Грех, или Вера

Джерд Бер, одноклассник Сейджуро и близкий друг Рёты, покончил с собой восемнадцатого марта, выпрыгнув из окна концертного кабинета прямо во время репетиции. В тот день они готовились к празднованию пятидесятилетия пансиона, повторяли свои партии, оживленно переговаривались, отпускали пошловатые шутки за спиной мисс Томпсон… В общем, ничего не предвещало беды, однако она случилась; Акаши, не только присутствовавший в момент трагедии в кабинете, но и оказавшийся в числе тех, кто первым увидел тело, впоследствии сказал, что это было «развлечение», но развлечение «довольно посредственное», потому что «настоящих ценителей оно не собрало». Никто не заметил, когда именно Джерд взобрался на подоконник, отдернув тяжелые бархатные шторы, и никто не понял, как он распахнул ставни. Все то время, что выступающие провели в зале, юноша был дружелюбен и весел; на лице его, не омраченном тяжелыми мыслями, сияла приветливая улыбка; на скрипке играл лучше обыкновенного, да и шутил острее, чем всегда… Так или иначе, он покончил с собой. Сейджуро, бросившись к окну на громкий крик, увидел собственными глазами, что Джерд – точнее, его тело – лежит прямо посреди лужайки в неестественной позе, а из-под его головы, где-то в районе шеи, вытекает густая, блестящая в лучах теплого весеннего солнца кровь, пачкая примятые цветки белоснежного триллиума. Раскинутые в разные стороны руки, сведенные ноги, одна из которых согнута в колене, вскинутый подбородок – это до ужаса напомнило юноше искаженный крест, и про себя он подметил, что у Господа (хотя его ведь не существует), в которого его товарищ верил так же истово, как и Рёта, отменное чувство юмора. Да, Джерд верил, но почему же тогда все-таки покончил с собой, взяв на душу тяжкий грех и упустив шанс попасть на небеса?.. Поговаривали, тому причиной было то, что его родители разорились и опустились до продажи личного имущества, дабы оплатить долги, оставшиеся после ликвидации семейного предприятия, а Джерд испугался грядущих изменений в безбедной жизни и захотел избежать нищеты и позора... Низменные страхи пересилили священные исповеди, и грех победил веру. Однако, несмотря на всю очевидность и логичность этих причин, смерть Джерда публично была названа несчастным случаем: его безутешным родителям было сказано, будто он, сопрев от жары, решил без спросу распахнуть окно, а в результате не смог удержать равновесия и выпал. Точно такая же версия была озвучена на общем собрании пансиона; учителя и воспитанники, особенно присутствовавшие в тот момент в концертном зале, молчали, потупив взгляд, и лишь скорбно кивали, делая вид, что верят. Сейджуро тоже молчал и скорбно кивал (в конце концов, сказать ему было нечего), вот только в глазах его не появлялось ни явного сожаления, ни такой же явной печали – только лукавство и злобная насмешка порой поднимались из мутных их глубин. Будучи по своим меркам взрослым, он прекрасно сознавал, что «несчастный случай в пансионе N» звучит куда лучше, чем «самоубийство в пансионе N». И, честно говоря, быть одним из людей, посвященных в эту неприятную, укрытую толстым слоем лжи тайну, ему очень нравилось… Это приближало его к грязи реального мира. Давало ему еще один повод пересмотреть свои убеждения. Как бы то ни было, в течение нескольких дней после собрания Акаши приходилось постоянно напоминать себе, что его одноклассник именно покончил с собой, а не стал жертвой несчастного случая. Отчего-то истина после проникновенных речей близких Джерду людей принялась от юноши ускользать, а допустить это никак было нельзя. Он должен был всегда помнить о действительном положении вещей не только для того, чтоб не завязнуть во вранье, но и потому, что тогда образ Джерда в его памяти лопался как мыльный пузырь, и все хорошие качества, которыми он обладал, вытеснялись банальным малодушием, взбалмошностью и эгоистичностью. Сейджуро злился на свое подсознание, все равно пытающееся как-то оправдать этот глупый поступок, но еще больше он злился на побаливающее сердце, заставляющее его порою – обычно после снов, в которых так или иначе встречался бывший одноклассник – тосковать. Нет, он не был к нему привязан, что за чушь! Просто этот Джерд Бер, как ни крути, казался неплохим парнем: по крайней мере, немного интересней, чем прочие сверстники. А еще он чем-то походил на Кисе Рёту, и это тоже было причиной благосклонного к нему отношения… Ох, нельзя называть Джерда «неплохим парнем»! Он ведь был трусом, слабаком и кретином. Его самоубийство – совсем не та вещь, о которой нужно волноваться. Напротив, почему бы и не порадоваться? Почему бы не сделать все, чтоб забыть?.. Твердя себе это, Сейджуро успокаивался, и его размякшая вдруг отчего-то душа вновь черствела.

