сидевшие за столом, сдержанно восторгались рассказом двух предпринимателей о своём детище, так, словно они действительно интересовались темами вроде этой. Отнюдь, подобное сим богатеям было крайне безразлично, но даже несмотря на это, гости продолжали задавать заумные вопросы, якобы ответ на них – самое желанное в их жизни, а всё приличия ради. Се Ляню же, как ни взгляни, всё в этом было чуждо: нудные разговоры о судостроении и бессмысленная болтовня о технике, в работе которой он совершенно ничего не смыслил, демонстративное любопытство одних напыщенных аристократов и пустое бахвальство других, но что важнее прочего, ему, как раз, «посчастливилось» быть одним из тех самых слушателей сего рассказа о великом судне, а посему ему полагалось также исполнять роль пытливого юноши, которому до всего есть дело. Увы, до того он опускаться не желал и, как результат, молча сидел, не смея подать и малейшего звука, словно не хотел выдавать своё присутствие здесь. Время шло, Сяньлэ всё более брали тоска и раздражение; ему труднее и труднее давалось слушать дифирамбы заносчивых, высокомерных гостей, что не менее других строили из себя, верно, богом одарённых особ, а он всё продолжал вести себя как полагалось воспитанному юноше. К сожалению, его неусидчивость стала являть себя уже через десять минут бессмысленного жжения матового оконного стекла взглядом. Руки, что до сих пор покоились на бёдрах, теперь слегка сминали ткань белых брюк, в частности больше всего интереса вызвала выглаженная стрелка на правой штанине. Сплющивать ткань меж пальцев, складывая её сильнее, а потом разгораживать проводя по ней подушечкой указательного пальца и снова сжимать на ней пальцы – вот его развлечение ещё на ближайшую пару часов. Вместе с унынием и негодованием на Се Ляня также стало накатывать некое чувство сонливости, о чём свидетельствовал первый поступающий зевок, сдержать который удалось, но не без изменений в лице. Рассеянность его росла в геометрической прогрессии до тех пор, пока в кармане собственных брюк он не нащупал нечто маленькое и продолговатое. То были сигареты, видно, благополучно подкинутые Му Цином, дабы его дражайший друг не скучал на обеде. — «Хах, Спасибо Му Цин, выручил», — пробудившись, подумал про себя Се Лянь, довольно вытягивая из кармана папиросу. Вынув сигару из кармана, Сяньлэ тут же сунул её в аккуратный янтарный мундштук соответствующего цвета и поджёг её конец, после чего дунул на спичку, туша маленький огонек и тут же прислонил кончик интересного приспособления к губам, насыщая свои лёгкие ядовитым, но при том бодрящим никотином. Ныне от скуки и тоски, скопившихся в нём за час нахождения в кругу светских бесед, и след простыл. Жаль, что, на его же несчастье, родители всё это время были рядом. Госпожа Се, заметив как ведёт себя её сын в присутствии других, наклонилась к юноше и тихо прошептала: — Я этого не одобряю, А-Лянь. Сяньлэ отвечать матери ничего не стал, только одарил её взглядом полным спеси и высокомерия. Интересно, что даже если бы он и хотел ей что-то ответить, попросту не смог бы этого сделать, ибо его лёгкие и рот были наполнены табачным дымом. Как следствие того, недолго думая, молодой человек решил выдохнуть сей сигаретный смог прямо в лицо женщине, от чего та, сдерживаясь, чтобы не скорчить гримасу отвращения на глазах у всех, лишь спокойно отодвинулась от сына, сглатывая ком горечи в горле и сдерживая слёзы, что уже начали поблёскивать на её слизистых. — Он знает, — Цзюнь У, заметив поведение своего жениха, быстро вытащил сигарету из мундштука, пока тот не опомнился, и потушил её о пепельницу, бросая большой окурок в ней же. — Сэр, что прикажете подать? — Неожиданно к мужчине обратился официант. — Принесите говядину средней прожарки под мятным соусом. — А что принести вашему спутнику? — Поинтересовался представитель обслуживающего персонала. — То же, что и мне, — сказал Цзюнь У, явно решив, что подобным жестом «накажет» Се Ляня за столь пренебрежительное обращение с родной матерью, — ты ведь не против, милый? — Подобострастно спросил он у Се Ляня, на что тот ответил очаровательной, но до жуткого натянутой улыбкой. Занятно, пока все сидевшие за столом люди были увлечены разговорами о «Титанике» и совсем не обращали внимания на только случившийся небольшой конфуз, юноша, что был ровесником Се Ляня и таким же омегой, как и он, с интересом наблюдал за отношениями этой парочки. Он смотрел и отмечал про себя то, как молодой господин ведёт себя с родителями и, судя по всему, со своим альфой. Да, такое поведение присущее омеге он видел впервые, но ни сколько его в том не осуждал, напротив, этот юный господин был в восторге, глядя на образ желающего свободы человека, который попутно борется с несправедливым отношением к себе, увы, только выходит пока вяло. Не страшно! Он, Ши Цинсюань, поможет брату по несчастью! За сим решением, без малейшего стеснения омега озвучил своё мнение: — Может, Вы ещё и мясо за него будете резать? — Усмехнулся юноша, за что тут же словил несильный, но ощутимый подзатыльник. — Прошу меня простить, — начал Ши Уду, — мой брат, видимо, совсем не знает, как нужно вести себя в культурном обществе, — мужчина строго посмотрел на младшего. Тот, в свою очередь, сразу же притих. Однако, гордость всё же нашла его, после того как он заметил, что Се Лянь, в знак благодарности за оказанную моральную поддержку таким вот незамысловатым образом, кивнул ему и одарил того уже искренней, самой, что есть, настоящей улыбкой. — «Да, мы точно подружимся», — мысленно решил Ши Цинсюань, после чего, чтобы загладить свою вину перед братом, тоже вступил в бессмысленные разговоры о роскошном судне, все же пытаясь показать некие культурные манеры. — А кто придумал название «Титаник»? — Он перевел взгляд с Се Ляня на брата, а после посмотрел на господина Брюса Исмея, — это были Вы? — Уточнил он у того. — Вообще, да, — без какой-либо скромности ответил директор компании «White Star Line», — я прежде всего думал о размерах, — пояснил он, — большой, значит надёжный, — заявил предприниматель, чем вызывал не малый интерес у Се Ляня, лишь одной этой фразой. Что ж, этот парень в бирюзовой рубашке с белым галстуком-бабочкой действительно неплохо «подколол» Цзюнь У, теперь настала очередь Се Ляня блеснуть знаниями. — Вы слышали о мистере Фрейде, мистер Исмей? — Обратился Сяньлэ к мужчине, — его мысли об озабоченности некоторых мужчин размерами показались бы вам очень интересными, — как бы невзначай предположил он. Если с шутки Ши Цинсюаня усмехнулся лишь один Се Лянь, то тут уже и Господин Ши Уду со своим младшим братом сидели, ели сдерживая улыбки и смех, и Цзюнь У неловко поперхнулся, да даже Госпожа Се, которая прежде сидела с недовольным выражением лица из-за того, что видела, как её сын курил, теперь тоже сидела с наполовину прикрытым лицом веером из страусовых перьев, пытаясь не показывать свою подрагивающую от неслышимого смеха улыбку. Только один Господин Се продолжал сидеть с каменным лицом, а когда услышал, что слетело с уст его сына, со всей строгостью, которая была ему только присуща, посмотрел на своего отпрыска. — Да что это с тобой сегодня? — Грозным шепотом спросил мужчина у сына. — Прошу простить меня, — не сдерживаясь более и секунды, промолвил Се Лянь, после чего встал из-за стола и пошел на улицу, подышать свежим воздухом. — Не простой характер, — подметил Ши Цинсюань, когда Се Лянь покинул ресторан, — справитесь, господин Цзюнь У? — Спросил юноша у бизнесмена, сохраняя на лице добрую, естественную для него улыбку. — По крайней мере, теперь я буду следить за тем, что он читает, юный господин Ши, — Цзюнь У был, мягко говоря, изумлён поведением Сяньлэ, но комментировать его никак не спешил, чего нельзя было сказать об отце юноши. — Приношу свои извинения, этот паршивец, судя по всему, совсем забыл, где он находится, — ответил мужчина на полный недоумения взгляд сэра Исмея, который моментом ранее проводил юного Се Ляня-Сяньлэ чуть привстав из-за стола. Что касалось самого Се Ляня, он не то, что хотел забыть где находиться, была бы на то воля его, он и вовсе не появлялся бы там, но разве он мог что-либо решать в сложившейся ситуации? Сказать своим родителям и будущему супруг «нет»? Исключено! Родители не поймут, скажут из ума выжил или в конец совесть потерял, а после поставят перед фактом, что иному не бывать, на том и окончится их короткий разговор. Что же Цзюнь У? Он-то может и выслушает, и даже есть шанс, что поймет, но дать совет, как быть в конкретной ситуации, вряд ли будет способен. — Как же быть? — Прошептал омега, когда вышел на воздух. Морская свежесть и шум воды за бортом окутали его, унося все неприятные думы прочь.

