Грех, или Вера

Его тайное место было все так же укромно спрятано от всего мира, как и раньше – только сейчас, сидя на белой скамейке, окруженной ненавистными розовыми кустами, Сейджуро больше не чувствовал себя в той же безопасности. Его тайное место стало их тайным местом. И как бы ни было приятно это осознавать, иногда ему все же… требовалось остаться наедине с собой. Агнец был везде, куда Акаши поворачивал голову. Теперь не нужно было прятаться, чтобы взглянуть на него украдкой, не нужно было с замиранием сердца ждать определенного часа, чтобы с ним поговорить, и не нужно было собираться с духом, чтобы прикоснуться к его ладони. Это стало таким простым и естественным, что невозможно было вспомнить прежнюю жизнь. Невозможно – да и не хотелось. Каждый день начинался с того, что Агнец, улыбаясь весеннему солнцу, открывал нараспашку ставни, босой, взлохмаченный и быстро краснеющий от свежего воздуха, а кончался неизменным дрожанием пламени свечи на его безмятежном лице, сосредоточенном на разговоре с Богом. Сейджуро всегда сидел рядом, с нежностью глядя за тем, как шевелятся его губы в немых молитвах. Порой тихонько писал в дневник, зная, что остается незамеченным, но делал это редко – ему почти никогда не хватало света огня, а двигать свечу ближе к себе он не смел. Жадные языки пламени превращали Рёту из святого в грешника и обратно, искусно играя тенями и отблесками, и он с интересом наблюдал, подмечая, завидуя и мечтая научиться. Заканчивая молиться, Агнец утыкался в его протянутую ладонь, не поднимаясь с пола, и Сейджуро снимал холодную испарину с его лба, вытирал влажные щеки и всеми силами пытался не концентрироваться на смущающем ощущении сухих от шепота, но пульсирующих от крови губ, которым наконец было позволено освободиться от изнуряющей улыбки. Это была борьба, в которой ему не было места, борьба Рёты с самим собой за право снова быть любимым Господом – и он не вмешивался. По крайней мере больше, чем следовало. – Думаешь, он тебя услышал? – иногда спрашивал Сейджуро, когда Агнец, уставший от долгого стояния в молитвенной позе, находил пристанище на его коленях. – Ты не подумай, мне просто… мне правда интересно. Рёта поворачивал голову, пытаясь посмотреть на него, но пряди волос неизменно закрывали его глаза, точно то, что в этот момент творилось в его голове, было слишком личным, чтобы это показывать. – Даже если и нет, то что? – точно так же неизменно отвечал он, не переставая безотчетно поглаживать обхватывающие его руки. Прикосновения были такими легкими, что порой Сейджуро казалось, будто по его коже на самом деле скользят перья его белоснежных крыльев. – Я буду пробовать и завтра, и послезавтра, опять и опять. Пока он не простит меня, пока я не обрету успокоение… Но даже потом не перестану к нему обращаться. Ведь именно так это и работает, знаешь? Единственное, что знал Сейджуро – это то, что невозможность помочь ему обрести это самое успокоение была болезненной. Иногда он морщился, убирая с лица Агнца мешающие пряди, но так ни разу и не успел увидеть выражение его глаз. Какими они были, пока он был преисполнен тщетных надежд и заблуждений? Вдохновенными? Решительными? Отрешенными? Или, быть может, пустыми?.. Он не участвовал в борьбе Рёты, потому что, в отличие от него, понимал – дело было не в Боге и не в его милосердном прощении. Ничего не изменится, пока он не простит сам себя и пока не поймет, что пугающая темнота в его душе есть та же самая знакомая ему темнота, которую он видит каждый раз, стоит только закрыть глаза. Не враг, с которым стоит бороться, но давний товарищ… которого придется принять, потому что сбежать от него невозможно. – Ты не против, если я оставлю свет и еще немного почитаю? – А ты можешь… почитать мне вслух? Сейджуро никогда не отказывал. И хотя им больше не нужно было по-настоящему тайное место, они все равно иногда туда приходили, выискивая дорогу в густых зарослях быстро и безошибочно, потому что забыть ее не представлялось возможным. Кусты роз разрастались; у скамейки прогнило днище, а белая краска облупливалась сильней и сильней, но сидеть на ней было так же