23 марта 1955 года. Среда. Ввиду некоторых обстоятельств, о которых уже упоминалось ранее, в последнее время мысли о смерти часто приходят в мою голову. Пока сложно сформулировать, что именно изменилось в моем отношении к ней, но одно могу сказать точно: я больше не боюсь умереть. Это неизбежно. Мы все умрем однажды. И как глупы те, кто намеренно приближает этот момент!.. Да, я сейчас говорю о Джерде: он мог бы жить и жить, а предпочел покончить с собой. Я не верю ни в фатум, ни в блаженного дурака, который следит за нами с неба; мои суждения трезвы и лишены заблуждений, связанных с религией или суевериями… Каждый человек вправе распоряжаться своей жизнью так, как ему угодно, но… О, это было глупо. Больше всего сейчас меня тревожит Агнец: уверен точно, он понимает, что Джерд покончил с собой, но все равно убеждает себя в том, что это несчастный случай. Бедный Агнец обманывает самого себя, но совсем скоро, если я смогу надавить на это, он увидит, насколько далека от «Бога» его маленькая душа. … Он страдает. Ах, как же мне быть? … Глушу в себе остатки человеческого. Говорить как законченный циник и не чувствовать ничего ровным счетом – куда приятней, чем мучиться совестью и приступами душевной боли. Глушу. ... Все. … Тот, кто не боится жить, не должен бояться умереть. Жизнь – это череда незначительных событий, лишь изредка перемежаемых яркими, важными, необычными; если когда-нибудь мне придется писать о своей жизни, я буду описывать лишь их, не вдаваясь особо в подробности и не распыляясь по мелочам. Но все-таки самое главное событие в жизни каждого человека, не считая его рождение, - смерть.

Точка, которую он поставил в конце записи, была жирной, уродливой и больше походила на раздавленного жука, чем на точку, но Сейджуро из-за этой оплошности не стал вырывать лист и переписывать все сначала – теперь, по прошествии трех месяцев после первой записи в дневнике, он позволял себе некую небрежность, неаккуратность в записях, но в разумных, конечно же, пределах. Чернила оставили отпечаток на несколько страниц, и пара слов на предыдущих листах стали нечитаемы.

