пустое парадное

Наверное, это происходит от того, что Жене катастрофически не хватает личного пространства в светлой, но крохотной однушке. Он постоянно хочет одного - оказаться в одиночестве, никого не видеть и не слышать ничего, кроме музыки в наушниках. Марк своим присутствием заполняет слишком много места, но не выгонишь же его, и Женя его любит, правда любит, но все чаще ловит себя на глупом раздражении. За незакрытые дверцы шкафчиков, брошенную на спинку стула вырвиглазную рубашку, кисточку в кружке с чаем, потерянные ключи, самое страшное и стыдное - за болтовню и излишнюю тактильность. Жене правда жаль, потому что его все так же накрывает нежностью, когда он видит по утрам выходных сонного Марка в слишком большой для него рубашке, и ему все так же сносит крышу от знания, что кроме этой рубашки на нем нет вообще ничего, а еще - еще - что у этой самой рубашки уже давно сорвано несколько пуговиц. Он не остыл, это точно, у него как будто бы просто не хватает сил еще и на Марка, он просто пустой изнутри и отдавать совсем нечего. Скоро зимняя сессия, долги надо досдать, дедлайны горят, еще Настя эта привязалась… и Марк не вовремя со своими проблемами. Нет, он ничего не говорит, но Женя не слепой и видит, что с Марком что-то не так, он знает, что он просыпается среди ночи и до будильника тупит в телефоне, курит слишком много, не застегивает куртку, до крови кусает губы и обдирает заусенцы, а кран в душе выкручивает так, что шпарит кипятком. Женя даже знает, как это все называется, и что Марк слишком умный, чтобы идти по очевидному пути, привлекающему слишком много внимания. Он понимает, что нужен ему, что нельзя верить ни одной ослепительной улыбке, но малодушничает, получая в ответ на свой вопрос мягкое “ну я сказал бы, если что, не волнуйся, хороший, тебе - первому”. В конце концов, он же не мама ему, чтобы бегать и допытываться, хочет молчать - пусть молчит. Но это же Марк. У Марка никогда не врут глаза. И глаза у него больные. Его надо бы слушать, целовать и прятать от всего мира, ему бы дать другую возможность справляться со стрессом, чтобы он не изводил свой организм, но Женя не может - просто не может и все. Срывается раз за разом, отвечает все чаще односложно, все глубже зарывается в исписанные мелким почерком тетради. Марк не обижается. И от того, что Марк не обижается, Жене дурно. Он отшучивается, отмалчивается, отмахивается, а потом заваривает Жене кофе, слушает пересказы тем, гладит по голове, целует, лезет руками под футболку - лучше бы уж кричал и бесился (он ведь умеет, они первое время ссорились натурально до битья посуды), потому что Женя чувствует себя ебаным абьюзером. Но когда пытается об этом поговорить, Марк отвечает, что у Жени абьюз только с учебой, и то не с жениной стороны. Жене хочется выть и остаться хоть ненадолго без никого, но сказать об этом не может. Это будет последний гвоздь в крышку гроба - потому что Марк точно согласится, уйдет ночевать на несколько дней к какой-то своей подружке, расскажет потом, что это было ахуенно, вкинет несколько алкоисторий - и посмотрит тяжелым ярко-синим взглядом. Сбежать бы в пустыню, но так, чтобы остановилось время, и ни о чем не думать. А вернуться с новыми силами, и там уж разобраться и с Марком, и с сессией, и вообще со всем. Просто так уже было, в смысле, не так, но он уже видел это все раньше, когда они только-только познакомились, когда их разделяли километры, когда каждый из них тоже тонул в ворохе проблем. У Марка тогда тоже взгляд периодически становился пустой и измученный. Но тогда они держались друг за дружку, переписывались часами, целовались при встрече так, что болели губы. Тогда Марку хватало присутствия Жени рядом, а Жене это не было в тягость. Женю вытаскивало из экзаменационного ада безумие, раскрашенное из баллончика. Тогда, наверное, все было лучше, Марк фонтанировал эмоциями, а Женя не чувствовал, что это вытягивает из него все жизненные силы. Раньше было лучше, и трава была зеленее, и жить было проще, а потом все шло, наверное, слишком гладко - до подозрительного. Вот и