V

Ох уж эти извечные проблемы и беды богатых людей. Совсем другое дело – Хуа Чэн, который, из собственных принципов, никогда не акцентировал внимания на чём-то, что не внушало дальнейшего душевного спокойствия, и жил так, как у него это выходило. Ему казалось, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить бесценное время на проблемы вроде тех, что были у среднестатистического дворянина. Он предпочитал насаждаться этой жизнью и её дарами, делая то, что пожелает его душа, в первую очередь, нисколько не думая о том, что же будет дальше и сколько времени пройдёт до следующих пор. Иначе говоря, чужда ему была светская морока, именно поэтому он уже более часа провёл на палубе «Титаника», рисуя простых людей, что разобравшись со своим багажом и каютами, также поднялись на палубу погулять под лучами во всю светившего солнца. Что касалось его верного друга, Хэ Сюаня, то тот, ещё немного побыв с товарищем, оставил его наедине со своим увлечением. День у того явно вышел насыщенным, отнюдь не менее, чем у Хуа Чэна, однако по природе своей, Хэ Сюань всегда был менее активным и более спокойным человеком, даже несмотря на то, что он, как и его друг, был альфой. Как следствие того, усталость настигла Хэ Сюаня много раньше. Ещё немного посидев с товарищем рядом, на палубе, и посмотрев на то, как тот рисует, он, откровенно говоря, заскучал, о чем стали свидетельствовать его томные, глубокие и даже немного заразительные зевки. В конечном счёте, Хэ Сюань сдался и решил не терзать себя более. Сообщив Хуа Чэну о своем желании вернуться в каюту, Хэ Сюань со спокойной душой, направился туда, чтобы как можно скорее погрузиться в глубокий желанный сон, коего доселе ему не хватало. Однако, стоило заметить, что долго Хуа Чэн один не оставался. Вскоре после того, как его покинул Хэ Сюань, к нему присоединились новые знакомые и по совместительству соседи по каюте, – Инь Юй и Цюань Ичжэнь. — Хороший корабль, да? — Спросил Цюань Ичжэнь то ли у Инь Юя, то ли у Хуа Чэна, осматриваясь и разглядывая всё, что его ныне окружало. — Да, это ирландский лайнер, — пояснил Инь Юй. — А разве не английский? — Уточнил друг. — Нет, над ним трудилось 15 тысяч ирландцев, он крепок и надежен как скала, — сказал Инь Юй, после чего перевёл взгляд на Хуа Чэна, который был занят не тем, что слушал разговоры парней, а рисовал, впрочем, их слова мимо ушей он не пропускал, от чего влиться в дальнейшую беседу ему не составило никакого труда, — ты хорошо рисуешь, твои работы кто-то покупает? — По итогу поинтересовался Инь Юй, отвлекая молодого человека от своего дела. — Ну, как тебе сказать, это... — Окутанный лучами яркого солнца, подобно истинному посланнику Небес, явился пред Хуа Чэном образ, доселе коего тому видать ещё не доводилось. Се Лянь облокотился о поручи и, глядя на простой люд, что был там внизу, что был отделён преградами палуб первого и второго классов, задумался о том, сколь счастлив может быть человек, даже за гранью бедности. Как хорошо, когда у жизни есть смысл, но был ли он у Сяньлэ? Осознать неизбежность грядущего, принять свою судьбу, – непосильная задача для столь юного, вечно отвергающего всё разума, который был уже далеко-далеко за бортом «Титаника». Се Лянь думал, а очи его всё продолжали блуждать по палубе сказочного корабля, словно пытались уловить, хотя бы в виде мимолётного счастья других, толику радости и для себя. Продолжалось это, пока он взглядом не напоролся на пристальный взор одинокого глаза, что во всю глядел на юношу, будто не имея и малейшего желания перевести всё внимание на другого человека или объект. Всё это немного напрягало, так что Сяньлэ сменил фокус на безоблачную небесную даль, однако чувство, что к нему до сих пор прикован чей-то взгляд, его так и не покинуло, от чего юноша, буквально через несколько секунд, вновь решился взглянуть на того, чей взор ощущался, словно непрерывное нежное прикосновение. Что-то манящее и интригующее было в этом всём. Увы, Сяньлэ объяснить причины того не мог. Хуа Чэн смотрел на этот дивный образ, не пытаясь ни разглядеть его в мельчайших деталях, ни запомнить, чтоб до конца дней. Лишь глядя на него он просто получал эдакое эстетическое удовольствие, коего прежде так сильно не испытывал, когда смотрел на людей. Шёлк коротко постриженных каштановых волос, вившихся на океаническом ветру, горящие золотом, большие, скучающие глаза, мягкие, но уточнённые черты лица, худая длинная шея, овитая жёлтым галстуком и изящные костяшки тонких запястий, свисавших с поручней. До чего же красивый молодой человек! Хуа Чэн столь неотрывно глядел на юношу, что даже рука Цюань Ичжэня, проведённая им перед лицом новоиспеченного друга, не отвлекла альфу от прелестной наружности этого парня. Инь Юй же, что прежде разговаривал с Хуа Чэном, вообще изначально не понял реакции товарища, что в один миг застыл и более не говорил и слова, и только после, когда уже сам обернулся и увидел причину такого странного поведения друга, усмехнулся, сразу говоря: — Ха, уже размечтался, — Инь Юй снова посмотрел на господина, стоявшего на палубе первого класса, — скорее ангелы начнут вылетать из задницы, чем такие, как он снизойдут до тебя. Теперь-то с уверенностью можно было сказать, что Хуа Чэн не слушал и не слышал никого. Сейчас в его голове не было ничего важнее, чем благой образ милого юноши, что только внешним видом своим уже давал понять: человек этот с, явно, не простой судьбой. — Тебе не холодно? — Цзюнь У подошёл к Се Ляню и крепко обнял того со спины, делясь своим теплом со слегка продрогшим омегой. — Не сильно, — голос мужчины вывел Се Ляня из глубоких дум и тот, все же смог оторваться от пристального взгляда серого глаза, — пойдём в каюту? — Более уточняя спросил Се Лянь. — Мгм, — мужчина кивнул, — нам ещё нужно подготовиться к вечеру, — сказал Цзюнь У, после чего взял юношу за руку, и они вдвоем покинули палубу. Этот момент Хуа Чэн ещё долго будет вспоминать: до больного красивый юноша покидает палубу в сопровождении другого хорошо сложенного, во всю разодетого мужчины. И разве могло быть иначе? Инь Юй был прав, Хуа Чэн и этот молодой господин родом из слишком разных миров, коим никогда не суждено пересечься. Однако Хуа Чэну почему-то был совершенно безразличен этот факт, и как следствие того, он просто наслаждался этим моментом до последних мгновений, что были ем у отведены для любования примером истинной красоты.

VI

Для Сяньлэ сей вечер был такой же, как и все предыдущие – до омерзительного унылый. Прекрасная, чувственная музыка, вкусные закуски, приготовленные талантливыми поварами, специально приглашёнными на судно, дамы в вечерних, элегантных, на заказ пошитых платьях и мужчины в строгих костюмах. Сяньлэ смотрел на одни и те же глупые, заносчивые лица, что раздражали его сегодня от чего-то многим более, чем обычно, пока гадкая тошнота поступала к горлу сильнее прежнего, а мысли о том, что в скором времени он задохнётся, всё быстрее крутились волчком в голове. Тугой мужской корсет! Ненависть Се Ляня к сей части своего вечернего образа в скорости усиливалась, ровно, как и ко всему тому, что его сейчас окружало. Он глядел на очаровательных молодых девиц и благородных статных дам в роскошных платьях, с такими же, вероятно, ещё более туго затянутыми корсетами, и поражался тому, как же у них только выходит продолжать улыбаться, да наигранно хихикать в ответ на совсем не смешные и вовсе не понятные рассуждения их кавалеров и прочих джентльменов о совершенно неинтересных, на взгляд Се Ляня, вещах вроде политики и бизнеса. Ко всему прочему, масла в огонь подливал и тот факт, что, помимо мужского корсета, сдавливавшего юношеские органы, в помещении, в котором они все сейчас находились было крайне душно. Дух, исходивший от искурившихся надушенных мужчин и вспотевших напудренных девушек, мешался с природными запахами здешних альф и омег и бился в ноздри Се Ляня букетом зловония, вынуждая того задерживать дыхание всё чаще и чаще. Как следствие того, уже в совсем скором времени он и сам не хило так взмок. Ему представлялось, будто он очутился в помойной яме иль более того – он стал её частью да то неспроста. Верно, самой судьбой ему было предначертано стать таковым, ибо выбраться уже не удастся, а попытайся он выкарабкаться, то зароется ещё глубже. Колкий комок смеси обиды и отвращения засел в горле, не давая тому более сделать и вдоха, точно его схватили сотни, нет, тысячи рук и душат, пока он жалко пытается кричать о помощи, но ни одна живая душа и слышать его не желает, ибо им не до того. Разговоры о деньгах, политике, моде – всё более существенно, нежели проблемы одного несчастного светского омеги, быстро приближающегося к жёсткому дну аристократической пропасти. Подобно железной клетке, корсет сковывал, казалось, любые движения, от чего беспокойство, вкупе с паникой от мысли, что дышать становится только труднее, нарастало всё сильнее. А между тем, нездоровая бледность проявилась на лице юноши, от чего теперь его внешний вид не особо внушал доверия уже и Цзюнь У, который всё это время наблюдал за беспокойным поведением жениха, но спрашивать того не спешил, ибо полностью был уверен в том, что этому мальчишке просто более надоело сидеть без дела, вот и ёрзает на стуле с тихими прерывистыми вздохами. — Сяньлэ, как ты себя чувствуешь? Тебе плохо? — Побеспокоился мужчина, накрывая большой горячей ладонью закаменевшую бледную кисть Сяньлэ. — Нет-нет, ничего, всё нормально, просто хочу немного подышать