for Love & Peace

Открытые раны не заживали. Их заполнил песок. Песок заменил кровь, и стало легче. Проливать кровь – привилегия людей. Он её не заслужил. Он просто камень, упавший с неба. Камнем быть легко. Можно просто лежать, не шевелиться, не думать. Но камни не спят. Его же глаза, воспалённые слезами и обожжённые солнцем, не закрывались, но сознание уносило его прочь. Высоко-высоко, к далёким манящим звёздам. Когда-то он и сам был звездой, но сгорел и рухнул на землю камнем. Это было вечность назад, не меньше, очень давно. Так давно, что он уже и забыл. Забыл. Забыл… …Забыл. Лучше бы он забыл. Он дремал с открытыми глазами, пока ветер не заволок их песком. Хорошо, так хорошо. Глаза не нужны. Не нужно видеть, не на что смотреть. Не нужен нос – вокруг не было запахов, им нечего было обонять. Уши не нужны тоже, зачем они камню? Чтобы слушать песок и ветер, знать заранее о приближении бури? Глупости. Никаких больше бурь, камням они до лампочки. Рот – у него зачем-то есть рот. Но он никогда больше не откроется, не издаст ни звука – просто ещё одна щель для песка, удобная щель, хорошая. Набери в рот песка побольше – вот, всё, молодец. Теперь никому не придёт в голову принять тебя за человека. Ты камень, более того, ты самая безобразная глыба на всей планете, никто и не глянет в твою сторону.       Никто и никогда. Идеально. Провести так ещё одну вечность – что может быть лучше. Лучше существования камня – лишь небытие в космической пустоте, но выбирать не приходится.       Больше никогда не придётся выбирать. Правда? В самом деле? Больше никогда-никогда?       Никогда. Это ли не счастье?       Отбрось это. Камням неведомо счастье. В каменном забвении нет чувств. Ничего нет. Ничего и не было. Потом раздался голос – тихий, неразборчивый, доносящийся из бесконечно далёких глубин, где обитали живые существа. Но камни не слышат. Камни не разговаривают. Камни просто лежат. Камни ничего не могут поделать с тем, что иногда с ними взаимодействуют живые существа. Живым существам иногда случается иметь необходимость в камнях. Даже такой громоздкий и уродливый, он понадобился кому-то. Кто-то волочил его за собой, прилагая усилия, которых никакой камень не был достоин. Может, его раздробят на много-много маленьких камушков? Было бы неплохо… Было бы совсем хорошо. Но было бы лучше, если бы его бросили и оставили лежать. Какой угодно другой камень лучше. Брось меня. В этом мире у меня нет иного назначения. Зашвырни меня подальше, пни напоследок. Пожалуйста, живое существо, прояви милосердие, оставь меня.       Но живые существа безжалостны к камням. Неужели, для тебя это новость?       Живые существа безжалостны даже к камням. И это разбивало ему сердце. Но ведь у камней нет сердца, разве не так?       Безнадёжный глупец. Ты проиграл. Не вышло из тебя камня. И теперь ты обречён на бесконечные страдания, прими их, прими их…       Прими их, глупое живое существо, раз таков твой выбор. – Лина! Господь с тобой, кто это? – Очевидно, человек, нуждающийся в помощи! Как я могла его бросить?! – Глупый ребёнок, всё никак ты не научишься! Отводишь взгляд и проходишь мимо – чего в этом сложного?! Горе мне с тобой! Признайся, ты всю пустыню обошла, чтобы найти самого несчастного бедолагу. На него же смотреть больно! – И вовсе мне не пришлось по всей пустыне искать, просто за угол завернула. – Никогда его в наших краях не видела. С неба он, что ли, свалился? – Ну какая разница, ба! Я отведу его на задний двор. – Это ж сколько воды на него перевести придётся… – Ба! – Ох и намучаемся мы с ним. Спасительный песок осыпался, окружив его шуршащим саваном, клочья которого он оставлял за собой. Он слышал голоса, скрип ветряной мельницы, клёкот