аукнулось. Женя перестал Марка и его неуравновешенность вывозить. Вечер какой-то мутный и странный, потому что Женя приходит с учебы, в голове у него - латинская каша, он заебанный и нервный. Марк приходит еще позже, кидает сумку и лезет целоваться. Женя сам чувствует, что зыркает на него зло, поэтому он отвязывается, но потом они спорят из-за какой-то херни (очень спокойное “Жень, я не понимаю нихера чего ты от меня хочешь, сформулируй - я сделаю, а так я хуй знает, я не телепат” - все же лучше, чем ничего), и в итоге Женя просто молча запирается на кухне. Очень бы хотелось, чтобы Марк еще и его послал. Чтоб совесть очистилась. И потому что это почти безэмоциональное “сформулируй” - это не Марк. Может быть, сам Женя, но не он. И это пугает его где-то в глубине души. И поэтому он мечтает услышать знакомое “ой блять да иди ты нахуй!” - потому что за ним очень скоро идет нежная улыбка. Эмоции выпущены, конфликт остыл, а не тянется тупым холодным напряжением. Но Марк нахуй его не шлет, он вообще подозрительно затихает, а очень скоро хлопает тяжелой входной дверью. Женя выдыхает и, решив, что если и Марку тоже надо побыть одному, то это просто замечательно, и вообще, значит, возможно, все наладится. Он, на самом деле, гасит стыд, злость и тревогу, готовые закипеть в сердце. Женя не хочет страдать. А Марку это нравится, он же в целом мазохист. Женя трясет головой и утыкается в учебник. Просто все это пиздец как неудачно сложилось, вот и все. Женя выгорел, а у Марка съехала башка (очень неприятное чувство - Женя не знает даже, почему). Случись это не в одно время, было бы легче намного. Женя искренне пытается вникать в написанное, но не выходит, потому что нельзя заставить мысли не крутиться вокруг разлада с человеком важным до невозможного. С которым что-то творится - на ум приходит прошлая ночь, когда они сидели здесь вдвоем и Женя просто хотел, чтобы Марк ушел, а он сидел на удивление молча и закрыв глаза. Не может же это быть из-за того, что с каждым днем растет между ними отстраненность? Или это началось раньше? Почему он вообще ничего не говорит? Правда, они ведь ссорились, но с тем, чтобы словами через рот высказать свои мысли проблем не было. Женя чувствует почему-то только притупленное раздражение и не понимает, куда пропали все хорошие эмоции. Да и эмоции вообще. Есть мысли, но они будто в вакууме висят. Но вот той же ночью ему ведь стало тепло как всегда от “Жень, меня рубит, я спать, ладно? Я тебя люблю, ты не сиди до утра”. А сегодня?.. Женя опять трясет головой, надеясь избавиться от крутящихся в голове мыслей. Ладно. Завтра поговорят. Завтра. И решат что-нибудь, Женя попросит Марка не убегать от ответа - и все. Это решение его успокаивает и он упирается в зубрежку. Что что-то не так он понимает, когда его выдергивает из анатомии внезапно оживший холодильник. Женя потягивается, смотрит на время - и понимает, что третий час ночи. Надо уже… Марк все еще не вернулся. Нет, не маленький, конечно, и загулы с ним случались и раньше, но никогда не было такого, что он уходил после ссоры и в своих психах. Ладно, правда, ему не пять и даже не пятнадцать, да и топиться он не пойдет - это не его методы. Но блять. Хотел что-то чувствовать кроме нервяка? Ну вот, получай тревогу. Может, это он вообще специально, чтобы довести его? Нет, стоп, это точно хуйня, Марк скорее себя сожрет изнутри, чем осознанно какую-то хуйню ему сделает. Женя выходит в комнату и оглядывает ее. Кавардак страшный - Марк, видимо, что-то искал. Он вздыхает, убирается, потому что его бесит разгром, но легче не становится. Выходит в маленькую прихожую. Останавливается, наткнувшись на зеркало – на свое бледное лицо и злые усталые глаза. Его передергивает. Надо с Марком поговорить. А еще покурить. Женя машинально обувается, накидывает пальто, сует в карманы сигареты, ключи, зажигалку, ашку и кошелек – на всякий случай. Вздыхает, снова косится на себя. Хуево. Он бы от себя тоже сбежал. Голова у Жени тяжелая и больная. Он выползает из квартиры в парадную, прикрывает дверь, закрывает ее на два оборота ключа, прижимается