воздухом, — он вытащил кисть из-под руки альфы и вместе со стулом отодвинулся от стола, — извините, — пробубнил Сяньлэ за созданный им лишний шум, однако у того смысла особо-то и не было, ибо на него, кроме Цзюнь У и матери никто толком более и не взглянул. Даже родной отец взглядом сына не удостоил, уж слишком важный разговор развился у того с собеседником. — Ну как скажешь, — недоверчиво, с прищуром, сказал Цзюнь У. Кивнув, Сяньлэ медленно направился в сторону дверей, а его возлюбленный вернулся к разговорам о «важном» со старыми и новыми знакомыми. Как раз, буквально пару часов тому назад, «Титаник» сделал остановку в Шербуре, где на борт поднялось ещё достаточно пассажиров, среди которых была одна крайне интересная персона, что за очень короткое время стала центром внимания и душой светской компании. Это была дама истинно из высшего света, хоть и происхождение имела и не самое светлое, эдакое олицетворение выражения «из грязи в князи». Родители же Сяньлэ называли таких людей нуворишами и не стремились к тесному общению с ними, но нужда в проявлении себя с лучшей стороны была в приоритете, от чего всё же приходилось иногда наступать себе на горло и поддерживать с теми разговор. Интересно, что для человека из низов, та девушка была преисполнена чувства такта и походила на настоящего аристократа поболее иных личностей на этом вечере; кругозор её был велик, речь – чиста, а помыслы – благи, посему поддержать любую беседу или найти общий язык с людьми разных вершин и статусов для неё не составляло и малейшего труда. От того не удивительно будет звучать и факт, что женщина эта войдёт в историю под прозвищем «Непотопляемая госпожа Линвэнь». Каждый день, стабильно в 9 часов утра она пила свой чёрный кофе со сливками вместо молока, попутно прочитывая очередную главу исторического романа, после шла в сад, где подрезала любимые голубые гортензии, снова пила кофе, но на сей раз уже без сливок или молока, а после отправлялась «менять мир». Будучи участницей феминистского движения по усовершенствованию прав женщин, она продолжала занимать весьма высокое положение в обществе, а также имела статус человека с хорошей репутацией. Тому способствовала её деятельность как филантропа: помощь осиротевшим в поиске новых семей и пожертвование внушительных сумм на строительство общественных домов. Иначе говоря, Линвэнь стремилась к такому миру, где, в независимости от твоего пола, – мужчина или женщина, альфа или омега, – ты человек, у которого есть слово, что может громко прозвучать на весь свет и будет услышано. Увы, изначально её потуги ни к чему подобному так и не приводили, сколько б та ни пыталась. Люди продолжали оставаться у мнения: «всё такое, какое оно есть и хорошо, а она просто неуёмная женщина-альфа, которая не встретила своего мужчину, что мог бы приструнить её в нужный момент, вот и беснует почём зря, наводя всё больше суеты в мирной жизни нормальных людей». Однако позднее, иль некий свет стал озарять дурные головы простого люда, иль те стали всё больше думать о неудобствах, что приноровились чаще возникать в жизни из-за чёртова разделения людских прав, в общем, Линвэнь начала обзаводиться сторонниками и последователями, а те, в свою очередь, массово выступать на тему более уважительного отношения к мужчинам-омегам и женщинам-альфам, ибо не пристало людям кидаться на людей за их природу! Так Линвэнь стала лицом защиты прав людей, примером для подражания и восхищения и просто замечательным человеком, по мнению Сяньлэ. О Небеса, как же ему хотелось быть таким же, как и она, чтобы никто не смел указывать что и как, самому решать, где и когда, а самое главное – помогать, а не нуждаться в помощи! Увы, жить он так не сможет, ибо не позволят. Убеждённый в этом Сяньлэ уже почти подошёл к выходу, когда та, о которой он думал последние несколько минут, неожиданно возникла перед ним, сразу же задавая волновавший её вопрос: — Сэр, Вам не хорошо? — Внимательности к другим у этой женщины было хоть отбавляй, а всё равно не кончится. Как результат, от неё не укрылся нездоровый вид, явно, ослабевшего юноши, от чего она поспешила к нему пока тот не свалился в обморок. — Нет-нет, всё нормально, — Се Лянь немного напрягся от сей неожиданной встречи. Был бы он в ином состоянии, даже порадовался бы тому, что ему наконец выпал шанс познакомиться поближе с человеком из высшего света, от которого у него осталось положительное впечатление, при первом слухе о нём, что априори было редкостью. Однако, к его несчастью, сейчас ему было трудно дышать, не то, что там вести светские беседы. Ко всему прочему, тот факт, что теперь ещё и окружающие начинают замечать его состояние и, шепчась, интересуются им, напрягал не меньше. Что же за напасть такая? — Я просто, ну, — он замялся, ибо надо было срочно что-то придумать, дабы скорее сбежать с этого вечера, — я просто в положении, — он положил руку на плоский живот, — и мне сейчас немного не хорошо, но Вы не переживайте, я ненадолго удалюсь, а позднее вернусь, — ему было плохо, а стало ещё хуже от мысли, что он обманывает людей, особенно таких хороших, как Линвэнь, такой вот неприличной ложью, чтобы просто свалить. — «Как же стыдно…» — Пронеслось в голове юноши, который изо всех сил старался сохранить милую, немного неловкую, но до боли натянутую улыбку на лице. — Ой, так вот оно что, — улыбнулась девушка, — тогда, мои поздравления! Что ж, не буду задерживать Вас! Сяньлэ почувствовал, что его попыткам сбежать более никто не препятствует, а посему, самым быстрым шагом, на который только был способен, он покинул помещение. Вот оно, светское общество: даже при крайнем дискомфорте или угрозе собственному здоровью, ты должен сохранять благопристойный внешний вид, что за зверство! Оказавшись на улице, Се Лянь, к собственному изумлению и нарастающей панике, не почувствовал того, как свежий воздух окутывает ег о, как лёгкие наполняются желанным кислородом. Корсет. Не отдавая себе отчёта более ни в чём, юноша рванулся в свою каюту, попутно осознавая в какую же ловушку он угодил. Се Лянь бежал, а слёзы сами наворачивались на глаза. От боли. От обиды. — Му Цин, — начал звать Сяньлэ, когда зашёл в комнату, и что были силы, хлопнул дверью, специально или случайно, то было не ясно, — Му Цин, — он снял чёрный пиджак, пропитавшийся его запахом и холодным потом от ужаса, отвращения и бросил его на пол, — Му Цин, — он растрепал свои аккуратно уложенные, более не шелковистые волосы, — Му Цин! — Се Лянь перешёл на сиплый, глухой крик, что резал горло не хуже точёного ножа, пока слёзы, скопившихся в глазах, тяжёлыми сольными каплями уже падали с ресниц, — Му Цин! — Парень ждать больше не мог, ему нужно было срочно снять корсет! С рычанием, прорвавшимся сквозь ненависть и боль, он схватился за завязки на спине и в панике начал дёргать их, вместе с тем портя и разрывая красивую, посеребрённую ткань корсета. Плевать на красоту! Надо было освободиться как можно скорее, пока он не задохнулся. Вот только в истерике, Се Лянь не распускал его, а наоборот, затягивал только туже, лишая себя любых возможностей освободиться. Ему было страшно. Страшно от того, что не получалось выбраться из западни, действовавшей по принципу зыбучих песков: сильнее и резче будешь барахтаться, пытаясь выбраться – глубже зароешься. И то было хорошо заметно: как он только ни пытался распустить всё сильнее затягивающие шнуры, его положение лишь ухудшалось. Он сам себя загнал в ловушку. — Му Цин! — Сквозь слёзы выдавил Се Лянь, продолжая свои жалкие попытки уже хотя бы разорвать одежду и выбраться на свободу, да только сколько бы он старался, а всё было тщетно, — Му Цин, пожалуйста, помоги! — Равно прокричал свои последние мольбы о помощи Сяньлэ, после чего, обессилев, медленно осел на пол. Синие и зелёные пятна стали тускло мелькать у него перед глазами, а в ушах поднялся неслыханный доселе звон. Он уже не видел чётких границ и очертаний кровати, тумбы рядом, журнального столика, на который бросил ключи от каюты, когда вошёл. Всё постепенно терялось в его глазах, всё, кроме надежды, от того-то, не глядя на все неудобства и боль, обильно сглатывая слюну, он продолжал звать. — Му Цин. — Не сдавался юноша, хотя и чувствовал, что силы его на исходе. — Му Цин. — А может, ему уже действительно давно было пора сдаться и принять тот факт, что он проиграл, проиграл всё своей жестокой судьбе? — Му Цин. — Конец. Светская суета поглотит его, не оставив ничего от прежнего Се Ляня, не оставив его самого. — Му Цин. — Жаль, что всё вышло именно так. — Му Цин. — Очень жаль. — Пожалуйста. Помоги. — Шептал Сяньлэ на последнем вздохе, потеряв всякую надежду. Он сидел на полу, не имея возможности даже как-то повести плечом. Да что там говорить, малейшее движение вызывало дискомфорт и невыносимую боль в боках, рёбрах, позвоночнике, а эффект удушья, казалось, только усиливался! Качественный, однако, попался корсет, раз даже при попытке избавиться от него, прекрасно продолжал исполнять свою первостепенную функцию – держать осанку юноши. — Вы звали? Молодой Господин! — лишь мелькнул образ развалившегося в слезах на полу Се Ляня пред глазами слуги, как тот в один миг бросился на помощь. — Что случилось? Почему вы плачете? — Корсет. Корсет. — Без конца повторял юноша в плену. Альфа сразу же понял, в чём дело, и, немедля более и секунды, пустил по шву жестокий предмет, что беспощадно душил его друга. Свобода! Страшный кашель в момент сразил Се Ляня, грудная клетка которого вновь