***

Акаши не собирался идти на похороны до тех пор, пока Агнец окончательно не подтвердил свое в них участие; единственным плюсом присутствия среди толпы скорбящих юноша считал возможность следить за Кисе, контролируя его состояние. Учитывая, что Джерд был его лучшим другом, это было просто необходимо… И даже несмотря на то, что на первый взгляд Рёта неплохо справлялся со своим горем самостоятельно и порывался оказать посильную помощь господину и госпоже Бер, Сейджуро все равно не верил его окаменелому лицу, на котором постоянно отображалась гримаса деликатного сочувствия. За два с половиной месяца знакомства они сблизились настолько, что отношения их перешли на другой уровень: кроме того, что молодые люди узнали друг друга гораздо лучше, изменился и их максимум - большее, что они оба могли позволить в обращении с собой. Сегодня границы этого максимума, содрогнувшись, раздались еще более. Впервые Акаши и Кисе показали, что знакомы, появившись на людях вместе. Их общие знакомые, коих, как оказалось, было немало, сверх меры этим фактом были удивлены. А сам Сейджуро внутренне ликовал. Никогда еще Агнец не был таким внушаемым и открытым для его влияния, так что этот символичный день вполне мог в корне изменить историю их отношений, окончательно распределив роли так, как Сейджуро было угодно: он – ведущий, Рёта – ведомый, подчиняющийся его беспрекословному авторитету. Вот и очередное доказательство отсутствия Бога… Существуй он, не допустил бы того, чтобы Кисе остался наедине с Акаши. Ведь у него, кроме Джерда, не было в сущности никого близкого. И Джерд покончил с собой – это надо было помнить. «Ну наконец, мой милый друг, - мурлыкал про себя Сейджуро, уже почти не чувствуя тяжести в сердце, - некому тебя спасти, некому тебя от меня уберечь. Посмотрим, насколько быстро ты отречешься от своей глупой веры и предпочтешь иллюзиям разум и науку, силу которых я тебе докажу» . Не позволив Агнцу занять заслуженное место в первом ряду, он оттащил его подальше, на последние скамейки, и за тем, как церковь медленно заполняется народом, они наблюдали уже оттуда. А впрочем, это только Рёта, позволив себе наконец расслабиться, смотрел, как стекаются на панихиду родственники и друзья Джерда Бера – Сейджуро же, крепко сжав его руку и переплетя свои холодные пальцы с его горячими, с демоническим огнем в глазах и жадной усмешкой на губах разглядывал самого Рёту. Кротость, святость, мягкость, скорбь и одновременно с этим божественная отрешенность, сквозящая в каждой черточке его лица, кружили голову; льющийся сквозь огромные витражные окна свет тенями и бликами застывал на бледной коже, но это буйство оттенков лишь подчеркивало изнуренную красоту Агнца, превращая его в совершенно потустороннее существо. - Сейчас начнется, - шепнул Сейджуро в самое его ухо, затаив дыхание и полуприкрыв глаза. – Ты в порядке, Рё? - помедлив, юноша кивнул и чуть сдвинулся вправо; его пальцы в руке друга задрожали, и Акаши поспешил сжать их покрепче: - Ничего страшного, я рядом. Почему ты не смотришь в сторону алтаря? Смотри же. - Хорошо… Но только не заставляй меня, - почти беззвучно попросил его Кисе, - смотреть на гроб. - Не буду. На хористов смотри… - Не хочу. Этот состав фальшивит. - Тогда на священника. Агнец снова кивнул. Его светлые пряди, отросшие еще на пару сантиметров, защекотали Акаши щеку, но он, успевший с этим свыкнуться, свободной рукой заправил их ему за ухо – взгляды всех присутствующих были обращены вперед, к покрытому кружевным покрывалом гробу и стройному ряду хористов, и потому никто не мог подсмотреть его шаловливые нежности. - Ты точно нормально себя чувствуешь? – еще раз переспросил молодой человек, подметив, что грудь Кисе начала вздыматься замедленно, с оттяжкой, с каким-то неслышным хрипом. - Джерд умер, - сглотнув, ответил он. – Я не чувствую… Сейджи, держи меня крепче. Тогда Акаши впился в горячую ладонь изо всех сил, сжав пальцы в безотчетной ярости.

