for Love & Peace

Ваш не говорил о том, что ему не нравилось. Каким бы ни был повод или ситуация, заставлявшая его испытывать дискомфорт, опция «уйти» всегда была доступна. Тем более, что никто и никогда не пытался Ваша удержать. Не считая тех случаев, конечно, когда его связывали и рассчитывали получить что-то с его поимки. В любой другой раз, если речь не шла о спасении чьей бы то ни было жизни, Ваш всегда уходил. От неудобного разговора, конфликта, чего угодно – аха-ха-ха и нет его. Как оказалось, если ты пассажир в едущей машине, то деться тебе из неё некуда. А на третьи сутки на заднем сиденье в компании с ворчащим, сквернословящим и дымящим соседом уже и аха-ха не спасает. Проблема заключалась даже не во многочисленных дурных привычках Вульфвуда, против компании которого Ваш изначально не возражал, а в том, что его просто стало сразу слишком много. Ваш не сталкивался с подобным раньше, когда оказывающийся рядом человек точно вытеснял его одним своим присутствием. Вытеснял не из машины, а из самого себя. Выходить из себя, значит злиться – Ваш и не знал, что обычные бытовые вещи способны оказать на него подобное влияние. Но, быть может, он и узнал бы об этом раньше, если бы не имел привычки убегать. Ваш, правда, небезосновательно сомневался в том, что мог бы убежать от Вульфвуда. Его одежда пропиталась чужим запахом – дымной сигаретной горечью. Ваш осознал это о себе, когда ночью забрался на крышу прицепа и не мог отделаться от ощущения, что Вульфвуд всё равно рядом. Потом понял – запах. И хотя в машине курили оба – и Вульфвуд, и Роберто – запах напоминал Вашу только о первом. Не было ли это странно? Нет, не было. Ваш хранил в памяти целую коллекцию запахов, которая ассоциировалась у него со знакомыми или близкими людьми. У каждого свой, уникальный. Свежесть озона и травы у Рем; кровянистый терпкий металл у Найвза; земля и глина у Луиды; машинное масло у Брэда. Мерил пахла чем-то бесформенно сладким, вроде духами, маленький флакон которых хранила в личных вещах. А о Роберто напоминал вовсе не сигаретный дым, а больше терпкий алкоголь и потёртая шерсть пиджака, в котором он словно бы провёл всю жизнь. Сожжённый хитин, горький дым, остывающее пепелище – это всё Николас. И слабой, едва ощутимой нотой среди разъедающей горечи можно было уловить леденцовую сладость. Правда, приходилось постараться, чтобы её почувствовать. Запах Вульфвуда был таким: вдохнув его через нос, привкус можно было ощутить на языке. Желчь и горечь его слов, которые он выплёвывал в очередном споре, оставались у Ваша во рту ещё долгие часы после. И что-то новое, доселе ему незнакомое начинало распирать его изнутри и провоцировать на нечто ещё толком неосмысленное, но уже существующее в подсознании. Ваш провёл столетие в исследованиях и скитаниях и полагал, что узнал о себе всё. Люди, случалось, ещё преподносили сюрпризы. Он сам – нет. Ничего не менялось годами. Но вдруг за одну только пару дней что-то в нём надломилось и деформировалось. Возникло чувство, не мимолётное, а продолжающееся. Неотступное, как прилипший к телу запах. В ту ночь, когда они вынуждены были остановиться посреди пустыни, Мерил и Роберто уже отправились спать, а Ваш с Вульфвудом остались у костра. В этом не было особого смысла. Они не разговаривали и не были чем-то заняты, просто смотрели в огонь или сквозь него, точно в негласном состязании, кто сдастся первым. У Ваша не было проблем с молчанием, он на протяжении последних пятидесяти лет предпочитал его словам, когда окончательно смирился с тем, что вне зависимости от того, что он говорит, люди слышат только то, что хотят услышать. Хотя Мерил и Роберто были славными, даже с ними Ваш уже не мог изменить привычке – больше отмалчивался, вяло отшучивался. Ему было на руку то, что Вульфвуд, напротив, оказался необычайно болтливым. Он без усилий провоцировал Мерил, прикидываясь невежей, выуживал истории из Роберто, а сам только по ушам всем ездил, не сообщая ровным счётом ничего важного. Почти что то же самое «аха-ха-ха», только «бла-бла-бла». Но он буквально закрывался всякий раз, когда необходимость вести себя дружелюбно отпадала. Стоило Мерил и Роберто уйти, как Вульфвуд умолк. Присутствие рядом Ваша роли, вероятно, для него уже не играло. Мимолётное желание залезть ему в голову отвлекло Ваша от другого – вдруг всплывшего в памяти воспоминания. Ему и тогда не спалось. Он бродил по полутёмным коридорам корабля, когда увидел, что из каюты Рем льётся свет и дверь открыта. Ваш тихонько постучал и заглянул