начала живо вздыматься и опускаться, пока тот делал желанные вдохи, совсем не веря в то, что он остался жив. Рвано хватая ртом драгоценный воздух, словно совсем скоро его у него вновь отберут, он даже не замечал того, что его тело, пробывшее в страшном заточении долгое время, ощутив свободу, изныло резкой болью, импульсами нападавшей на его естество. — Всё хорошо, — альфа прижал размякшее от слабости и боли тело к себе, — дышите, дышите, — проговаривал он Се Ляню, так, будто тот в любую секунду тот мог забыть, что это надо делать. — Спасибо. Му Цин. — Вздохнул Сяньлэ, когда понял, что лёгкие уже полны достаточным количеством воздуха и дар речи к нему вновь возвращается. Насыщенный и слегка пряный аромат тёмного шоколада, который принадлежал альфе, что в данный момент успокаивал его, звучал весьма приятно, особенно на фоне того зловония светского вечера, что долго ещё будет вспоминаться Сяньлэ, как один из самых худших моментов за все восемнадцать лет его жизни. Лёгкая дрожь от только пережитых страшных событий, невыносимой боли и горькой печали всё ещё пробирала изящное тело омеги, находившегося в крепких дружеских руках, что неумолимо продолжали гладить и разминать плечи и спину Се Ляня, дабы скорее снять мучившие его спазмы. Постепенно на душе становилось спокойнее, да без толку всё это было, ибо сколь недвижим был бы пруд чувств юношеских, пустота, что засела глубоко внутри, всё медленно уничтожала, не оставляя за собой ничего, кроме себя. Сердце, что прежде билось, как неуёмное, ныне звучало всё реже и реже, кровь в жилах более не закипала, а румянец, покрывший собой заплаканные, прочерченные солёными дорожками, мягкие щёки юноши, почти исчез. — Заварить Вам чай? — Спросил Му Цин, когда почувствовал, что его господин уже почти пришёл в норму, — он успокоит и поможет собраться с мыслями. Се Лянь на предложение друга лишь молча кивнул, ибо связно и разборчиво сказать сейчас что-то у него вряд ли бы вышло. Причиной тому, очевидно, было не только не до конца пришедшее в норму дыхание, но и то, что он по-прежнему был в ужасе от только пережитых им событий. В голове же невольно мелькали вопросы по типу: что было бы, если бы Му Цин его не услышал? Если бы он не пришёл? Если бы он умер… Благо, для Му Цина было более чем достаточно того мелкого кивка юноши, чтобы понять, что пора бежать за чашками и чаем. — Подождите немного, — сказал парень, — я скоро, — он помог юноше с пустым взглядом сесть на кровать, а после удалился. Так и остался Се Лянь со своими проблемами вновь один на один. — «Что ж, сегодня меня спасли, но «повезёт» ли мне так в иной раз?» — Думал Се Лянь, аккуратно поглаживая свои передавленные бока и рёбра, что продолжали острой болью отвечать на малейшее движение или прикосновение. Его в могилу чуть не свёл собственный корсет! Расскажешь – засмеют! Впрочем, будут смеяться над ним или нет – уже совершенно не имело значения, ибо в тёмной пучине непринятия собственной участи он погряз слишком давно. Ситуация, в коей он оказался, была на столько плачевной, что даже все варианты спасения уже были им испробованы, – ни один не помог. О тщетности предпринятых решений свидетельствовал результат, а если вернее – его отсутствие. Именно в такие моменты, как раз, и начинаешь понимать, что выход из сложившейся ситуации только один. И пускай то удел слабых, как многим любится вещать, несмотря на обстоятельства, какими бы они были, он всегда оставался и будет оставаться «общим выходом» для всех, что сам рано или поздно настигнет иных людей на дороге нелегкой, вероятно, уготованной судьбы. — «Изменит ли это что-то?» — Думалось Се Ляню, — не знаю, — вслух выдохнул юноша, пожимая плечами. — «Интересно, как к тому отнесутся родители? Надеюсь, им будет не сильно обидно. Не хочу чтобы им было больно, особенно матери…» — Всё продолжал парень уходить в мысли, совсем забывая обо всех несчастьях, что были прежде у него прямо под носом, — «матушке…» — Зацепился за важное слово Сяньлэ и ныне вовсе думать ни о чём не желал, — «Она очень ранимая дама, возможно, пара слезинок всё же скатятся с её пышных ресниц, но дай Бог, чтобы ни более, иначе лицо её распухнет и не будет уже таким красивым, как прежде.» — От чего-то именно её образ всплывал глазами. Верно, строгий лик отца, ему сейчас не очень хотелось вспоминать, на последних-то минутах собственного существования. — «А что же будет с Цзюнь У?» — Мысли об отце, почти сразу перенесли думы Се Ляня к, видно, уже не состоявшемуся супругу. Истинно, он больше предпочитал сейчас думать об этом мужчине, нежели о родном отце. — Он переживёт. Да, может тоже немного поплачет, но потом перестанет. Все рано или поздно перестают плакать. — Казалось, что он пытался себя убедить в том, что то, что он сделает, особо не отразится на жизни близких ему людей, от того-то и перешёл на рассуждение вслух. — Он найдёт себе другую невесту, красивую, послушную и всё у него будет хорошо. Я знаю… А может, у него всё же остался ещё хотя бы один вариант? Се Лянь встал с кровати, подошёл к туалетному столику и взглянул на своё отражение. Перед Сяньлэ предстал бледнолицый юноша с покрасневшими, заплаканными глазами, растрёпанными волосами и в некоторых местах порванной одеждой. Нет. У него больше не осталось иных вариантов действий. Ему остаётся только бежать. Бежать, так быстро как он только может. Бежать, так далеко, на сколько он будет способен, при том игнорируя любые препятствия, что встанут перед ним. Ему надо бежать. Бежать. Бежать. Бежать. Бежать. Так и не дождавшись Му Цина с чаем, Се Лянь покинул свою каюту.

VII

Для Хуа Чэна этот вечер был такой же как и все предыдущие – до вознесения чудесный! Он лежал на лавке на палубе «Титаника», плотно укутанный во все тряпки, которые у него только были, чтобы не замёрзнуть в эту прохладную, атлантическую ночь. Он смотрел на звёзды, на эти крошечные сияющие холодом точечки в чёрно-синем небе, которое, кажется, смело можно было назвать тёмным отражением воды в океане, по которому плыл сказочный корабль. Весь его день прошёл на палубе «Титаника»: сначала он слонялся из стороны в сторону без дела, попутно проявляя безудержный интерес ко всему, что его тогда окружало на судне, потом рисовал людей, находившихся на палубе вместе с ним, а потом спокойно наблюдал за глубокими, прозрачными, синими волнами, что плескались у ватерлинии корабля, при том без конца вспоминая того юношу в зелёной рубашке с большими янтарными глазами. — «Красивый парень...» — Сложно передать словами, как сильно Хуа Чэн хотел увидеть его ещё хотя бы один раз, взглянуть на этот мимолётный проблеск чистейшей красоты и благородности в одном лице. Альфа докуривал последнюю из имевшихся у него сигарет, и пускай те не были предназначены для того, чтобы согревать физически, они всё равно продолжали дарить тепло его душе в эту прохладную ночь. — «Интересно, чем он сейчас занимается?» — Пронеслось в голове альфы, — «Ладно, ещё несколько минут и пойду в каюту», — навязчивые думы резко сменились мыслями о желании скорее пойти отдыхать после насыщенного дня, как вдруг, мимо него пронёсся дивный, манящий легчайшим шлейфом прямо за собой аромат сладкой ванили в прекрасном сочетании с терпким табаком. Правда, что доселе ему не давалось слышать таких чудных запахов чьей-то природы! Увы, Хуа Чэн не увидел, кем был обладатель тех великолепных благоуханий, однако в голове, от чего-то, вновь вспыли воспоминания о том молодом человеке из первого класса, образ коего не покидал парня из низших слоёв населения ещё крайне долгий промежуток времени. Занятно, что помимо сладковатого амбре, Хуа Чэн также услышал тихие прерывистые всхлипы и вздохи, что в один миг затихли, отдалившись на приличное расстояние вместе со своим источником. То был морально убитый Сяньлэ, что только покинул свою каюту, а уже нёсся со всех ног не глядя ни вперёд, ни по сторонам. Как результат, люди, с которыми он невольно сталкивался, ошеломлённые подобным поведением, без слов от шока расступались в стороны да сами спотыкались, ибо не ожидали, что им подобный станет вести себя таким неподобающим образом. Просто возмутимо! Жаль только, что Се Ляню были совершенно безразличны их недовольства. Интересно, что даже если бы ему и не было так всё равно на мнение окружающих, в любом случае, громкий стук собственного сердца в ушах заглушал все посторонние шумы, бившиеся в его адрес. И, конечно же, он знал, что те звуки явно не несли за собой ласковых речей, но разве то стоило последних минут его загубленной жизни? Сильные чувства сдавили юное сердце, при осознании, что истории его уже наступил трагичный конец, только точку надо поставить. Ныне всё, что его окружало, расплылось в солёных каплях слёз, без конца лившихся из глазниц, став лишь мрачными тенями да яркими огнями, проносившимися мимо него, пока он не наткнулся на какую-то холодную металлическую часть судна. Та самая решётка, что ограждала палубу третьего класса от всего светского мира. Со скрипом маленькая металлическая дверца, покрытая белой краской, приоткрылась, после чего Сяньлэ быстро спустился по лесенке и продолжил свой, доселе непрерывный бег, совсем не подозревая, что на одной из скамеек, мимо которых он мчался, как ветер, мирно лежал и курил юноша, с которым ему сегодня уже доводилось столкнуться взглядами. Однако внимание его было слишком рассеяно, отчего парень тот остался незамеченным, а Се Лянь – уверенным в том, что сейчас на карме корабля он совершенно один. В следующее