***

Вечером того же дня Кисе тихонько постучал в комнату номер шестьсот шестнадцать, располагающуюся в самом конце северного крыла. Переминаясь с ноги на ногу не то от холода, не то от стеснения – в общем, черт знает от чего – он ждал ответа, однако его не все не было. Потерпев еще минут пять и за это время набравшись смелости, юноша постучался вновь, на этот раз неловко зацепил кулаком бронзовую табличку и уронил ее на пол. Только тогда, после оглушительного удара металла о плитку, дверь распахнулась. - Буянишь? – с усмешкой поинтересовался Сейджуро, отодвигаясь чуть в сторону и кивком предлагая Рёте войти. – Так и знал, что это ты. - Я случайно. Она держится плохо. - Агнец пожал плечами, неуклюже прилаживая отвалившуюся табличку на место. – К тебе кроме меня и так никто не заглядывает. - Так было месяц назад. - Но… - Быстрей же, не стой на пороге. У меня открыто окно. - Втянув друга за руку в помещение и проигнорировав его удивление, Акаши захлопнул дверь, чтобы не создавать сквозняк. Еще некоторое время помявшись, стараясь не встречаться взглядами, они постояли у порога, пока Рёта не спросил наконец разрешения присесть на свободную кровать. Дождавшись ответа, он принялся тут же расчищать себе место: двигать энциклопедии, конспекты и писчие принадлежности, внушительными стопками громоздящиеся и на кровати, и рядом с ней, выискивать среди этих завалов подушку, которую можно было бы подложить под спину, поправлять одеяло… Все эти манипуляции он совершал регулярно, а потому уже даже и не жаловался на беспорядок – привык. - Поздно уже… – начал Сейджуро, когда молодой человек взбивал подушку, пытаясь вытряхнуть из нее книжную пыль. – Ты зачем пришел? - Не могу оставаться один, - просто ответил Рёта, и его щеки слегка заалели. – Пока ко мне не подселят кого-нибудь еще, сложно будет ночевать… там. Знаешь, вещи Джерда, ну… Родители еще ничего не забрали, а я… Я даже подойти к ним не в состоянии. – Он вдруг резко развернулся, пристально уставившись на друга, и взволнованно добавил: - Только не смейся. - Я не смеюсь. Ты видишь на моем лице хотя бы тень улыбки, Рё? - Но эти необоснованные страхи… - Я спрашиваю: видишь или нет? - Не вижу. - Вот и все. Не глупи. – Осознав, что его тон был чересчур резким, Акаши поспешил исправиться: - Я понимаю твои чувства. Было бы странно, если бы не понимал, правда?.. Боль, которую ты чувствуешь, естественна, так что не пытайся винить себя за нее. Агнец растерянно теребил уголок подушки, царапая ногтями мягкую ткань. Его губы слегка подрагивали, и было заметно, что он борется с эмоциями, не давая им взять над собой верх. - Я не… Не должен так сильно страдать из-за того, что мы не вместе. Это эгоистично. Если Господь забрал его на небеса, значит, тому есть причина. Так было нужно, наверное, и там Джерри обрел новую жизнь. Теперь его душа счастлива – мне нужно радоваться, а я не могу смириться. Веду себя не по-христиански… - Успокойся. Сядь уже наконец, - попросил его Сейджуро и, спихнув с табурета какую-то старую газету, тоже присел рядом. – Я хочу поговорить с тобой серьезно о Джерде… Мы можем это сделать? - Если пообещаешь не отпускать слишком циничных шуток. Я говорил… ты меня смущаешь своим неверием и злобой по отношению к Отцу нашему и его созданиям. Смею надеяться, что однажды у меня получится поселить в твоем сердце огонек любви и благочестия, но пока это опустошает меня духовно, Сейджи. Сейчас я вряд ли смогу тебе противостоять. Лицо Агнца, как бывало каждый раз, как ему приходилось соприкасаться с чем-то по его мнению неправильным, изменилось: губы сжались в тонкую линию, но в глазах вместо раздражения и отвращения, присущих обычным людям, появилось бесконечное терпение и готовность с настойчивой мягкостью разъяснять собеседнику свою позицию. Он положил подушку на колени, почему-то не забросив ее под спину, а сверху опустил бездвижные и спокойные уже ладони, несмотря ни на что все-таки приготовившись к этому «серьезному разговору». - Хорошо, я постараюсь следить за словами, - едва слышно скрипнув зубами, пообещал ему Акаши и, чуть потянувшись, по обыкновению взял его руки в свои, чтобы наладить не только зрительный контакт, но и тактильный – Кисе это всегда расслабляло. – Действительно не хотелось бы с тобой спорить в такой момент. - Спасибо, - юноша с трудом улыбнулся. – Так о чем конкретно ты хотел поговорить? - О том, что Джерд покончил с собой. Сейджуро ожидал, что он рванется, оттолкнет его, испуганно прижмет ладони к сердцу или примется отчаянно возражать, но ничего из этого не произошло; лишь побледнев еще больше, его друг кротко покачал головой: - Вы можете говорить что угодно, однако это ложь. - То окно в концертном кабинете никогда не открывается для того, чтобы проветривать помещения. Это все знают. И ты знаешь. - Он просто забыл об этом, вот и все. - Даже если и так, у него все равно не было резона это делать, потому что там было прохладно… - Видимо, недостаточно прохладно для Джерри. - Мог бы просто раскрыть форточку. - А раскрыл окно. – Под уверенным взглядом Акаши Кисе не терялся и не позволял себе ни секунды сомнений. Было ясно, что он уверен