комфортно. Все, что осталось у Сейджуро принадлежащего только ему – это дневник, который он снова хранил под подушкой, и часы – отцовский подарок, который он больше не снимал с руки. Когда этого не хватало, он сворачивал с так и непротоптанной к тайному месту тропинки и отправлялся дальше, за заброшенный амбар у самой границы хозяйственного сектора – и хотя это место показали ему приятели, с которыми он частенько проводил здесь время после занятий, Агнец о нем так и не узнал. Каменная кладка сыпалась от минувшего времени. Пусть школе их как таковой было всего пятьдесят лет, все эти постройки были гораздо, гораздо старше. Что здесь было раньше? Сейджуро точно знал, что им об этом рассказывали, однако не помнил наверняка; сейчас же здесь был лишь плющ, обвивающий выщербленные кирпичи и скрывающий укромную нишу, достаточно большую для того, чтобы спрятать туда пару вещичек. Недавно прошел дождь. Спичечный коробок, пусть и немного, но вымок, спички отсырели – пришлось извести половину коробка, потому что сера смазывалась. Лишь изредка при особо удачном повороте головки что-то утробно щелкало, производило едкий дымный шлейф; Сейджуро продолжал пытаться, ломал каждую неудачно испробованную спичку, тут же небрежно сбрасывая ее в траву, и спустя энное количество безуспешных попыток сигарета наконец была зажжена. Кончики пальцев приятно немели, а колени, оказавшиеся слегка ватными, податливо подогнулись, стоило ему опереться о стену. Он закрыл глаза, отправляясь в головокружительное путешествие. Изолированные, ощущения тут же стали более резкими, четкими, реальными – сразу стало звонче приглушенное до того пение птиц, послышался наконец шелест теплого ветра в деревьях… Вот только шагов, подобравшихся к нему вплотную, он почему-то не заметил, и они застали его врасплох. – Сейджуро? О нет. Какое-то смутное чувство дежавю. Он неохотно разлепил глаза. Агнец стоял перед ним, засунув руки в карманы и покачиваясь с носка на пятку и с пятки на носок. Сейджуро ожидал, что он будет зол или хотя бы недоволен, но, даже если это было и так, выражение лица это скрывало. Юноша похлопал по стене рядом с собой, не пытаясь потушить сигарету – лишь перебросил ее в дальнюю руку, выдыхая дым в сторону. Агнец послушно прильнул к холодному кирпичу; их плечи почти соприкасались – и это было почти убийственным. Сейджуро подался немного вправо. – Кто тебе сказал, что я здесь? – Твой друг. Иссая или Фрэнк – такой низенький, щуплый, ну, знаешь, с каштановыми волосами и веснушками – к своему огромному стыду, я забыл, как его имя. – Иссая, стало быть. Рёта кивнул. Сейджуро этого не увидел, потому что не смотрел на него, но почувствовал по движению прижимающегося плеча. – У старшеклассника, который тогда раздавил паука в столовой, нашли сигареты. Обыскали его комнату и нашли еще и… журналы непристойного содержания, – тут он наверняка мучительно покраснел. – Я слышал, когда его пороли, все увидели, что он весь в синяках и кровоподтеках, будто бы его недавно избили. Он сказал, что это последствия бейсбольной тренировки, но… Сейджуро наконец повернул голову – Агнец смотрел на него с выражением, отдаленно напоминающим и страх, и надежду одновременно. Он медленно выпустил дым прямо в его сторону и с изумлением увидел, что на его лице не дрогнул ни один мускул. Какая знакомая… невозмутимость. Рёта вцепился в лацкан его пиджака, притягивая ближе к себе. Сейджуро сделал еще затяжку: – И теперь ты хочешь знать, что из произошедшего имеет ко мне отношение – сигареты и журналы или бейсбольная тренировка. Или все это?.. Или ничего из этого? Агнец прикусил губу. Закончив сигарету, Акаши потушил ее о стену, выбросил в траву к десяткам разномастных окурков и окончательно развернулся, упираясь плечом в стену. От вида знакомой лукавой ухмылки рука Рёты соскользнула с лацкана его пиджака на грудь, зацепившись за край жилета. – Нет, я не хочу знать, – ответил, к огромному удивлению, он. – Я просто пришел рассказать тебе новости… вдруг тебе было бы интересно это услышать. – Интересно. И… Я рад, что с ним это все произошло. Он заслужил. Сейджуро приподнял его лицо за подбородок, вынуждая