Грех, или Вера

Отец смотрел на него молча, сощурившись, иссиня-белый в утреннем весеннем свету и устало-раздраженный в своей обычной манере; Сейджуро казалось, что из уголков его глаз, безжалостно вгрызаясь лапами в натянутую собранными в хвост волосами кожу висков, выползают крохотные, но оттого не менее смертоносные araneae. Он глядел на отца точно так же, молча, не моргая – вопреки отвращению не мог перестать наблюдать за тем, как двигаются их влажные от яда chelicerae. Собственные его губы незаметно и неощутимо двигались им в такт, подражая, угрожая, рассуждая, и на какую-то долю секунды Сейджуро даже явственно ощутил во рту затхлую сладость. – Где часы, которые я тебе подарил? – спросил, наконец, отец. Он любил начинать разговоры именно так, указывая другим на их место у своих ног – и, пожалуй, ни одно другое занятие на земле не могло больше подойти на роль его хобби… Как это сейчас было модно называть. – Я ведь просил тебя надевать их. Сейджуро все-таки пришлось моргнуть, и когда он, на краткий миг погрузившись во тьму, снова открыл глаза, araneae пропали. Но привкус смерти во рту остался – не проявляя милосердия к господину Акаши, время проявляло справедливость. Юноша поднял руку, стиснутую в кулак на кромке стула, и одернул рукав пиджака. Рубашка не поддалась неловкому движению, и ее пришлось одернуть отдельно. Но часы были там, на его запястье, мертвенно-холодные даже спустя полчаса кормления теплом его тела. – Кто бы мог подумать, что в тебе осталась какая-то толика послушания. Должен признать, я приятно удивлен. – Что вы имеете в виду, отец? Сейджуро отчаянно пытался сосредоточиться, но сегодня это удавалось ему куда сложнее обычного. Вопреки напускному непониманию он прекрасно знал, чем вызван приезд его отца, и уж тем более осознавал, как много зависит от течения этого их разговора, однако поделать ничего не мог. Его беспокойные мысли то и дело возвращались обратно в комнату – к неуклюжим взгромождениям трудов Бертрана Рассела и Лафайета Рональда Хаббарда, окончательно прижившимся на полу, к не так давно расцветшему на подоконнике пятну от чернил, почему-то не уменьшившемуся от сотен произнесенных над ним молитв, и ко впервые со времен своего существования протертому от пыли зеркалу, в которое теперь было кому улыбаться... В комнату, где он оставил Агнца дожидаться своего возвращения. И потому перед глазами Сейджуро, вновь бесцельно открытыми и вновь направленными в пустоту, реальный мир кривился в больных видениях страхов, взявших его в заложники. – Господин директор поставил меня в известность о вопиющем нарушении порядка с твоей стороны. Скажи, это правда? – Да. Зачем отрицать очевидное? – Интересно. – Пальцы отца потеряли покой, поползли по директорскому столу, точно мясистые безволосые coxa, trochanter, femur, patella, tibia, metatarsus и tarsus. Сейджуро едва не отпрянул, но на этот раз ему повезло – их целью был лишь портсигар, а не его шея. – Я требую объяснения. Почему ты это сделал? – Это мой знакомый. Джерд Бер, умерший две недели назад, был его близким другом и соседом по комнате. И пока к нему не подселили новенького, я предложил ему пожить у себя. Он тоже выходец из Японии и, к тому же, очень боголюбивый молодой человек. Я знаю, что это нарушает правила, но я просто… – Я спросил, почему ты это сделал. Отвечай на вопрос, который я тебе задал. От щелчка открытого портсигара Сейджуро вздрогнул. Паутина страха, застилавшая его глаза, вдруг исчезла, точно ее сорвали метлой; он ощутил, как ледяная ярость, застывшая в его горле, нагревается и начинает клокотать. Какова температура кипения для многолетнего презрения? Какие условия следует соблюдать для надлежащего хранения языка за зубами? Вопросы, без всяких сомнений, прелюбопытные, однако он не мог позволить себе ответы – не сегодня. Юноша бросил беглый взгляд на часы, а после уставился прямо отцу в глаза. – Я захотел это сделать, – отчетливо, уверенно проговорил он, в каждое слово вкладывая куда больше смысла, чем оно могло вместить. – Я мог это сделать. И я это сделал. Если теперь мне нужно понести наказание – я его понесу. Но я хочу, чтобы Рёта остался – и не вижу ни одной объективной причины этого ему не позволить. Ему показалось, что на сжатых губах отца промелькнула тень улыбки. Вспыхнул огонек спички, ударил под дых терпкий запах табака, блеснул затертый серебряный бок – и господин Акаши махнул рукой по направлению к двери. – На выходе скажешь секретарю, чтобы распорядился перенести его вещи до завтрашнего