тома, отдалённый гул радио. Чувствовал прикосновение тёплой человеческой ладони. Кто-то вёл его за собой. Он втянул носом запах, уловив что-то знакомое. Живущие в пустыне люди пахли потом, смешанным с песком, естественный запах согретой солнцем кожи. Он услышал и цветочные отголоски – мыло. Простое мыло. Но в носу защипало и нестерпимо сильно закололо в глазах: корку, что крепко сцепила его веки, стала подтачивать хлынувшая влага. Лицо, а вслед за ним и всё тело, вдруг стало очень тяжёлым. Камень! Он ещё может вернуться к состоянию камня! Нет… Нет, уже не может. То, что тянуло его вниз, заставляя скорчиться на песке и глухо по-звериному завыть сквозь плотно сомкнутые губы, было его вновь обретённой человечностью. Он уже не мог вернуться назад. Он вспомнил запах, он вспомнил имя. И вновь испытал ту невыносимую, разрывающую изнутри скорбь, когда в ночи полыхало небо и сотни кораблей огненными стрелами летели прямо на него, потому что он во всём был виноват. – Тише, тише, всё хорошо. Никто не причинит тебе вреда. Ты здесь в безопасности. Голос был добрым, нежным, он укачивал, словно уютные качели. Он позволил себе раствориться в нём. Пусть слова не имели никакого значения, он просто слушал их и не слышал себя. – Ох! – Какой кошмар! Да на нём живого места нет! Бедняга, а. Это ж за какие грехи тебя так потрепало?.. – Бабушка… – Ну чего ты ноешь теперь? Хотела помогать, так помогай. Это не то дело, которое можно на полпути бросить. – А вдруг ему больно? – Конечно, ему больно! Без боли жизни не бывает! Воду включай. Намучаемся мы с вёдрами, из шланга удобнее будет. Когда сверху на него полилась вода, он вспомнил, как кричать. И закричал, затрепыхался, забился, вырываясь из пытающихся удержать его рук. Он задыхался – он снова тонул, и миллионы ножей рвали его на части. Он заслужил это. Он сам в том был виноват. Но не мог не сопротивляться, не мог не бороться, тянул руки, чтобы ухватиться за ниточку. Она ускользала сквозь пальцы красной лентой и уносилась прочь. И вот – пропала навсегда. Его глаза распахнулись, и в тот же миг он услышал собственное тяжёлое дыхание. Его спины касалась чья-то ладонь. Голос звенел от страха и пролитых из-за него слёз и всё же он говорил: – Ничего страшного, это только вода. Не самая чистая, сказать по правде… – Но и ты не лучше. – Бабушка! – А что? Вроде здоровый лоб, а хлопот как с младенцем. Я в няньки не нанималась. – Не слушай её. Она только делает вид, что вредничает, а на деле самый добрый и чуткий человечек на много миль окрест. Мы тебя не обидим. Он, наконец, смог что-то увидеть. Он сидел на земле без одежды. По обнажённой коже стекали ручейки грязи. У него была одна рука. Обвисшие по обе стороны лица волосы мешали увидеть тех, чьи голоса он слышал, но перед собой он видел стену дома, крыльцо, в открытом дверном проёме колыхалась кружевная занавеска. За крышей он увидел ясное голубое небо. Послышался далёкий птичий крик. – Слышит он нас? – Мне кажется, да. – Поднимись, оглобля, да срам прикрой. Хватит таращиться, Лина, сбегай лучше за одеждой. Да полотенце прихвати! … Ох, не было печали. Я тебе сейчас воды на голову налью, не брыкайся только. Вот молодец. … Ишь ты, а ты, оказывается, смазливый. Он увидел перед собой незнакомое лицо. Морщинистая женщина с серыми глазами и со сползшими на кончик носа маленькими очками с округлыми стёклышками. Вокруг её лица вились тронутые сединой каштановые волосы. Её сухие узкие губы изогнулись в неясном выражении. – Загадочная аномалия ты, мальчик. К добру ли, к худу ли, через что бы тебе ни пришлось пройти, но ты выжил. Лине потом спасибо скажешь, неизвестно, что бы с тобой было, если бы не она. Он дёрнул головой, кивнул, и чуть не упал, но две пары