мгновение он остановился. Пред ним открылась чёрная, непроглядная мгла, оставшихся позади далей и просторов Атлантического океана. Всё лучше, чем навсегда остаться пленником бездушной знати и такой же славы. Неприятная дрожь пробрала всё тело. На ватных ногах Се Лянь подошёл к перилам и положил на них свои окаменевшие от холода руки. Он ещё раз осмелился громко шмыгнуть носом, нарушив безостановочный отдаленный шум плеска воды да гудящих механизмов «Титаника», а после оглянулся. Никого. Никого, кто мог бы его остановить от решающего шага. Никого, кто мог бы помочь ему в сей безвыходной ситуации. Без единой более мысли в голове, он наконец поставил ногу на первый уровень поручней. Затем, – вторую. Придерживаясь за перила, дабы не свалиться за борт раньше положенного времени, он осторожно перелез через белые холодные леера, после чего в последний раз взглянул на пустую корму «Титаника», верно думая, что это знак самой судьбы, – Небеса не послали ему ни одной души, что могла бы его сейчас остановить, убедить не делать глупостей, но такого не случались, а следовало, значит, он делал всё правильно Внутри все сжалось. Сяньлэ, до побелевших костяшек пальцев, вцепился в перила мёртвой хваткой, ибо именно они сейчас были тем, на чём держались остатки его, полной переживаний и неудач, жизни. Дрожь во всём теле, а ныне, особенно, в руках, не унималась, от того-то его следующие действия увеличивали риски упасть в воду десятикратно, – медленно он повернулся спиной к корме и, немного напрягшись, откинулся слегка вперёд, внимая белёсым всплескам чёрных океанических вод. Смертельная красота природы не только манила юные сердце да разум, но и страшила их же одним только пониманием того, что сея прелесть живого мира может поглотить его в один миг. Но разве это плохо? Ему всего-то да нужно сделать лишь один шаг и всё, что мешало прекрасной жизни, подобной большому межконтинентальному лайнеру, развеется: ненависть и отвращение к полной спеси и гадости повседневности аристократов, боль и обида, вызванные непониманием и полным отсутствием поддержки со стороны близких ему людей, – всё канет в лету вместе с ним. Юноша нервно прикусил нижнюю губу, после чего плавно прикрыл глаза, глубоко вдыхая ледяной океанический воздух, готовясь сделать свой последний шаг. — Не надо. Се Лянь обернулся на звук, сильнее сжимая ладони на поручнях от испуга. В двух-трёх метрах от него стоял неизвестный молодой человек, что на вид казался ровесником самого Се Ляня, однако в первую очередь его внимание привлёк отнюдь не возраст, а повязка на лице, закрывавшая один глаз, вернее, скорее всего, его отсутствие. — Стой! Не подходи ближе, — опомнившись, выкрикнул Сяньлэ, лишний раз перехватив правой рукой поручень, дабы, верно, взяться крепче. — Ладно, только дай мне руку, я вытащу тебя, — тот парень, что хотел помочь бедному Сяньлэ вернуться на карму корабля, очевидно, подумал, что фраза «не подходи ближе» прозвучала для него, вероятно, в ключе, мол, он – отброс из третьего класса, так и пускай держит дистанцию от него – молодого господина из высшего света, не то хуже будет. И он бы с радостью оставил бы того наедине, лишь бы не портить ему вечер своим присутствием, но он не мог, ибо понимал, что оставь он его одного, тот впредь не увидит солнечных лучей, что взойдут уже через несколько часов, не почувствует вкуса хорошей еды, приготовленной лучшими поварами специально для него, не узнает чего мог лишить себя, потому что к тому моменту уже лишит. — Нет! Оставайся на месте! — Снова выкрикнул Се Лянь, совсем не подозревая, что для желающего помочь, подобные фразы совсем не звучали в смысле «для собственной же безопасности, лучше оставайся в стороне». В прочем, будучи в таком состоянии он мало, что мог понимать сейчас о тоне своей интонации, с коей он говорил, или громкости собственного голоса, ибо шум в голове да в округе стоял не слабый. Сердце его, как сумасшедшее, до сих пор продолжало громким стуком отдаваться в ушах, волны, казалось, стали подниматься выше, от нарастающего напряжения, а завершали эту симфонию тяжёлой обстановки громкие звуки, что исходили от работающих винтов «Титаника». — Я. Я спрыгну! — Се Лянь снова посмотрел на тёмную, словно чернила, воду. Прежде, она ещё могла показаться ему сколько-то да манящей и лишь совсем слегка пугающей. Эта глубокая мрачная бездна, что утянула бы его бренное тело и его жалкую судьбу с бессмысленной жизнью на самое дно Атлантики, где закончились бы юношеские дни вместе со страданиями. Однако, ныне же, всё почему-то изменилось. Теперь та мгла казалась ему жуткой, не менее жестокой, нежели жизнь, которую он хотел только что бросить. И пока Сяньлэ думал о том, не поспешны ли его решения и действия, глядя на мрачную бездну, Хуа Чэн, к тому времени, уже почти докурил свою сигарету – последнюю из имевшихся у него. Да поблагодарит тот окурок Хуа Чэн сегодня ещё ни раз, ибо именно он, в конечном счёте, помог ему приблизиться к не подпускавшему его ближе нескольких метров господину из высшего света: делая вид, что ему нужно избавиться от докуренной папиросы, парень с повязкой на глазу всё же, нарушая отведённое ему расстояние, подошёл ближе к леерам, за которыми стоял Се Лянь, а после тут же выбросил окурок в чёрный океан. — Не спрыгнешь, — уверенно заявил Хуа Чэн, засовывая руки в карманы. — Почему это не спрыгну? — С явным возмущением вдруг поинтересовался Сяньлэ, — откуда тебе знать, что я сделаю, а что – нет, мы с тобой не знакомы! — Негодование в голосе так и не проходило. Верно, тот нервничал, ибо быть замеченным за подобными действиями – уже не лучше самой смерти, но разве юного Се Ляня должно было волновать мнение парня в обносках? — Иначе, ты бы уже сделал это, — а тот всё продолжал тянуть время, вдруг, кто всё же поспеет к ним на помощь? — Ты отвлекаешь меня! — Се Лянь также продолжал стоять на своём, однако теперь уже не без сомнений в собственном уме. Между тем, также нельзя не отметить, что он, со своим предположением о том, почему незнакомец продолжал стоять у него над душой, попал в яблочко, поскольку Хуа Чэн действительно делал всё, лишь бы собственной болтовнёй отвести мысли этого балбеса от желаний смерти. — Уходи! — Приказал Се Лянь, — Оставь меня! — Не могу, — спокойно ответил парень, — теперь уже поздно. Если ты прыгнешь, мне придётся прыгнуть следом за тобой, — и ведь не соврал, ибо за сими словами тут же начал стягивать с себя старое, укороченное пальто грязно-коричневого цвета. — Глупости это всё! Ты погибнешь, — ляпнул Сяньлэ, совсем не осознавая на сколько же глупо и смешно эта фраза звучала из его уст. — Я отлично плаваю, — как ни в чём не бывало продолжил Хуа Чэн, попутно ставя ногу на якорь и приступая к расшнуровке ботинка. — Ты погибнешь от удара о воду, — Сяньлэ пытался сделать всё, чтобы отговорить молодого человека прыгать за ним, но тот видимо сдаваться не желал, впрочем, как и сам Се Лянь. — Да, будет больно, этого отрицать я точно не стану, — всё же согласился Хуа Чэн, — но меня больше пугает то, что вода в океане слишком холодная. — Весомый аргумент, особенно если учитывать, что об этом Се Лянь не подумал. А ведь действительно, стоило этому парню только заговорить о низкой температуре воды в океане, как желавший покончить с собой, тут же почувствовал зловещий холод, исходивший от неё. Табун мурашек пробежался по рукам и ногам, а он ведь ещё даже не оказался в этой воде, пока он только глядел в её непроглядные, черные глубины с высоты кормы «Титаника», всё больше думая о том, что страх называет на него сильнее и сильнее. — Очень? — И всё же, хотелось уточнить. — Дьявольски, — парень с ужасом на лице кинул взгляд на чёрную, переливавшуюся в огнях роскошного судна поверхность воды, — возможно не более двух градусов. — Всё равно, я перетерплю. Во всяком случае, два градуса звучит не так уж и холодно, — Се Ляню почему-то казалось, что этот молодой человек его обманывает, зубы заговаривает, в целом, делает всё, чтобы тот не прыгнул. — Я в этом не уверен, — усмехнулся альфа. — И почему же? — Хмыкнул омега. — Да потому что, когда ты оказываешься ледяной воде, вот как эта, — Хуа Чэн указал на океан, — тебе кажется, будто сотня мечей вонзились в твоё тело разом. Ты не можешь двигаться, не можешь дышать, даже думать ни о чём не можешь, ну разве что о невыносимой боли, — во взгляде отразилась смесь лёгкого ужаса и отвращения к тем мукам, что ждали там, внизу. — Поэтому, мне очень-то и хотелось бы прыгать вслед за тобой, но делать нечего, выбора у меня нет, — сняв второй ботинок с ноги и стянув с себя потрёпанную шерстяную жилетку, Хуа Чэн вздохнул и подошёл ближе, словно уже готовился отправиться в ад, вслед за безумцем, — впрочем, я надеюсь что ты вернёшься на палубу корабля и избавишь меня от этого прыжка, — с надеждой в голосе произнёс он, веря, что его слова о холодной воде подействовали и молодой господин решит перелезть через поручни обратно. — Ты сумасшедший! — Юноша более не знал, что бросить в ответ. — Так действительно много кто говорит, — согласился парень, — однако, осмелюсь заметить, сэр, в данную минуту за леерами стою вовсе не я. Наконец, Хуа Чэну удалось подойти максимально близко, как он только мог, чтобы в случае чего, вовремя успеть схватить юношу за руку и перетащить обратно на палубу, только вот пока резких движений он делать собирался. Напротив, парень понимал, если он его напугает, то вероятность того, что тот свалится в ледяную воду будет куда больше, нежели если