вечера. Господин директор выражал робкие надежды на скорейшее разрешение ситуации – юноша из листа ожидания готов заселяться немедля. Эта фраза была… недостаточно полной. – Перенести его вещи куда? – В твою комнату. Отец Сейджуро выдохнул плотный клуб дыма, но ни на мгновение не сощурился, когда оказался им объят. Поразительный талант, заслуживающий восторга и зависти. По выражению его лица никогда не было понятно, что он чувствует и чувствует ли он хоть что-то; пусть Сейджуро порой и казалось, что он достаточно хорошо изучил его мотивы за эти редкие ненавистные встречи, на самом деле он едва ли угадал хоть раз. – Я… буду наказан? – с осторожностью поинтересовался юноша, надеясь не пожалеть о своем вопросе. То, что он беззаветно любил зиму, не значило, что прогулки по тонкому льду приносили ему такое же беззаветное удовольствие. – За что мне тебя наказывать? Ты нарушил правила, потому что хотел получить желаемое. Ты об этом не сожалеешь. Разве это плохо? Знаешь… Если бы я спрашивал разрешения закурить в кабинете директора, я бы не сидел сейчас в его кресле, ведя личные беседы, пока он покорно ожидает в собственной приемной. От табачного дыма кружилась голова. Или, быть может, причиной тому было острое ощущение счастливой тошноты, подступившее к самому горлу. – К тому же, ты наказываешь сам себя, – медленно продолжил господин Акаши, не поворачивая головы в сторону сына. – Тебе никогда раньше не доводилось делить комнату с кем-то, потому ты даже не представляешь, каково это может быть. Ты избалован, эгоистичен и упрям… Пускай. Я попрошу господина директора больше не беспокоить меня по таким мелочам. Сейджуро не ответил, и молчание затянулось на пару минут. Отец успел закончить вторую сигару, однако так и не позволил ему уйти. – Мереана просила передать, что ждет тебя у нас на Пасхальные каникулы. Водитель приедет рано утром, собери вещи заранее – дорога неблизкая, вы должны приехать до темноты... Это все. Теперь можешь идти. Вставая, Сейджуро качнулся на ватных ногах, но не позволил себе подать виду. Поклонился ниже обычного – случайно, абсолютно об этом не задумываясь – и, взявшись за ручку двери, оглянулся, дожидаясь, когда отец поднимет на него взгляд. – Я признателен вам, отец. За пределами кабинета было холодно. Секретарь директора не был рад переданным ему распоряжениям до очевидного. Его крючковатый нос, багровый от расширившихся капилляров и болезненного пристрастия к нюхательному табаку, еще более угрюмо, чем обычно, навис над недовольными губами, едва приоткрывшимся в брезгливом ответе. Но Сейджуро и этого было достаточно – удостоверившись, что его услышали, он тут же вылетел из приемной. Обуревающий его мальчишеский пыл сдерживать далее было невозможно. Шлепнув ладонью по лакированному дереву ставен – и услышав такой приятный бахвальский звон, – он резво крутнулся на каблуках, чтобы направиться прямиком в свою комнату. Впрочем, не совсем прямиком: стоило, пожалуй, задержаться в каком-нибудь укромном углу, чтобы отрепетировать представление новости. Это все-таки было важно. – Сейджи!.. Ох. Молодой человек замер на месте, пытаясь понять, как за долю секунды угомонить сердцебиение и спрятать стыдный огонь на щеках. Если такой способ и был, ему о том известно не было. Пришлось развернуться. – Сейджи, ну как? Ну скажи же, что с нами теперь? Рёта приблизился к нему осторожно, с боязливым нетерпением, читающимся в дрожании сомкнутых рук. Привычной аккуратности его образа отчаянно не хватало застегнутой верхней пуговицы пиджака, и Сейджуро, прежде чем сжать его ладони в своих, не преминул эту досадную оплошность исправить. Все было даже к лучшему – пускай видит его таким, задорным и беспечным. Пускай знает, что ему не все равно, что его сердце тоже болит за их дружбу… Пускай. Ведь почему бы им не радоваться вместе, ведь разве такие вещи не сближают, не связывают людей? Сейджуро позволил Агнцу вдоволь насмотреться на свою улыбку, а после сделал шаг назад, перехватывая его руки крепче. – Сейджуро? Умоляю тебя, говори. Не молчи. Зачем же ты так со мной? – Потому что ты остаешься, глупый. Рёта зажмурился, уткнувшись лицом в плечо. Сейджуро всегда казалось, что его отец требует от него тотального, безоговорочного подчинения. Все, что он когда-либо делал, будто бы заставляло Сейджуро сгибаться под его железной волей, принижая себя и самую свою суть. Однако же сегодня отец его удивил. Оказывается, он никогда не требовал подчинения. Он требовал подчинять других. А с этим… определенно можно было жить.