рук его удержали. Уже знакомый голос вновь возник над его головой. – Он совсем слабый. Ему нужно поесть! – Чего ему только не нужно… – Я принесла мыло. Мы промоем тебе волосы, хорошо? Потом начисто водой обдадим, и на том твои мучения закончатся, обещаю. – А наши только начнутся. – Ты что ли всегда такой ворчливой была, ба? – Это потому что ты мужчину в дом привела. А тебе всего четырнадцать. – Это тут причём?! – Поживи с моё и узнаешь. – И как только тебя такую дед терпел? – Эрик был выдающимся человеком. – Вот уж точно. От сладкого цветочного аромата, наполнившего воздух вокруг, у него закружилась голова. Он и не заметил, как его усадили на табуретку. Чьи-то пальцы мягко касались его волос, массировали кожу. Чей-то голос напевал мотив без слов. И всё это было настолько нереально, что он боялся лишний раз вздохнуть и задержал дыхание. А потом всё исчезло – перед глазами возникла мягкая пелена. – Ты и вытирать себя прикажешь? – Ну ба, у него же… – Одной рукой со многими вещами можно справиться, с полотенцем уж наверняка. Он стянул завесу со своего лица, непонимающе на неё уставился. – Ой беда, ой безнадёга! – послышалось напевное бормотание. Женщина в очках вновь возникла перед ним, вырвала полотенце из рук, закрыла собой весь белый свет, принявшись с неистовой энергией его тормошить, натирать, – налетела, словно маленький ураган, и не оставила его в покое, пока не натянула на него всю одежду, которая только нашлась. Он уже точно не был камнем, но ещё не стал человеком. Он не мог выразить свои мысли, сказать какие-то слова. Он ещё не понимал, что с ним произошло. Это жизнь после смерти? Или новое рождение? Это рай? Может быть, это ад? Ад, где ему подарили новый шанс люди, не знающие о том, что он чудовище? Но он не признается им в том, что он чудовище. Он понял это, когда увидел Лину. Его поразил вид улыбки на губах маленькой девочки с большими голубыми глазами. Она возникла перед ним, тонкая, худая, в мужской одежде, которая была ей велика, с заложенными за спину руками, покачиваясь с пятки на носок. Весь её облик был средоточием благости и излучал свет. Она была ангелом, что не позволил ему стать камнем. Это не было спасением. То совершенно точно было наказанием. Наказанием жить, чтобы, быть может, однажды искупить вину за первородный грех. Это ведь было то, к чему он стремился всю жизнь – к возможности исправить ошибки, доступной для каждого. Начать заново, когда всё пропало. Отпустить, когда ничего не осталось. Простить виновного, не наказывать оступившегося, оправдать слабого. Только теперь он понял, что ожидал от людей невозможного. Он ведь сам на это не способен. – Меня зовут Лина. А это бабушка Шале. Как тебя зовут? Ты помнишь своё имя? – Я… Он не утратил способность говорить, но едва ли он хотел что-то сказать. Имя может быть любым, ведь они не знают его, они не знают, кто он и что он совершил. Для них он может быть кем угодно и они примут это. Они примут любую ложь, но только не правду. – Эрик…с, – произнёс он, едва шевеля языком. – Эрикс? – повторила Лина. – Так тебя зовут? Ты слышала, ба? Так здорово! Его зовут Эрикс! Он кивнул. Заставил себя поднять лицо и посмотреть на тех, для кого он отныне будет «Эриксом». Шале хмурилась, Лина улыбалась. Всё это ничего не значило. – Что ж, – буркнула Шале. – Будем знакомы, Эрикс, проходи в дом. Лина дожидалась его на крыльце, отодвинув занавеску. Каждый сделанный в её сторону шаг был ещё одной ошибкой. Ещё одним способом наказать себя. Он увидел своё отражение в зеркале, что висело в гостиной. Болезненно худощавый мужчина в рабочей одежде с прямыми светлыми волосами, обрамляющими лицо с бесцветным выражением на нём. «Ну, здравствуй, Эрикс. Приятно познакомиться».