внутрь. Рем сидела на застеленной постели, разглядывая что-то в своих руках. – Рем? – позвал он. Та вздрогнула, поспешным жестом вытерла лицо. Ваш понял, что она плакала. – Ваш, я и не заметила тебя. Почему не спишь? Рем взглянула на него с улыбкой, хотя глаза были опухшими и влажными. Ваш пожал плечами, ответив: – Не знаю. Просто не спится. – Опять повздорили с Найвзом? Рем всегда была проницательной, но обсуждать с ней очередную размолвку с братом Вашу не хотелось. Он покачал головой, не говоря ни да, ни нет. – Прости, я отвлёк тебя. Но… ты плакала. – Ох, Ваш, не тревожься. С беспокойными женщинами, вроде меня, это и без причины постоянно происходит. Зайди, покажу кое-что интересное. Рем махнула ему рукой, подзывая, похлопала ладонью по месту, рядом с собой. Когда Ваш уселся, она обняла его одной рукой, а в другой на раскрытой ладони протянула ему то, что он принял издали за старомодные стрелочные часы. – Это часы, разве нет? Хотя какие-то странные… Рем надула губы, изобразив потешное «пу-пру». – А вот и нет. Это компас. Устройство для навигации. С помощью него на Земле ещё в древности путешественники и моряки могли определить положение сторон света. Можешь себе представить? Звёзды и магнитная стрелка – этого было достаточно, чтобы не заблудиться. Ваш взвесил металлический кругляшек в ладони – двухсторонняя стрелка дёрнулась и замерла, на донышке был изображен диск с нанесённой на него шкалой и изящно очерченными буквами N, E, S, W. – Правда, – с сожалением добавила Рем, – в космосе от него толку нет. – Тогда зачем он? – Это подарок. Такой… бестолковый жест от бестолкового романтика. Голос Рем надломился в моменте, так словно в горле появилась какая-то преграда. Она через силу улыбнулась. – Ну… – проговорил Ваш, рассматривая компас. – Он красивый. – Хах. Значит, ты точно оценил его по достоинству больше, чем я, – усмехнулась Рем. Заправив за ухо упавшую на лицо прядь волос, она сказала: – Знаешь, что мне сказал тот, кто это подарил? «Надеюсь, ты найдёшь дорогу к своей звезде», – подражая чьему-то голосу, Рем прозвучала смешно, Ваш хихикнул. – И компас всучил, шутник нашёлся. – Этот человек был твоим другом? – А? Да… Да, он был другом. – А почему он не полетел вместе с тобой? – Да потому что по медицинским показаниям не прошёл, представляешь?! – Рем потребовалось набрать в грудь воздуха и всплеснуть руками, чтобы в полной мере выразить испытываемое недовольство. – А я ему миллион раз говорила, предупреждала, бросай курить! Думаешь, он меня послушал? «Да, конечно, сладкая, брошу всенепременно». Чёрта с два! Ваш робко улыбнулся. Когда Рем становилась такой эмоциональной, он испытывал растерянность, не зная, как реагировать. Со временем понял, что в том и необходимости не было. Рем просто хотелось выговориться. «Одна из человеческих потребностей, – объяснил ему Найвз. – Наряду с поесть, попить и поспать». «И поплакать», – думал теперь Ваш. Между тем, другое незнакомое слово привлекло его внимание. – Он что делал? «Курить» – это что? – Это значит добровольно травить свой организм никотиновой гадостью, у которой, что вкус, что запах отвратительные! – Странно… Зачем таким заниматься? – Вот-вот! Попробуй у курильщика спросить, зачем он это делает, услышишь сотню удивительных историй и ни одного толкового ответа, – буркнула Рем. Обернувшись снова к Вашу, она сказала: – Запомни, все курильщики патологические вруны, наобещают с три короба, а потом оставят в космосе с компасом, и выкручивайся как хочешь! Из глаз Рем снова брызнули слёзы. Они просто стекали по её щекам, обрамляя лицо. Её вытянутые в улыбке губы дрожали, но глаза были полны света, и Ваш не мог понять, печальна ли она или счастлива. Люди были загадкой для него, он не слышал и не понимал их так же хорошо, как плант. И хотя ему очень сильно хотелось что-то сделать для Рем, он не знал, в чём она нуждалась, когда проливала слёзы, говоря о человеке, что остался на Земле из-за своей дурной привычки. – Ты из-за этого плачешь? – Нет, – Рем качнула головой, сердито втянув влажным носом воздух. – Из-за этого я злюсь. А плачу потому, что в остальном он был самым лучшим. И я всё ещё скучаю по нему. Всё, что Ваш мог тогда сделать – прижаться к Рем и позволить ей в ответ сжать его в объятьях и держать так долго-долго, пока её дыхание не выровнялось. В ту ночь у Ваша от слёз Рем намокло ухо, и это было щекотно. Он признался ей об этом в конце и Рем рассмеялась. Это воспоминание заставило Ваша задуматься: тот человек, которого, как он теперь