в лучшем друге больше, чем даже в себе. – Глупые доводы… Неужели ты тоже веришь этим сплетням? Злые языки просто злорадствуют бедам его семьи и пытаются еще больше очернить его родителей. Джерри не мог покончить с собой. Он верил в Господа, а самоубийство – страшный грех. - Панихида по самоубийце – тоже грех, - вкрадчиво напомнил Сейджуро. – И присутствие на ней делает тебя соучастником этого греховного действа... Учитывая тот факт, что в глубине души ты прекрасно понимаешь, что я прав. - Нет, - Рёта слегка напрягся. – Сейджи, в глубине души я только… Только плачу днями напролет с того момента, как узнал о его смерти. Вот и все. Я пришел к тебе за тем, чтобы просить помощи в укреплении защиты, а ты только пробиваешь в ней новые бреши. Скажи, неужели ты настолько меня не любишь? – он опустил глаза, переведя дыхание, и Сейджуро не стал спешить с ответом. – Я знаю, что любишь. Ты внезапный, абсолютно не похожий на всех остальных, но очень дорогой мой друг; мне без тебя никуда – так быстро, в эти несколько месяцев, ты захватил мое сердце! Я тоже дорог тебе, не вздумай отрицать это. Но зачем же ты нарочно причиняешь мне боль, когда я так нуждаюсь в поддержке? Его глаза слегка увлажнились, а зрачки расширились; Акаши смотрел в них, как загипнотизированный, захлебываясь в пучинах эмоций, в их тяжелых глубинах теряя покой и самообладание и даже ненадолго забывая, как и всегда в таких случаях забывал, о сути разговора. - Я не хотел тебя расстраивать, - прошелестел он, усилием воли возвращая мысли в порядок. – Тогда давай отставим этот разговор. Признаю, что не должен был говорить этого – ради нашей дружбы не должен был, не должен был ради тебя. Ты меня простишь, Рё? - Прощу, - Агнец поднес их все еще сцепленные руки к лицу, прижавшись к ним щекой. – Я тебе все прощу. Только это не значит, что нужно часто этим пользоваться… Я просто прошу… - Нечистый дух во мне хочет противопоставить себя твоему внутреннему ангелу, - Сейджуро хмыкнул, поспешно прикидывая, стоит ли действительно сворачивать обсуждение и чего он добился упоминанием о настоящей причине смерти Джерда. – Ты же знаешь – у них, бесов, это в порядке вещей… - Не упоминай ничего такого к вечеру, - остановил его Агнец чуть дрогнувшим голосом. – И вообще подобного не говори. В тебе нет никаких бесов: сейчас просто все поголовно отрицают существование Господа, вот и ты неволей попал под влияние… Ты замечательный, просто выставляешь себя порой куда хуже, чем есть на самом деле – зачем, для чего? Это не делает тебя сильнее, не заблуждайся. Сила – в вере. Я однажды тебе докажу… - Да, да, да – однажды, - подзадорил его юноша, сощурившись. – Смотри, как бы тебе не пришлось чего изгонять из меня… Подведет тебя надежда в меня. - Надежда как раз не подведет. И ты меня не подведешь. Посмотрим через некоторое время, кто из нас прав… - Посмотрим, - лениво согласился Акаши, погладив его по голове и поднявшись с места. – Но сейчас у нас есть проблемы и поважнее: до комендантского часа осталось совсем немного, а ты все еще не принес вещи. Поторопись, если не хочешь остаться на ночь в своей комнате. - Сейджи, ты уберешь все эти книжки, пока я буду собираться? – впервые за несколько дней на лице Рёты появилась не вымученная улыбка. – Спасибо! - Нет… Уберешь их сам, вторженец. С притворным недовольством заворчав, Кисе буквально сорвался с места, со всех ног кинувшись на выход. Акаши, не изменяясь в лице, провожал его взглядом, и только после того, как захлопнулась входная дверь, позволил себе растянуться в усмешке. «Я? Пытаюсь казаться хуже, чем я есть на самом деле? Что за глупости, милый Рё, - он с легкой грустью покачал головой. – Наоборот, я пытаюсь казаться лучше, чем я есть… Да, это подло, но все ради тебя – страсть как я хочу сделать тебя своим, знал бы ты! Поверь, когда это произойдет, ты будешь мне благодарен, ты поймешь, что так лучше; весь мир – настоящий мир, а не то его подобие, которое описывается в лживых заповедях – ляжет в твои ладони, и ты насладишься сполна сладкой тяжестью этого горького груза. Прочь религию, долой слепую веру! Это в средние века ты мог бы прятаться за щитом благочестия, но нынче уж совсем другое время… Ты такой умный, Рё. Ты еще столькое совершишь! Мы еще столькое с тобой совершим!»… И сегодня Сейджуро действительно, как и собирался, сделал громадный шаг к достижению этой грешной цели – всего лишь парой своих слов, он, теперь носящий титул самого близкого друга Рёты, усилил его внутренние сомнения, посадил в его душу не просто семена волнений, но сразу целые их саженцы, вместе с тем укрепив собственное положение; небывалая гордость собой и душная, жаркая нежность по отношению к своему будущему подопечному обуревали его, и с губ едва ли не срывались надменные смешки.

И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть действовать сорок два месяца. И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его, и жилище Его, и живущих на небе. И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, языком и племенем.

Хорошо, что Акаши Сейджуро не был Антихристом во плоти – ведь сорок два месяца власти ему было бы слишком мало.