не отводить глаза. Несмотря на кажущуюся властность этого жеста, он был настолько бережен и мягок, насколько это было возможно; Рёта даже постарался улыбнуться в ответ, но в выражении его лица больше не было прежней надежды. Впрочем, это было неважно – до тех пор, пока не было и страха. – Я лишь хочу, чтобы ты не думал, что в этом есть хоть малая толика твоей вины. Даже если это и имеет ко мне какое-то отношение – чего я не утверждаю – это все еще не имеет никакого отношения к тебе. Разве ты сделал что-то ужасное, что-то непростительное? – он помолчал немного, дергая уголками губ. – Люди склонны совершать омерзительные вещи. И за каждый из этих омерзительных поступков им однажды сполна воздастся. Поэтому ты… не должен брать на себя чужие грехи. Даже если тебе очень хочется. Видимо, это было тем, что Агнцу так отчаянно нужно было услышать, потому что он закрыл глаза, едва заметно кивая. Сейджуро коротко поцеловал его в лоб, опустив стиснутый в пальцах подбородок, а после уткнулся носом в его шею. Рёта обнял его в ответ. – Ты мой самый дорогой друг. Я сделаю для тебя что угодно, и я не храню от тебя секретов. Так что если ты когда-нибудь захочешь меня об этом спросить… Я отвечу тебе честно. – Если ты не хранишь от меня секретов, то что ты делаешь здесь, Сейджи? – тихо спросил Агнец. – Здесь и… с сигаретой в руках. Он пожал плечами. – А разве это когда-то было секретом? Я никогда не надеялся на отсутствие у тебя обоняния. Акаши разомкнул объятия и, отклеившись от стены, отряхнул их обоих. Начинало медленно смеркаться, так что им не следовало затягивать с возвращением обратно в школу. – Ты мог бы сделать мне одолжение и больше сюда не приходить? Не хочу, чтобы к тебе тоже пристал запах табака. Его никогда не получается вывести полностью, и если я могу себе это позволить, то для тебя это может дурно кончиться. – Тогда, может, тебе следует поменьше меня обнимать? – Рёта тут же осекся: – Нет, послушай, это не то, что я имел в виду, это же… это просто шутка, ты же понимаешь? Пришлось приложить все силы для того, чтобы сохранить серьезное выражение лица, но оно того определенно стоило. – Хм… Ну что ж, тогда больше не подходи ко мне, когда тебе грустно. – Сейджи, я ведь пошутил. Эй, куда ты уходишь? Постой, куда ты пошел? Я ведь пошутил, Сейджи, я вовсе не имел этого в виду! Ну пожалуйста! Сколько бы времени Акаши тут ни провел, обсуждая со знакомыми и приятелями все, что вообще теоретически можно было обсудить, он еще никогда так громко и искренне не смеялся. Но когда Агнец, пытаясь догнать его, играючи накинулся на него сзади, взъерошив волосы и сцепив руки в замок на его груди, чтобы остановить… Этот искренний хохот застрял в горле, а сердце пропустило удар.

***

Пасхальные каникулы в стенах дома были чем-то невероятным – чем-то, о чем Сейджуро раньше не мог и мечтать. Когда машина остановилась на подъездной дорожке, и он, уставший и ошалелый от долгой дороги, спрыгнул с заднего сидения, горящие огни поместья показались ему по меньшей мере миражом в пустыне. Водитель достал чемодан из багажника, повернулся, ожидая приказа – а юноша так и стоял с открытым ртом, в неверии глазея на теплый свет, льющийся сквозь витражные окна. Входная дверь открылась. Только тогда Сейджуро осознал, что перед ним не искусно нарисованная открытка. – Ох, милый, наконец-то. Ты как раз успеваешь к ужину! Заносите, пожалуйста, вещи. А ты – да-да, я все еще с тобой говорю, Сейджуро, не надо так удивленно на меня смотреть – заходи быстрее, умывайся, мой руки, переодевайся и бегом спускайся к столу. Чистая одежда в твоей комнате, полотенца и банные принадлежности тоже. Чего ты там застыл? Давай же, иди сюда… Я тебя обниму. Отец возвышался за ее плечом молча, как каменное изваяние, каким, возможно, в тайне и являлся – не могли же рассказы о големах взяться из ниоткуда? Но, надо отдать ему должное, он кивнул, как только Сейджуро подошел ближе. И его рука, лежащая на плече Мереаны, разжалась, позволяя ей заключить его в объятия. – Я рад вас видеть. Она засмеялась, и ее красивое живое лицо стало еще более притягательным. – Баранина остывает. Мы ведь