5 апреля 1955 года. Вторник. Его вещи перевозят прямо сейчас – не стали дожидаться завтрашнего вечера. Мне не нравится, что в моей комнате находятся посторонние, не хочу при этом присутствовать, решил переждать в библиотеке. Кстати, рабочие почему-то считают, что запах одеколона перебивает пот, но они не правы. Редкий момент – от правоты не становится ни капельки легче. А от Агнца пахнет шалфеем, прополисом и молоком. Его мать варит домашнее мыло и передает ему с собой пару брусков каждый раз, как он приезжает домой погостить. Это довольно странно, ведь наше мыло, то, которым пользуемся мы в школе, моет ничуть не хуже – зачем обременять себя лишним трудом? Вынужден признаться, меня успокаивает тот факт, что когда я проветрю комнату, она снова им пропитается. Им – это молоком, прополисом и шалфеем. Им – это Агнцем. Потому что он остается со мной. И никто с этим ничего не сделает.

***

За обедом они всегда сидели за разными столами, каждый в своей компании. Если быть точнее, сидели не просто за разными столами, но в противоположных концах столовой, однако же это вовсе не мешало им переглядываться. Найти Кисе в пестрой толпе было проще простого – стоило Акаши только задаться этой целью, как его жаждущий взор тут же притягивало золотое сияние его благочестия. Только вот когда глаза самого Кисе, вопреки озорной улыбке глубокие и спокойные, прорезали людское море, чтобы найти его, юноша чувствовал, как кожу охватывает пламя. Если увеличительное стекло, пронизываемое солнцем, направить на сухоцвет, лес не уцелеет в пожаре. – Тебя накажут? – спросил Фрэнк Маниллоу, ожесточенно выскребая тупым ножом бранное слово на поверхности обеденного стола. Кончик его языка, зажатый между кривыми зубами, агонично подрагивал подобно разрубленному лопатой червю. – Что сказал директор? «Доброе утро, юный господин», – вот что сказал директор. – Не накажут. Школьные наказания… – Сейджуро усмехнулся, покачивая ногой в такт мерному хрипу металла по дереву. – Школьные наказания меня не особо пугают. – Коллина часами пороли розгами, когда поймали в кухне после отбоя… Я слышал, он научился спать стоя, потому что иначе никак! – Наш проступок к этому никак не относится. К тому же, это бредни – а вы и верите. – Но, Сейджи, ведь нельзя после отбоя находиться за пределами своей комнаты. Нож сорвался, вылетев за пределы выдолбленной канавки, и нога Акаши ударила в пустоту без музыкального сопровождения. – Так и есть. Но, видишь ли, мы решили, что моя комната станет его новой комнатой… Так что не нарушали правило комендантского часа. Все просто. Иссая Томас неодобрительно прицокнул, по всей видимости пытаясь найти взглядом Рёту. Но у него, разумеется, не получилось: между ними с Рётой ведь не было особой связи. – Не понимаю, зачем тебе вообще было это делать… Глупость какая. Я бы никогда не отказался от целой комнаты, попади она в мое собственное распоряжение. Этот сопляк Пирсон – который живет со мной, помните? – плачет так часто, что ему наверняка нечем испражняться. – Иссая! Сейджуро к общему возмущению не присоединился. Впрочем, он и вовсе не планировал продолжать разговор – сказать ему было больше нечего. Потеряв интерес, юноша отвернулся к окну, подпер подбородок рукой и позволил себе погрузиться в расслабленную немоту. Солнечные лучи масляной маской застыли на его лице, разглаживая острые черты, но сковывая движения. Начало апреля. Нежная весна… Природа постепенно оживала. Еще чуть-чуть – и будут сгибаться пополам красноглазые и краснощекие мальчишки, содрогаясь в приступах чихания, еще чуть-чуть – и придется сменить униформу на ненавистные шорты, в которых так легко содрать колени, еще чуть-чуть – и у кошки, живущей в подвале хозяйственного барака, округлятся бока под тяжестью новых мертвых душ. Но сейчас, пока не распустились листья и не зацвели бутоны, природа