к ней устало лбом – и вдруг краем глаза улавливает какое-то движение. Женя оглядывается – и замирает. Марк без куртки и почему-то босой сидит на выступе стены опустив голову. Кроссовки лежат на лестнице, развязанные и сейчас почему-то кажущиеся очень маленькими. Женя плохо понимает, что происходит, но спускается, поднимает кроссовки и молча смотрит на Марка. Марк смотрит на пальцы своих ног и тоже молчит. Это страшно, на самом деле: Марк не молчит почти никогда, он говорит практически не затыкаясь. – Замерзнешь же, – наконец выдавливает Женя. Получается жалко и хрипло. Марк дергает плечом и поднимает глаза. Сухие и ясные – он не плакал. Жене кажется, что у него сейчас разорвется сердце. – Что случилось? – зря Женя это спросил. Марк забирает у него почему-то только правый кроссовок, кусает губы. Выдыхает. Женю передергивает-переебыват-перемалывает в пепел и прах. – Это у тебя надо спросить. Слушай, мы же говорили об этом. Хочешь расстаться – сразу говори, а не вот это вот все. Не знаю, может у тебя кто-то есть, – Жене хочется убить себя, – может быть, он умный, учится не в шараге для маляров, а в каком-нибудь вузе для умных, может быть он станет айтишником, будет писать треды в твиттере или играть там тебе сонаты на фортепиано, честно – похуй. Женя стоит открыв рот и сжимая в руке левый кроссовок Марка. – Какой айтишник? Марк зло шмыгает носом, но не плачет. Господи, лучше бы плакал. О чем он вообще? О чем? Женя бы никогда. Ни за что. Нет. Блять, нет. Кроме Марка – никого и никогда, и ни за что. Нет. Руки у Жени дрожат, а Марк хмурится и вглядывается ему в лицо. Глаза у него синие-синие и невозможно, обезоруживающе красивые. У Жени дрожат губы. – Мне Артем рассказал, – Марк говорит шепотом, а Женя все смотрит, смотрит – и ничего не может понять, – еще месяца два назад. – Чего? – нет, правда, он нихуя не понимает. Вообще. Артем, айтишник, измены, маляры – какие маляры? – в голове только пустота какая-то хуйня про молярную массу. Женя закрывает глаза. – Артем мне рассказал. Что ты с Петей ебешься. Ну с Петей. Который… Жень? Жене показалось, что у него земля уходит из-под ног. Это ведь неправда. Это ведь неправда. У него вообще секса ни с кем кроме Марка-то и не было. Ну типа вообще. Никогда. Ни-ког-да. Какой Петя? Блять, что за Петя? Гуменник? Но это же бред. Это же ерунда, они не общаются толком после школы. Это же неправда. Женя сам не до конца понимает, от чего приходит в себя. Он просто слышит, что Марк извиняется и, кажется, все же ревет. – Это ведь неправда, – бормочет Женя, – неправда, неправда, неправда… А Марк его обнимает одной рукой за голову и соглашается, соглашается, соглашается… – Я уже понял, что неправда, честно, я вообще сразу понял, по глазам. Ты прости пожалуйста. Блять, я не знаю, я долбоеб. Правда, это я долбоеб. Прости меня, пожалуйста. Надо было сразу тебе сказать. Потому что я ему не поверил, на самом деле, ну типа бля вообще. Нет. Но все думал, думал – может, со мной что не так? Или что еще? А ты срывался. И сегодня я подумал… ну что все. Но блять, это такая хуйня, так тупо с моей стороны. Ты просто так посмотрел, что все. Жень, я очень тебя люблю. – Я не хотел, – Женя шепчет это в плечо Марку как-то очень жалко, чувствуя, что кого-то из них сильно трясет, но не понимая, кого именно, – я правда не хотел. Просто я так заебался, знаешь… срываться не хотел. Вот. Но очень хотелось, как это? С самим собой. Я устал, блять, я так заебался. – Так сказал бы, – голос у Марка растерянный и какой-то очень трепетный, – ты бы сказал – и мы бы че-то придумали. Я бы к маме съездил… – А тебя же, тебе же было плохо? – Надо было мне про Артема и айтишника тоже сказать. Женя кивает. Надо было. – Кроссовок отдашь? – А? – Женя отстраняется и в первый раз заглядывает в покрасневшие от слез глаза Марка, – я тебя люблю. Улыбка у Марка кривая и нервная, но красивая – хоть снова плачь. Марк бледный в темноте подъезда. Краска на стене за его спиной облупилась. Где-то у соседей гавкает собака. Марк наклоняется и коротко целует его – и отбирает, наконец, второй кроссовк.