понимал, Рем любила всем сердцем, пах ли он так же, как Вульфвуд? Его одежда и волосы были так же пропитаны горьким крепким дымом? Нравилось ли это Рем? Может и нет. Но это и не было причиной, по которой её чувства могли измениться. Вместе с тем, Ваш не мог отогнать от себя другую мысль: был ли его нынешний запах похож на тот, что составлял часть образа, который так любила Рем? – Зачем ты куришь? – задал он вопрос. Вульфвуд покосился на Ваша, точно удивившись, что он ещё здесь. – Это мой подростковый бунт. Как мне говорили. – И это вся причина? – Это многих раздражает, чем не повод? Ваш вздохнул. Вульфвуд в своём репертуаре: уже наметил курс, по которому можно повести разговор так, чтобы отбить к нему всякое желание. – Меня не раздражает. – Ты как всегда разочаровываешь. – Ты можешь сказать, чем я пахну? Вульфвуд если и удивился вопросу, вида не подал, ответил, ни секунды не потратив на сомнения. – Сейчас уже ничем. – В смысле? – В смысле, что я уже не чувствую, привык, наверное. – А что это было до этого? – Порох, кровь. И что-то электрическое. – Хм… Ваш и не задумывался об этом раньше. Ему действительно казалось, что он пах ничем. Теперь он пах Вульфвудом. Это изменится со временем? Или он привыкнет и перестанет чувствовать? Подумалось, что когда он перестанет чувствовать, будет уже поздно. – Конечно, ты привык, – ворчливо отозвался Ваш, – ведь я пахну сигаретами, прямо как ты сам. – Ой, неужели? – воскликнул Вульфвуд с фальшивым сожалением. – Ты хоть чувствуешь их вкус, когда куришь одну за другой? – У тебя проблемы какие-то, тонгари? – Нет, просто интересно. Потому что я чувствую. «У меня твой запах на языке. Это чертовски отвлекает». – Хм… И как оно? Ваш пожал плечами, так вышло, мол, не то чтобы что-то из ряда вон, обычное дело, диффузия и прочее. Только сказав об этом вслух, Ваш с запозданием осознал, что собственные слова его смутили. Он понял, что уже какое-то время думал об этом и испытывал... раздражение? Возбуждение? «Между нами ничего не было, а у меня такое чувство, будто было всё», – вот что он подумал. Потом решил, что подумает об этом позже ещё немного, но вслух ничего не скажет. Ваш не понимал людей. Теперь он не понимал ещё и себя. Вульфвуд глубоко затянулся, задержал дым во рту и выдохнул в лицо Вашу. Тот сдержался и задержал дыхание – тепло скользнуло по губам. – Зачем ты это делаешь? – угрюмо задал Ваш вопрос, развеяв дым рукой. Вульфвуд пожал плечами, так вышло, мол, я просто засранец и мне плевать что из-за этого меня не возьмут в космос. – Только скажи, если хочешь попробовать, – сказал он. – Я поделюсь. Ты узнаешь, так ли в действительности всё, что ты успел себе напредставлять. – Я не представлял. – Ты весь красный. – …о чём мы говорим? Вульфвуд наклонился к Вашу, обвив рукой его шею, выдохнул в приоткрытый рот дым, потом накрыл губами сверху, но не сделал больше ничего. Это ещё не был поцелуй и Ваша сводило с ума то, что это ещё не он. Просто одно на двоих дыхание, горечь, вытравливающая внутренности, чувство, что ты посреди поля боя и всё в огне. Это то, о чём он думал раньше: Вульфвуд просто выводил его из себя. Ваш скользнул по губам Вульфвуда языком, ощутил на кончике именно то, что ожидал. И в следующий миг захотел больше. Но Вульфвуд уже отстранился. – Пойду спать. Хорошо тебе провести время в дозоре. Он махнул ему рукой, оскалившись в своей недружелюбной плотоядной улыбочке, ушёл, как ни в чём не бывало. И у Ваша возникло чувство, будто всё случившееся ему просто померещилось. На месте, где сидел Вульфвуд, осталась сигаретная пачка – голубая, с изображённым на ней черепом, обещающая вкус, похожий на ад. В аду Ваш был, и он ощущался совсем не так. То не было местом, куда хотелось вернуться. Подвергать свои чувства испытанию иначе, глотать дым и горечь, укрепляя ад внутренний и тем самым вырабатывать иммунитет к аду внешнему. Действительно было похоже на удивительную историю, придуманную трагическим романтиком. Что-то вроде «я уничтожу себя изнутри раньше, чем меня уничтожит мир» – и другая бла-бла-импровизация. А потом этот человек будет рассказывать о том, какой Ваш непроходимый идеалист. Аха-ха-ха, смешно. Ваш надеялся, что любимый человек Рем был другим, но вместе с тем приблизился к пониманию, из-за чего она злилась. Ваш вздохнул. Поднял сигаретную пачку, отряхнул от песка и вложил в карман. В ней осталась одна последняя сигарета. Для некурящего предмет столь же бесполезный, как и компас в космосе. Но можно обменять на леденец. Возможно, так он и поступит.