Яд моих дней

Они так близко: кожа к коже, между телами ни просвета, ни глотка кислорода. В голове мутно будто от дурмана саккоты. Ричард растворяется в упругих толчках, в терпком запахе свежего пота и сладковатом — чужой кожи, напитанной маслами. Он закрывает глаза и прячет лицо в изгибе шеи Эстебана, цепляясь за него, пока по телу точечными разрядами проходят искры вожделения. Никогда и ни с кем прежде чувство принадлежности не было столь сильно. Желание вползти под чужую кожу, напитаться запахом, стать неотъемлемой частью — увы, лишь несбыточная мечта. Альфы не вступают в отношения с гаммами — слишком много хлопот, — даже если те имеют за своей спиной древо, ведущее к самому Литу. Ричард бы обязательно попросил о чем-то большем, чем редкие встречи. Может, переступив через гордость, робко обнажил бы горло и предложил себя, не оглядываясь, не думая о последствиях. Разумеется он бы смог — если бы не знал, что получит вежливый равнодушный отказ. Поэтому все, что ему остаётся — приходить по первому зову в попытке заполучить хоть кроху чужого внимания. Ненадолго присвоить себе то немногое, что ему готовы дать. Если честно, все это выглядит жалко даже в его собственных глазах. Непонятно как Эстебана еще не воротит от их бестолковой, лишенной будущего связи. Ричарда уже давно тошнит от самого себя и своей слабости, выраженной в неспособности противиться желанию быть ближе всеми возможными способами. И он едва ли не скулит, когда чует тонкий, почти выветрившийся омежий запах на горле Эстебана — но все равно не отталкивает, игнорирует след, потому что не чувствует себя в правде отказывать из-за такой мелочи. Они ничего друг другу не обещали. Эстебан не виноват в том, что Ричард не может справиться со своими бессмысленными чувствами и усмирить свою не менее бессмысленную ревность. Маркиз Сабве не его собственность и никогда ею не будет, пора бы уже это принять. Если бы смог, Ричард бы с радостью вырвал из груди собственное сердце и сожрал в попытке избавиться от этой нездоровой привязанности. Но все, на что хватает его внутренней воли — молча потереться щекой под подбородком и провести языком по коже, подменяя приторный шлейф своим запахом. Если Эстебан в чем-то его и подозревает, то молчит. Только движения между бедер замедляет до неторопливых и почти ласковых. Таких мучительно жестоких, что Ричард подергивается от напряжения и сильнее стискивает чужие бока коленями. Пятки вжимает в ягодицы, понукая вернуться к бездумному, продиктованному голыми инстинктами, ритму. Но Эстебана тянет на сантименты. Хорошо, что не на поцелуи. Ричард не уверен, что смог бы удержать в себе глупые, никому не нужные слова, если бы его занежили ртом. Близость почти всегда превращается в пытку, если Эстебан недостаточно груб, и у Ричарда остается возможность мыслить. Он должен был догадаться, что порыв Колиньяра взять его лицом к лицу сыграет с ним злую шутку. Ну чего ему стоило встать на колени, лечь на бок, оседлать в конце концов. Все, что угодно, лишь бы избежать этой интимности, стремительно приобретающее черты того, чем она на самом деле не является. Да, телесные ощущения невероятно приятны, но в солнечном сплетении разрастается тупая боль, потому что все это — ненастоящее. Фальшивка, замаскированная под неравнодушие. Ричард почти ненавидит Эстебана за эту чуткость, от которой внутри что-то надламывается и рушится, заставляя тянуться вперед, вслед за жалкими крупицами тепла. Тело разрывает от желания вывернуться из объятия и в то же время поддаться сладкой иллюзии нужности, подогреваемой медленными, едва ли не любовными движениями члена внутри. Ричард мог бы кончить только от них, но это заняло бы вечность, и вероятнее всего, было бы болезненно, поэтому он обхватывает себя кулаком и дрочит быстро-быстро в стремлении поскорее покончить с этим. Со всем этим.