Танец маленьких лебедей

В театр он прибыл к самому концу спектакля, шедшего тем вечером: публика, восторженно переговариваясь, расходилась к своим машинам и транспортным станциям. Однако пройти за сцену в артистические помещения ему не дали: подозрительно разнервничавшийся посыльный очень настойчиво проводил его к директору, мол де вопросы какие-то возникли, очень срочно, да. Щеголеватый, наглый, самоуверенный и, откровенно говоря, до зубной боли подбешивающий, Ласточкин втирал что-то невразумительное о том, насколько важна для сферы творчества ориентировка на потребности публики и, кажется, на что-то жирно намекал. Не обращая внимания на явно тяготящегося разговором собеседника, он буквально на ходу плодил какой-то высокопарный бред про успехи его труппы и про то, что тут и без него всё замечательно, как довольны его творениями зрители, явно… не желая подпустить его к его подопечным. В конец заколебавшись и плюнув на хотя бы видимую вежливость, Петров раздражённо распрощался и, не слушая чужих возмущений, быстрым шагом направился в танцевальную вотчину. Почти дойдя до актерок, ученый едва не столкнулся с какой-то важной шишкой, идущей по коридору ему на встречу. С некоторым недоумением разминувшись с чиновником и его телохранителями, ещё больше начиная беспокоиться о том, что тут забыли такие личности, Виктор прибавил шаг и почти прошел мимо неплотно прикрытой двери очередной подсобки, в которых стояли запасные декорации. Однако его внимание привлек тусклый металлический отблеск, замеченный буквально краем глаза. Петров пошире открыл дверь и… его сердце пропустило удар. Одна из его звездочек, балерина класса Аврора, малышка Лика, словно изломанная нерадивым ребёнком кукла, лежала на полу среди хлама. Опущенное зеркальное личико, неестественно вывернутая поза, тревожно мигающие в темноте индикаторы. Нет. Нет. Нет! Он не верит в это! Не могут люди быть способны на такую подлость, не должны… Это же недоразумение какое-то, правда? Осторожно, словно боясь чего-то, он зашел в кладовку, нашаривая на стене выключатель и заливая слабым светом помещение. Балерина отреагировала на его появление с запозданием, будто перегруженный компьютер, заторможено подняла к нему лицо и попыталась встать, пошатнувшись и едва не упав. К счастью, программист успел её подхватить, бережно поддерживая и опускаясь вместе с ней на пол. — Мастер, я в порядке, — металлический голос звучал с помехами, которые можно было бы расценивать как дрожание голоса у обычного человека. — Лика, что случи… — но фразу прервала робот, вновь попытавшаяся встать, но вместо этого только неловко плюхнулась на то же место, начав как в истерике покачиваться из стороны в сторону. — Я в порядке, мастер. Простите. Я в порядке, в порядке. Со мной всё хорошо. Растеряно оглядев подопечную, попытавшись найти причину неполадки, Виктор похолодел: на измятой юбке балетной пачки, явно тщательно затертые, красовались пятна… белёсые пятна. Злость, боль и ужас захлестнули Петрова, и он осторожно, будто та могла рассыпаться от любого неловкого движения, притянул к себе Аврору. — Я в порядке, мастер, — повторяла, как заведённая, балерина, когда учёный бережно прижал её к себе, начав укачивать, словно ребенка. — Я в порядке… Я всё сделала так, как он сказал, мастер, Вам нечего опасаться, Вам ничего не сделают, я… — Солнышко моё, звёздочка, — перехватив в ладони зеркальное лицо балерины, Петров поглядел в ту область, где замаскированные напылением находились камеры — глаза робота. — Пожалуйста, расскажи мне, что произошло. — Я не могу, простите, простите, простите… — робот вцепилась в его одежду с такой силой, что ткань затрещала под изящными с виду пальчиками. — Милая, тебе не за что извиняться! Ты ни в чём не виновата! Пожалуйста, просто скажи, что с тобой случилось? Я вижу, что произошло нечто плохое. С тобой сделали что-то плохое. Пожалуйста, расскажи