оставалась неописуемо уродливой. Полуиссохшим деревьям нечем было прикрыть свою крючковатую наготу, и, заглядывая в их бездонные дупла, Сейджуро отчетливо слышал, как они кричат. – Не тронь! Не смей, не тронь, отпусти! Этот крик, впрочем, явно не принадлежал дереву. – Что такое? Акаши вскочил с места раньше, чем успел об этом задуматься. Да, кричало не дерево – ни у одного дерева на свете не могло быть такого приятного баритона. – Да какого… Иссая стукнул ладонями по столу; Фрэнк ударил ножом, и его острие застряло в середине незаконченного бранного слова. Тернер и Фостер это слово произнесли. Сейджуро остановил их рукой, не обращая внимания на порывистое недовольство, и, сжав зубы за нарочито расслабленными губами, двинулся сквозь толпу. Перед ним расступались – он не заметил, когда это впервые начало происходить, а теперь и не помнил, что когда-то было иначе – и путь из одного конца столовой в другой занял не так много времени, как мог бы, позволь юноша себе потерять самообладание. – Что тут происходит? – тихо поинтересовался он, вступив в круг действующих лиц. Рёта сидел на полу. У ног какого-то парня годом, судя по форме, старше. – Это всего лишь паук, малой. Надо же. Устроил трагедию из ничего. Что в этом такого, если я не хочу, чтобы в моей еде были паучьи яйца? – Он тебе… ничего не сделал, – сдавленно ответил Рёта, вытирая лицо рукавом пиджака. Но когда он вскинул голову, в его глазах все равно стояли яростные слезы. Старшеклассник застыл под этим взглядом, перестав издевательски вкручивать в плитку носок ботинка. Золотые волосы Рёты, спутанные и взлохмаченные, от тянущего по полу сквозняка по-змеиному угрожающе шевелились. – А вот я сделаю, – мягко улыбнулся Сейджуро, протягивая Агнцу руку. Тот, ухватившись за нее, медленно поднялся. Его холодные пальцы были мокрыми. – Ты наверняка переживаешь за паучьи яйца из-за того, что твои так и не опустились. Его холодные пальцы едва ощутимо вздрогнули. Столовая потонула в смехе и улюлюканье. – Пойдем отсюда, Рёта. Он молчал до самого вечера. Сидел за рабочим столом, бледный и отчужденный, уставившись в окно, пока совсем не потемнело, а потом точно так же бессловесно лег в постель, когда в коридоре раздался звонкий гул ночного колокола. Его ночная рубашка была измята сильнее, чем обычно, потому что беспокойные руки, сжатые на коленях, не могли оставить ее в покое. Акаши смутно догадывался, что дело было вовсе не в пауке. – Рёта… Сегодня его маленький невинный Агнец узрел бессмысленную человеческую жестокость. Столкнулся с ошеломляющей несправедливостью и проиграл. Ощутил животную ярость, на которую, как он думал, способен не был – и это чувство лишило его всяческих сил. Откуда в нем взяться ненависти? Этой черной, больной, иссушающей… и притягательно мощной. Разве он недостаточно молился? Соскользнув на пол, Сейджуро опустился на колени рядом с кроватью Рёты и запустил пальцы в его волосы; намотал их на костяшки, утыкаясь лицом в его плечо, чтобы оказаться ближе. – Ты правильно поступил. Зачем давить существ, которые не могут дать отпор? Ведь куда интереснее так поступать с теми, кто может. Рубашка Агнца прилипла к его губам, и Сейджуро закрыл глаза, позволяя запаху молока, шалфея и прополиса себя успокоить. Рёта хрипло вздохнул, содрогнувшись в объятиях, и тут же накрыл ладонью его руку. Его теплые пальцы были сухими. Сейджуро услышал тихий всхлип, а потом напряжение наконец покинуло скрюченное тело. – Он за это поплатится, слышишь? Он слышал. Но ничего не сказал. Не просил остановиться, не пытался возражать… Медленно покачивая его в объятиях, Акаши думал лишь о том, почему ему не хочется улыбаться. – Засыпай, Рё. Я посижу тут, с тобой. Все будет хорошо. Я буду за тебя… молиться. Молиться губами, хранящими вкус сладкой затхлости.

Блаженны плачущие, ибо они утешатся. От Матфея 5:4