можем обменяться любезностями после того, как спасем ее от этой ужасной участи, разве нет? Сейджуро видел ее впервые, и потому был шокирован даже сильнее, чем от лицезрения нарядного, залитого светом поместья. Но показывать свое изумление не мог, поэтому ретировался в комнату так быстро, как смог – едва не упал с лестницы, оскользнувшись в спешке, и лишь чудом успел схватиться за перила. Только в комнате, закрыв за собой дверь, он позволил своему лицу смяться в эмоциях; стоя под горячим душем, часто-часто моргал, пытаясь осознать происходящее. Не мог. Как так вышло, что его отец выбрал спутницу, которая настолько разительно от него отличалась? Чем привлек ее этот человек, черствый и жестокий? Как поменяется его, Сейджуро, жизнь, если она задержится надолго? Как вести себя при таком дружелюбном, непредвзятом обращении? И как вести себя, когда… когда женщина, которую он видел впервые, за пять минут проявляет больше внимания, чем его отец проявил за четырнадцать лет? Да, точно, пятнадцать – пожалуй, не стоило переставать писать об этом в дневнике. Вернувшись в комнату, он раскрыл чемодан, который уже успели поднять. Его вспоротое брюхо предсказуемо обнажило пустоту: несколько рубашек и брюк, свитер, исподнее, пара книг, писчие принадлежности, дневник и… украдкой вырванная из библии случайная страница. Прежде, чем спрятать дневник под матрасом – на случай, если будут обыскивать его вещи – он решил сделать в нем одну запись. Знал, что его ждут, помнил, что нужно спуститься к ужину, но не мог избавиться от нервного мандража, требующего излить чувства на бумаге. Это стало привычкой, игнорировать которую было невозможно – и ему в который раз пришлось ей подчиниться.

15 апреля 1955 года. Пятница. Великая Пятница. Надеюсь, меня не постигнет участь Спасителя нашего Христа. Ведь каковы шансы, что меня распнут на кресте, когда я спущусь к столу? Я бы сказал, максимальные – слишком уж подозрительно все это выглядит. Наверное, я должен радоваться, ведь я так долго не был дома… Но страх побеждает радость. Я ведь больше не ребенок. Возможно, завтра, в Великую Субботу, когда Христос спустится в ад, я уже буду ждать его там.

Вопреки всем ожиданиям, впрочем, Сейджуро пережил семейный ужин. Несколько часов спустя, когда свет во всем поместье был уже погашен, к нему постучались. Мереана вплыла в комнату, тревожная и белая, как привидение, принесла бесконечные извинения и дурацкое детское молоко; отец бы ворвался без предупреждения и без лишних вопросов, при необходимости сорвав дверь с петель. – Я могу присесть? – спросила она тихо-тихо, точно после десяти вечера вступал в силу мораторий на ее любвеобильную жизнерадостность. – Я ненадолго. Акаши кивнул, и она устроилась на краешке его кровати, с видимым усилием сохраняя ровную осанку. Он ей с вымученной благодарностью улыбнулся, принимая стакан горячего молока, предусмотрительно обмотанный двумя полотенцами. – Я хочу извиниться. Мне так жаль, если я была слишком… слишком… – она прикусила губу и отвела взгляд, качая головой. Она пришла ненадолго, но проговорили они несколько часов. О том, какой вкусный накрыли ужин. О том, что на воскресную службу идти не хочется, но хотя бы будет повод нарядиться. О том, как звали бы ее ребенка, если бы он мог родиться. О том, как приятно не соблюдать пост. О том, насколько сложно защищать диссертацию. О том, как прекрасны новые подушки в каминной зале, которые недавно прислали в подарок. О том, что, даже несмотря на отсутствие Бога, ангелы все равно существуют. И о том, что Сейджуро удалось повстречать одного из них. Собираясь уходить, Мереана подняла пустую чашку, мутную от засохших остатков молока, перекинула через плечо ненужные больше полотенца и в нерешительности замерла у его кровати. – Спокойной ночи, – сказала она, улыбаясь – хотя в темноте захлопнутых штор ее улыбки не было видно. И, мягко развернувшись, босая, хотела было уйти, но Сейджуро поймал ее за руку: – Знаете, мы… можем обняться на прощание. Стоило ей только закрыть за собой дверь, как он тут же скользнул под одеяло, натягивая его на самую макушку, и надрывно, но беззвучно зарыдал.