мне, кто это сделал, я не буду ругаться, я правда просто хочу помочь тебе, принцесса моя! — Я в порядке… Я не виновата, я пыталась… простите, мастер, — роботесса, как живая, согнулась, пряча лицо в коленях. — Он угрожал, что меня испортят, что стоит только ему слово сказать, как меня и всех остальных девочек отправят в утиль, он говорил… Что Вы можете пострадать, мастер, — и Лика вновь закачалась из стороны в сторону, всё повторяя и повторяя бесконечные извинения. Петров в тот момент проклял всё на свете: того или тех уродов, что посмели прикоснуться к его звёздочке; Сеченова за то, что тот дал ему этот эмоциональный блок, благодаря которому его чудо так страдает; себя за то, что установил его, за то, что не проявил достаточной бдительности, не защитил; эволюцию, позволившую появиться на свет таким мразям. Едкое желание пойти и собственными руками устроить серию убийств разрасталось в грудине колючим кустарником. Ещё долго они сидели такой странной композицией: человек, бережно обнимающий и покачивающий роботессу в измятой сценической одежде, которая словно плача всё извинялась и извинялась. Наконец, Виктор не выдержал страданий протеже, дотянулся рукой до её затылка и, нежно погладив, отщелкнул панель управления, вслепую нащупывая кнопку выключения. В последний раз всхлипнув, балерина замерла в его руках. Чертыхаясь, Петров с некоторым трудом переложил нелегкую ношу на подъёмник, на котором по идее транспортировались декорации до сцены, и повез свою драгоценную ношу в зал, в котором обычно обитали его создания. Хором поприветствовав его, балерины окружили учёного толпой, вежливо интересуясь его здоровьем и успехами. На душе немного отлегло, когда он видел счастливые (насколько это описание было применимо к андроидам) лица своих подопечных и их искренний интерес. Однако стило ему осторожно задать животрепещущий вопрос про то, что с ними происходило в его отсутствие, как всё стихло. Словно провинившиеся школьницы, роботессы отводили взгляды в пол и молчали. Вообще, он мог в любой момент приказать им рассказать всё без утайки, но… это разрушило бы те хрупкие доверительные отношения, то человечное общение, которое сложилось между ними. — Милые мои, — осторожно начал Петров, подбирая слова, — я знаю, что в моё отсутствие здесь происходили омерзительные вещи. Я ни в коем случае не сержусь на вас, как я вообще могу за такое злиться на вас, пострадавших в том числе и из-за меня? Я так виноват перед вами за то, что не уделил вам должного внимания, что допустил весь этот ужас. Простите меня, если сможете. Я лишь хочу понять ситуацию, чтобы знать, что мне делать дальше. Клянусь, я не допущу ничего из того, что вам говорили, я больше не оставлю вас одних… На Виктора полилась лавина информации, в которой тот рисковал захлебнуться: многие его девочки рассказывали, как после спектаклей к ним подходили якобы фанаты и почитатели, хватали за руки, бедра, говорили мерзости, пользуясь тем, что отпор им дать не могут. Хуже были те, кто молчал, опустив глаза в пол, их подруги как могли поддерживали, прикасаясь к ним кончиками пальцев, поглаживая по плечам. Петров был опустошён, выпотрошен и растоптан. Словно пьяный, пошатываясь, он добрался до скромно притулившегося в углу диванчика и буквально упал на него. Трясущимися пуще прежнего руками он достал из кармана коммуникатор, набирая номер Ларисы. Один он это не вывезет, как бы ни не хотелось ему вовлекать в это дерьмо посторонних. И ему и его девочкам нужна помощь, которую он сам дать не в силах. Да, он может написать сложный, удивительный по своему функционалу код, заставить груду железа двигаться и вести себя как живой человек, но эмоции и чувства, тем более отличные от человеческих, гипертрофированные по своей сути… Если он начнёт в них пытаться что-то сделать, есть колоссальный риск сделать всё только хуже. В трубке раздавались гудки ожидания ответа.