он попытается сделать всё аккуратно, безопасно для обоих. Поэтому, Хуа Чэн медленно протянул ему свою руку со словами: — Ну же, тебе это ни к чему, — Хуа Чэн боялся, что все те слова, что он сказала юноше, чтобы переубедить могли не подействовать. Казалось, ещё немного и тот всё же сделает свой последний шаг. Именно поэтому, морально он уже готовился к тому, что ему придётся прыгнуть за ним, придётся также перешагнуть через себя, побороть страх оказаться в ледяной воде и прыгнуть на встречу смерти, ради незнакомого человека. Ну явно же бес попутал его, что он решил ввязаться в это дело! Лежал бы себе дальше на скамейке да наслаждался вечером с окурком во рту! Отнюдь, бесы тут ни при чем, просто Хуа Чэн был таким человеком с рождения: если увидит кого в беде – мимо пройти не сможет. Особенно, если это очаровательный молодой омега из светского общества, у которого жизнь, полная возможностей, только впереди. Парень думал о том, что же ещё предстоит увидеть этому юноше, как вдруг мягкая ладонь коснулась его руки. Прежде, он мог лишь наблюдать издалека. Сейчас же, он мог ощутить это самолично: бархатную кожу, что не сравнилась бы с огрубевшими подушечками пальцев самого Хуа Чэна, изящные, тонкие, точно аристократические пальцы и тепло, что согревало не хуже шерстяной рукавицы. Немаловажно будет и то, что Хуа Чэн за всю свою жизнь повстречал уже крайне много людей, среди которых было достаточно и омег, да только ни у одного из них не было такой безупречной, мягкой кожи, как у этого! Не сумев сдержать собственных желаний, он позволил себе незаметно, акк уратно погладить большим пальцем белые костяшки его пальцев. Восхитительно! А Се Лянь, ничего более не понимая и ничего совсем не замечая, решил довериться этому незнакомцу; его слова звучали слишком убедительно, и на счёт воды, и на счёт того что ему это не нужно. Возможно, он действительно поспешил с выводами и решениями, ибо сделать то, что задумывал, – всегда успеется, а вот изменить что-то уже будет не в состоянии. К тому же, нельзя проигнорировать и тот факт, что Небеса, коим, по всей видимости, доселе и дела не было до бед этого несчастного, наконец услышали его мольбы о помощи и, верно, ниспослали ему того, кто заметил его беды! Все его истошные крики и просьбы о помощи не остались неуслышанными. Этот молодой человек не только заметил его, но и мимо не прошёл, а после даже протянул ему руку помощи! Разве теперь у Се Ляня были причины отказать ему, отказать себе? Ни одной! Крепко взявшись за надёжную руку, юноша стал медленно поворачиваться лицом к человеку, что в самый нужный момент оказался поблизости. — Я Хуа Чэн, — парень, сверкнув единственным глазом, мило улыбнулся юноше, которого теперь уже держал двумя руками так крепко, как на то был только способен. — Се Лянь-Сяньлэ, — в ответ произнёс омега, так же сильно вцепившись в предплечья альфы. — Хах, научишь это писать? — Усмехнулся парень, чем рассмешил и Се Ляня. Сей миг был истинно волшебен для обоих: Се Лянь почувствовал лёгкий прилив радости впервые за столь долгое время, прожитое в отчаяние, а Хуа Чэн увидел приятную улыбку на лице того, кто хоть и не был близок ему или хотя бы знаком, но явно представлял из себя нечто более, чем просто случайный прохожий. И то верно, ведь в случайных прохожих не вцепляются мёртвой хваткой и не прижимают изо всех сил к себе, когда те находятся на самом краю жизни. Они стояли, вплотную прижавшись друг к другу и лишь перила были тоненькой, и от того незначительной преградой меж ними, которая нисколько не могла помешать альфе почувствовать этот божественный, уже знакомый аромат ванили в идеальном, в меру сладком сочетании с запахом свежего табака, что принадлежал омеге в его руках. Если же говорить о Се Ляне, то стереотипное мышление, переданное ему вместе со статусом и богатством по наследству, всегда приводило юношу к мыслям, что все представители низших слоёв населения, не важно, мужчины или женщины, пахнут не самым лучшим образом. Однако сейчас, будучи плотно прижатым к альфе, что поднялся на палубу «Титаника» явно из третьего класса, он с уверенностью мог заявить, что те убеждения в корне неверны, по крайней мере, если говорить конкретно про этого парня. Конечно, для омеги не было чем-то трудным уловить весьма различимый след кожи, пота и табачного дыма, от недавно выкуренной сигареты, но вместе с тем, он явно слышал приятное веяние спелой вишни с запахом свежей сырости от только прошедшего дождя. Такой вкус ему был по душе куда более тех смрадов и зловоний великосветских вечеров, полных брезгливого да жадного люда, для которого, с течением времени, чуть ли не в моду вошло не только насмехаться над неимущими, но и запугивать ими же поколения, что помладше, дабы те знали, кому какое место в жизни отведено. От того, скажи кто Сяньлэ прежде, что там, внизу, есть такие добрые и отзывчивые люди, как Хуа Чэн, он бы, разумеется, не поверил бы, а того более, гляди, и посмеялся бы над неудачной шуткой, что вовсе не являлась таковой, да откуда ж только ему было знать? Однако, ныне видя этого парня пред собой, он понимал, что это и не шутка, и не сон, понимал, что это вполне реальный человек, который только что спас его жизнь! — Давай, поднимайся, — сказал Хуа Чэн, наконец помогая Се Ляню перелезть через преграду обратно на палубу. Тот же, в свою очередь, не сказав ничего лишнего, молча приготовился вернуться на корму корабля, поставив ногу на нижний уровень леера. Ещё чуть-чуть и он оказался бы на палубе, но, верно, сама смерть не желала отпускать такого прелестного омегу, который почти оказался в её ледяных руках: правая нога юноши соскользнула с перегородки. Ударившись подбородком о перила, Се Лянь оказался за бортом! Больно, очень больно. Се Лянь отчётливо представил, как эта солёная океаническая вода, прямо, как и сказал Хуа Чэн, словно сотня раскалённых мечей разом поражает его кожу во всех местах, создавая невыносимую боль в теле, а вместе с тем сковывает его движения, лишая всех имевшихся у него до того сил. Она нещадно заливается в ноздри и рот, заполняя и жестоко разрывая собой лёгкие, не давая теперь сделать и глоток не менее холодного воздуха, дабы продлить свои мучения ещё хотя бы на пару минут. Больно. Слишком больно. И смерть пришла бы за ним быстро, если бы тёплые сильные руки, словно те принадлежали самим Небожителям, не продолжали крепко держать его, не допуская того, чтобы он с надрывистыми криками и шумными брызгами упал в воду. — Помогите! — Истошно завопил юноша. Он кричал от страха, от боли, что ноющими импульсами отдавалась в подбородке, обманывая самого Се Ляня и создавая впечатление, что он уже упал. — Помоги мне! Пожалуйста! Помоги! — Послушай! Я держу тебя, и я буду тебя держать! — Хуа Чэн, что чудом умудрился в последний момент покрепче схватить Се Ляня за руку и не выронить его, теперь пытался успокоить юношу, внушив ему уверенности в том, что всё будет хорошо, что он выберется. Нет, правильнее всё же будет сказать, что он пытался внушить сейчас больше уверенности себе в том, что действительно не отпустит его, что сдержит своё слово, что спасёт его. — Давай, тебе нужно подтянутся! — Парень потянул омегу на себя. Короткий миг счастья и надежды промелькнул перед глазами у обоих, когда Се Ляню наконец удалось схватиться за поручень, вот только от страха его ладони покрылись ледяным потом, а руки закаменели от холода этой ночи, из-за чего, стоило ему только зацепиться за перила, как он тут же соскользнул обратно, теперь уже чуть не утягивая Хуа Чэна вслед за собой. — Помогите! — Снова громко закричал юноша, словно почувствовал, как ледяные воды океана становятся всё ближе и ближе. Слёзы вновь стали горячо обжигать румяные, замёрзшие щёки юноши. — «Вот и всё, теперь точно настал час моего конца», — пронеслось у него в голове. — «Ещё немного, ещё совсем чуть-чуть и всё закончиться, не будет больше ничего, ни боли, ни страха, ни меня… И зачем я только это всё удумал? Зачем… Вот бы ещё раз поговорить с мамой...» — Поток беспорядочных мыслей вихрем завертелся в голове Се Ляня, что уже прощался с жизнью не в первый раз, но, судя по всему, теперь в последний. И значение этих последних мыслей было на столько велико, что он перестал замечать что-либо в округе, даже собственные крики казались уже чем-то далёким, совсем не принадлежащим ему. От того-то он и не почувствовал, что его вторую руку, которая до сих пор безвольно не бросала попыток ухватиться за леер, была схвачена в области предплечья кем-то явно сильным. Когда же Сяньлэ всё-таки поднял глаза полные слёз, дабы ещё раз взглянуть на Хуа Чэна, человека, в чьих руках сейчас была его жизнь, он ели сдержал крик полный надежды и счастья, – такова была его реакция на вовремя подоспевшего на помощь Цзюнь У! Мужчины, не глядя друг на друга крепко держали его за руки, совершенно исключая любую возможность его случайного падения в воду. Им потребовалось менее нескольких секунд, чтобы, не проронив и слова, со всех сил потянуть на себя омегу и с лёгкостью затащить того обратно на палубу «Титаника», окончательно отнимая у смерти возможность забрать юную жизнь себе. Только не сегодня, только не сейчас. Се Лянь, вновь оказавшись на палубе, тут же рухнул на Цзюнь У, с шумом повалив того на пол и не прекращая обнимать за шею. Омега вцепился в альфу так крепко, как на то был только способен, а причиной всему были иллюзии и представления, что он всё ещё за бортом корабля и если отпустит Цзюнь У, то погибнет. Буквально вжимаясь в мужчину, Се Лянь жадно вдыхал уже породнившийся ему тёплый запах душистого вина с множеством пряностей в своём сочетании, тем самым согревая собственные тело и душу, а также успокаивая себя и самого Цзюнь У, у которого сердце потеряло ритм, когда он увидел Се Ляня болтающегося за бортом корабля. Видно, Сяньлэ был не прав, когда решил, что после его смерти Цзюнь У не сильно будет тосковать, а потом и вовсе забудет о том, что был такой человек, как он, совершено не прав, ибо для Цзюнь У Се Лянь уже давно был не просто женихом, которого можно было брать на приёмы в качестве достойного сопровождения и не просто омегой, которого можно было брать на разгорячённых мятых постелях в конце трудных дней полных забот и трудностей с целью быстрого восстановления сил и поднятия удовольствия. Цзюнь У видел в своём Сяньлэ идеальный пример наичистейшей красоты, полный стремлений и желаний к новым познаниям в понимании всего сущего, с сопутствующим собственным совершенством. Для него он был подобен нежному цветку, который ещё не распустился до конца, открыв всю свою прелесть миру, но был уже таким прелестным, что хотелось оберегать от всех возможных угроз и делать счастливым каждый день. Посему, увидев его однажды в парке, в лучах солнечного света, что пробивался чрез золотые и огненно-красные кроны сентябрьских деревьев, он понял, что уже больше никогда ничей образ не сможет полюбить так сильно, так нежно, как его. Нет, смерть Се Ляня он бы попросту не смог пережить. Сердце не выдержало бы той тоски, что обрушилась бы тогда на него при подобном исходе и замерло, и не исключено, что именно в тот момент, когда бы перестало биться сердце возлюбленного Сяньлэ. Однако, благо, что такового не случилось, ибо они с этим незнакомец всё же вытащили Сяньлэ из беды. К слову говоря о незнакомце, Хуа Чэн, после того, как Се Лянь вновь очутился на борту корабля, также упал на палубный настил и сразу же стал свидетелем тех эмоций, которые испытывал человек, вырвавшийся из лап смерти в последний удачный миг: дрожащий Се Лянь-Сяньлэ прижимался к, верно должно быть, своему возлюбленному и плакал то ли от избыточного страха, то ли от непомерного счастья. В любом случае, слёзы горячими реками стекали по его щекам, – столь велики были его чувства, и Хуа Чэн, с наступившим спокойствием в душе, наблюдал за этими слезами, однако вмешиваться даже думать не смел, ведь понимал, что не вправе мешать счастью тех, кто его чуть не лишился. Цзюнь У всё это время продолжал нежно поглаживать мальчишку по голове, ласково нашёптывая что-то приятное в попытках успокоить, при том он сам продолжал благодарить Небеса за то, что те позволили его возлюбленному остаться в этом мире подольше. Только вот не Небеса приложили усилия к тому, чтобы Сяньлэ не испустил дух раньше отведённого ему времени, не Небеса держали его до последнего, пока не пришла помощь в лице самого Цзюнь У, – это аристократ прекрасно понимал. — Ты, — он обратился к Хуа Чэну, — ты спас моего Сяньлэ, — Цзюнь У спокойно прикрыл глаза, вновь прижимаясь щекой к макушке Се Ляня и вдыхая любимый, родной запах ванили. Как же так случилось, что он его чуть не потерял? Об этом он спросит у Сяньлэ несколько позднее, сейчас нужно было отблагодарить того парня, что продлил светлые дни милого юноши, — как тебя зовут? — Спросил он, поднимая свой взгляд на напротив сидящего. — Хуа Чэн, — спокойно ответил парень, после чего сразу же пошёл за своей обувью и своим пальто, что по-прежнему оставались на своём месте, после того как он их снял. — Спасибо, Хуа Чэн, — на выдохе проговорил Цзюнь У, блаженно прижимая к себе продрогшее тело Се Ляня, который уже порядком успокоился и больше не издавал тихих всхлипов и вздохов, притом мужчина совершенно не замечал тех действий, что совершал новый знакомый, – слишком незначительно для него сейчас. В то же время, к доселе не верившему в реальность происходящего Сяньлэ, наконец пришло осознание того, что он жив, что он здесь с Цзюнь У и Хуа Чэном, что с ним всё в порядке. Он чувствовал родное, тепло исходившее от его альфы, дававшее знать, что все угрозы остались позади, жаль, что о печалях, терзавших его сердце, сказать того же было нельзя. — Не за что, — пробормотал Хуа Чэн, быстро завязывая шнурки на ботинках. Верно боялся вызвать излишней медлительностью, во время собственных одеваний, нежелательные вопросы со стороны. — «Хотя всё же, Вам следовало бы поговорить с этим парнем о ценности жизни и о том, чтобы он в следующий раз не пытался покончить её самоубийством, прыгнув за борт.» — Мысленно отметил Хуа Чэн, бросая очередной короткий взгляд на этих двоих. Стоит также отметить, что парень прекрасно понимал, реши он напрямую сказать об этом в лицо мужчине, Се Лянь-Сяньлэ потом проблем не оберётся, а Хуа Чэн зла этому юноше уж точно не желал, от того-то и не стал озвучивать свои думы по этому поводу вслух. И всё же, кто бы мог подумать, что Цзюнь У и без советов со стороны сам поинтересуется о том, что здесь конкретно произошло? — Сяньлэ, как ты? — Спросил он у омеги, что медленно, но верно приходил в себя. — Уже н-нормально, — ели выговорил он, дрожащим тихим голосом. — Ну хорошо. — Выдохнул мужчина. — Тогда, не затруднит ли тебя объяснить мне, как это вышло? — Уже более взволнованно спросил Цзюнь У. Очевидно, что он сильно переживал из-за случившегося; подумать только, если бы он не успел подойти вовремя, тогда бы... Нет, об этом Цзюнь У думать точно не желал. Однако, ему по-прежнему было интересно, что же всё-таки тут случилось. — Как ты оказался за бортом? — Поинтересовался мужчина, начиная растирать плечи Се Ляня, – явно пытался его согреть. — А, ну я... — Омега немного замялся. Се Лянь не знал, что ответить Цзюнь У на его вопрос, ибо признаться в том, что хотел совершить самоубийство, в его случае, было равносильно тому, чтобы забить последний гвоздь в крышку гроба своей адекватности в глазах будущего супруга. Немудрено, он боялся того, что же о нём подумает человек, мнение коего ему было отнюдь не безразлично. К тому же повод для переживаний крылся и в страхе перед тем, что Цзюнь У, узнав о неразумности Сяньлэ, поведает о сей страшной тайне его родителям и тогда точно не сносить ему головы. Посему он посмотрел на Хуа Чэна с жалобным взглядом, который так и кричал: «Пожалуйста, не рассказывай». Благо Хуа Чэн был парень сообразительный и, как результат, сам догадался, что о произошедшем лучше умолчать. В связи с этим, прикрыв глаз он незаметно кивнул головой, мол, отвечая: «Не переживай, я никому ничего не скажу». Этот жест быстро успокоил Се Ляня и тому в голову, наконец, пришла идея, как всё-таки выкрутиться из этой ситуации. — Ну я... Когда я вышел подышать воздухом, мне, вдруг, неожиданно для самого себя, стало интересно посмотреть на то, как работают эти... — Он стал крутить пальцем в воздухе, пытаясь объяснить, что же за слово он имел ввиду. Конечно, тут его отмазка чуть не провалилась. Разве кому-то может стать интересно посмотреть на работу предмета, названия которого он даже не знает? В любом случае, он продолжал крутить пальцем в воздухе пытаясь то ли вспомнить, то ли придумать своё название этим загадочным штуковинам, которые, судя по движениям пальца, должны были крутиться. — Эти… Эти… Цзюнь У сам не понимал, что именно хотел ему сказать Сяньлэ, но когда тот в восьмой раз прокрутил пальцем в воздухе, он всё же осмелился предположить, что же тот имел ввиду: — На винты? — Спросил он. — На винты! — Повторил Се Лянь, мысленно благодаря Цзюнь У за то, что тот сам поддержал его отговорку. — Вот, и я сильно наклонился вперёд, чтобы как следует их рассмотреть, когда корабль сильно качнулся на волне и я кувыркнулся за борт, — продолжал сочинять Сяньлэ. — Я бы упал в воду если бы господин Хуа, — он указал на Хуа Чэна, — не появился бы вовремя и не успел схватить меня за руку. — О Небеса! — Вздохнул Цзюнь У, потирая переносицу пальцами, — ты хотел... Ладно, не важно, — сказал мужчина, после чего, поддерживая Се Ляня под руку, подошёл к Хуа Чэну, — ты спас моего жениха, я у тебя в неоплатном долгу. — Аристократ не знал, как выразить свою благодарность этому юноше, но кое-что ему в голову всё же пришло. — Хочешь поужинать завтра с нами? Расскажешь о том, как ты спас моего возлюбленного, поделишься своей историей, — предложил мужчина, — то есть, я, конечно, не настаиваю. Если не хочешь, тогда просто назови свою цену и там уже всё решим. — Денег не надо, — быстро сказал Хуа Чэн, засунув руки в карманы, — я приду. — Парень ответил согласием на первое предложение Цзюнь У. И ведь правда, деньги он всегда сможет заработать или выиграть, как это случилось с билетами, а вот провести вечер в окружении светского общества, с изящной музыкой и наивкуснейшей едой, – подобная возможность вряд ли ему ещё представится. Да и к тому же, это ещё один незамысловатый способ немного поговорить с этим странным, но до боли очаровательным омегой. Потом уже, скорее всего, их пути более не пересекутся, так что пока есть такой удобный случай, им надо воспользоваться: он узнает, что же стало причиной такого серьёзного решения и почему же у него не нашлось иного выхода. — Хорошо, тогда до завтра! — Сказал на прощание Цзюнь У и вместе с притихшим под конец Се Лянем пошел в каюту. Хуа Чэн же до последнего провожал их одиноким взглядом, но то и хорошо, ведь он успел заметить, как Се Лянь, с ощутимой неуверенностью в лице, посмотрел на него, словно в очередной раз повторяя «спасибо».

VIII

Кажется, с каждой минутой на улице становилось всё холоднее и холоднее. Окна были едва приоткрыты, так что Се Лянь, сидевший за туалетным столиком в своей каюте и расчёсывавший свои мягкие, влажные и слегка запутавшиеся после воды из горячей ванной волосы, прекрасно слышал отдалённый шум волн да попискивающий звук сквозняка из окна, что также отчётливо ощущался через плотную ткань его белого банного халата. Тишину также нарушала мелодия, доносившаяся из прекрасной музыкальной шкатулки, которую Се Ляню подарили родители на пятнадцатилетие. Подарок скромный, но сколько же ценных воспоминаний о прекрасных, но, к сожалению, прошедших временах, с ним было связано. Юноша сидел в своей каюте и, под чудесное трио океана, ветра и музыкальной шкатулки, думал о чём-то своём, когда в дверь постучали. — Можно? — Спросил Цзюнь У, чуть приоткрывая дверь и заглядывая внутрь. Се Лянь ничего не ответил, – значит, можно войти. — Я вижу, ты чем-то опечален, — сказал Цзюнь У, заходя в комнату и закрывая за собой дверь, — но я не стану спрашивать, чем именно. — Ему казалось, что сейчас не лучший момент для того, чтобы разговаривать на грустные и беспокойные темы. Всё же, он как никак пришёл сюда с другой целью, – немного подбодрить милого после всех случившихся с ним потрясений, и для этого он даже приготовил особенный подарок. Цзюнь У, подойдя ближе, закрыл музыкальную шкатулку, прерывая повторение чудесной мелодии, которую Се Лянь слушал почти каждый вечер, перед сном, уже на протяжении трёх лет. Он отодвинул ларец в сторону и показал Се Ляню коробку средних размеров, обшитую синим бархатом. — Я хотел подарить тебе это после нашей обручальной церемонии, через неделю, но сегодня я решил не ждать, — с этими словами он открыл коробку. Внутри покоился прекрасный камень, что блеснул в лучах света, исходившего от лампы, стоило тому только попасть на него. — О боже… — Только и выговорил Се Лянь, когда увидел подарок Цзюнь У, не зная какую эмоцию ещё бы испытать, — это... — От неожиданности и удивления, язык не поворачивался произнести и слово, только неподдельное изумление и скрытый страх, в конечном счёте, застыли у него на лице. — Бриллиант, — Цзюнь У произнёс это слово вместо него, — 56 каратов, если быть точнее, — он взял украшение в руки и тут надел его на Сяньлэ. Юноша в миг почувствовал, как цепочка, украшенная не менее прекрасными, сверкающими, мелкими бриллиантами, словно колючая проволока, впилась в область его тела, чуть ниже кадыка. Она неприятно цепляла и царапала кожу, вызывая жуткое раздражение, а тяжёлый камень, стоило ему только повиснуть мёртвым грузом на шее, казалось, тут же потянул его вниз. Се Ляню вдруг представилось, что украшение, словно туго затянутый ошейник, начало душить его всей своей тяжестью, всей своей красотой, подобно тому мужскому корсету, сдавливавшему грудную клетку. — Людовику XVI принадлежал восхитительный камень, который называли «Голубым бриллиантом Короны», но в 1792 году он исчез, тогда же Людовику отрубили голову. — Сказал Цзюнь У, ближе наклонившись к Сяньлэ и посмотрев на его и собственное отражение в зеркале. — Говорят, что тогда бриллиант короны тоже попал под нож. Огранщик придал ему форму сердечка, и его стали называть «le coeur de l'océan». — «Сердце океана», — перевёл Се Лянь, всё ещё поражённый красотой и напуганный тяжестью этого камня. — Он великолепен, — спокойно проговорил юноша, будто его это совсем не впечатлило, но это было совершенно не так, просто, как и было ему положено, он сохранял сдержанность в эмоциях и не смел показать более дозволенного. — Королевский бриллиант, — на лице же Цзюнь У засияла улыбка, пускай он и видел, что Се Ляню подарок не сильно-то и понравился; тот вызвал совсем не те чувства, что обычно возникают, когда люди получают желанные подношения, – след безысходности отразился в зеркале напротив лица юноши, однако это всё равно не огорчило мужчину. Он ожидал, что подобный подарок вряд ли обрадует его жениха, и всё же, он был рад что теперь этот камень, как и его сердце, принадлежит Сяньлэ. — Мы с тобой два короля. — Уверенно, в отличии от Се Ляня, произнёс Цзюнь У, глядя прямиком в их собственные отражения. — Для твоего счастья, я сделаю что угодно. — Спасибо, любимый, — мягко поблагодарил юноша. Удивительно, но последняя фраза мужчины, тронула мягкое, юное сердце сильнее преподнесённого ему подарка. — Очень красивое колье, однако меня интересует сейчас совсем иное, — сказал омега и, как бы невзначай, начал снимать с себя украшение. Ему хотелось поскорее освободиться от этих лишних граммов да красивой, но ужасно колючей цепочки на шее. — Как ты понял, что я в опасности? — Он снял с себя колье и аккуратно положил его обратно в синюю бархатную шкатулку, после чего закрыл ее. Выражение лица Цзюнь У изменилось, стоило Се Ляню только упомянуть то страшное событие, что сегодня произошло на корме корабля: блаженная улыбка сошла с лица аристократа, оставляя на нём лишь холодную серьёзность. Ему не хотелось даже думать о том, что сегодня он мог лишиться самого дорого сокровища из всех, но Се Лянь заставил его это вспомнить. Увы, делать было нечего, от этого вопроса нельзя было так просто уйти, поэтому он набрал в лёгкие побольше воздуха и заговорил: — Ты сказал, что выйдешь подышать свежим воздухом, — начал мужчина, — а когда люди говорят, что выйдут подышать воздухом, они обычно возвращаются, но ты покинул зал и не вернулся ни через 5 минут, ни через 10, а через 15 моё волнение перешло все границы и я отправился на твои поиски. — Цзюнь У немного отстранился от Се Ляня, а после и вовсе постепенно начал блуждать по комнате из стороны в сторону. Так случалось, когда он обычно рассказывал какую-нибудь длинную историю – это было чем-то вроде привычки. — Я подумал, что ты здесь, в каюте, но зайдя я увидел лишь обеспокоенного Му Цина, который бегал из комнаты в комнату, пытаясь найти что-то или кого-то. — Молодой господин, Ваш чай готов, — вдруг Му Цин постучал в дверь и заглянул в комнату. Вспомнишь солнце, вот и лучик. — Ой, прошу меня простить, — извинился слуга, когда понял, что помешал доселе непрерывной беседе возлюбленных. — Прикажете подать позже? — Только и поинтересовался альфа. — Нет, я бы сейчас хотел выпить чаю, — сказал Се Лянь, а после посмотрел на Цзюнь У, показывая, что тот может продолжать свой рассказ. — Хорошо. — Сказал молодой человек и немедленно удалился, – пошёл расставлять приборы для вечернего чаепития Цзюнь У и Се Ляня. — Так вот, я спросил у него что произошло, а он рассказал мне, как застал тебя едва живым, сидящим на полу. — Он снова подошёл к Сяньлэ, — после, Му Цин пошёл заваривать тебе чай, но когда вернулся обнаружил, что тебя нет. Узнав это, я забил тревогу, ибо, кто мог знать, что ты сделаешь в таком нестабильном состоянии? В итоге, как оказалось, я не зря запаниковал. Я вышел на палубу, где встретил молодую пару, что с возмущением и крайним недовольством отзывалась о каком-то неспокойном юнце, что сбил их с ног, – о тебе. Они сказали, что молодой человек, который врезался в них, сломя голову бежал в сторону кормы корабля, поэтому мне пришлось… — Пойти за мной. — Закончил его мысль Се Лянь. — Получается, что ты волновался за меня? — Да, — вздохнул Цзюнь У. Это «да» странным эхом пронеслось в голове Сяньлэ. Он не знал что сказать. Ему было приятно, что Цзюнь У проявил куда больше интереса и уважения к нему, нежели к богатым гостям из банкетного зала. Кажется, после этого никаких сомнений точно не должно было остаться: Цзюнь У любит его и готов пойти на всё, лишь бы у Се Ляня в жизни всё было хорошо. Это означало, что юноша мог спокойно доверить ему свою жизнь и выйти за него замуж. Нет, он так не может. Он его не любит. Никогда не любил. Се Лянь не хотел обидеть Цзюнь У произнеся это вслух, поэтому просто молчал, всегда молчал, храня в душе своей простую истину: сколько бы знаков внимания он ему не оказал, сколько бы драгоценных камней не подарил, он не сможет полюбить его. Но, увы, в том-то проблема и крылась: Цзюнь У не только сыпал чудесными речами да заваливал юношу подарками. Он защищал его. Он слушал его. Он уважал его. Он любил его. Се Лянь понимал, что этот альфа слишком хороший человек. С ним ему не о чем будет волноваться и переживать. Вот только, как же заставить сердце осознать это… — Спасибо. — Лишь тихо выдавил из себя юноша, в душе сгорая от стыда за себя и от обиды за Цзюнь У. — Ради тебя, я готов на всё, — тихо признался аристократ, — даже если ты однажды откажешь мне, — кажется, он намекал на свадьбу, покрутив на безымянном пальце левой руки золотое обручальное кольцо, — я ни за что не откажу тебе. Цзюнь У не был слепцом и уж тем более глупцом. Он прекрасно видел и понимал, что Се Лянь не желает такой судьбы, что боится подобной жизни, но изо всех сил пытается сделать вид, что доволен всем. — «Какой же наивный мальчишка». — Усмехнувшись про себя, с лёгкой печалью подумал Цзюнь У. — «Видимо, до него так и не дошло, что человеку, пожившему с моё, не составит и малейшего труда распознавать, когда и в чём именно его обманывают.» Не исключено было и то, что мужчина, возможно, и хотел бы сказать Се Ляню, что он его не заставляет выходить за него замуж, хотел бы сказать, что договор, подписанный между ним и его родителями можно в любую минуту разорвать, ибо он больше не имеет значения, никогда не имел, хотел бы сказать Сяньлэ, что он вправе всё решать сам для себя, что может быть свободным. Но Цзюнь У не говорил, ведь слишком сильно уже привязался к Сяньлэ, чтобы так просто «освободить». — «И всё же, если любишь, то сможешь отпустить». — То были мысли, что без конца возвращались к нему, когда речь заходила об их отношениях с Сяньлэ. — «Сможешь отпустить, но ни за что не сможешь забыть…» — Цзюнь У прекрасно понимал, что, опустив этого юношу он разобьёт своё сердце вдребезги, но ради него он был готов пойти на это. Титаник приплывёт в Нью-Йорк 17 апреля. Неделя отпущена Се Ляню. Если он сможет, если он наберётся смелости и скажет Цзюнь У, что не желает этого союза, то значит так тому и быть: он отпустит его, но уже никогда не забудет, ровно так же, как и Се Лянь не забудет тот день, когда впервые встретился со своим спасением, впервые встретил ся с Хуа Чэном.