Держись за меня

      — Тебе тоже приготовить?       — Н-ну да. Да, — глаза не перестают бегать, охватывая всё тёмное, мрачное помещение, все его углы и безвольные тела людей, пребывающих в нём лишь физически.       — Уверен? — Миша уже под кайфом, но смотрит, кажется, трезво. В тёмных глазах даже затаились отблески тревоги.       — Да уверен, Мих, уверен. Хочу сознание расширить, так сказать, заглянуть… в души фанатов.       Женщина рядом с Горшком выглядит, как древняя жрица, или шаманка или чёрт знает, кто ещё. И она не вызывает доверия. По спине Андрея пробегает холодок. Зачем он только пришёл… Но уже поздно отговариваться и хитрить. Решил — значит сделает, чего уж тут? Тем более… правда любопытно, чего это Миху так сюда тянет. И что открывает сознанию эта ядовитая, отравляющая жидкость, переливающаяся в шприце.       — Этому я сам, ладно? — Горшок почтительно целует руку Жрице, как её мысленно окрестил для себя Князев. В обмен вальяжным жестом женщина передаёт ему полный шприц. Её взгляд отрешён, как будто она не видит ничего вокруг, но смотрит на что-то, недоступное никому боле. Она пугает Андрея, парализует одним своим жутким видом.       — …чего сидишь? Снимай куртец. — внезапно в поле зрения выныривает знакомая беззубая улыбка, а бодрый и деловитый Михин голос вырывает из оцепенения. — Ну чего? Не ссы, Андрюх, я ж с тобой.       — Ну успокоил, блин… — фыркает Князев, незаметно сглатывая при прикосновении к оголённой руке горячих Мишкиных пальцев и холодного острия.       Иголка приминает тонкую, прозрачную кожу в том месте, где сильнее всего просвечивает синева вены.       Жрица начинает невнятно напевать заунывную мелодию, и Князь поворачивается на плачущий, тоскливый голос; вздрагивает от неожиданного укуса иглы. Почти мгновенно тело обмякает, и его начинает клонить к земле, к грязному полу… Упал бы, если б твёрдая Горшенёва рука не упёрлась в плечо и не заставила откинуться на спинку потёртого кресла.       Андрей чувствует каждый сантиметр, каждый поворот сосудов, по которым разливается вместе с кровью яд. Этот яд туманит сознание, тормозит всё его существо, сковывает тело. Сначала Князь расслабляется — заставляет себя расслабиться, — позволяет вате заполнить голову, вытеснить мысли. Где-то сбоку маячит одним тёмным пятном Горшок… На краю сознания слышны завывания Жрицы… Потолок отдаляется, съезжают стены, на одном из поворотов пропадает и Мишин силуэт…       «Мих, ты куда?» — хочет позвать, но не может. Слова за мыслями не успевают, или наоборот — чёрт его разберёт… Только язык вовсе не слушается, как, впрочем, и тело — рука слабо дёргается на пару сантиметров от подлокотника в жалкой попытке достать удаляющуюся фигуру, единственно родную фигуру в этом внезапно исказившемся до неузнаваемости мире.       Андрей отчаянно старается сфокусировать взгляд, но перед глазами всё плывёт и танцует, сознание будто отсоединяется от тела. Словно кабель перетёрся, и теперь он болтается на нём, отделяемый от падения в черноту двумя хлипкими проводками, держащимися на честном слове… Страшно. Очень страшно. Страшнее, чем когда он сидел напротив Жрицы и смотрел, как она вкалывает очередному зависимому жидкий яд в вены, и как того от инъекции пошатывает и размазывает…       Князь слышит сквозь белый шум в ушах стон и не узнаёт свой голос. Что? Неужели это он так жалко, глухо заскулил сейчас? Быть не может, нет… Он уже никакой не «Князь» теперь, он чувствует себя маленьким, потерянным Андрейкой, который заигрался на площадке до темноты и не заметил, как ушли остальные; который в темноте не узнаёт свой дом в ста метрах от песочницы и, сбившись в комочек под горкой, плачет и сжимает в ручонке совок — единственное своё оружие. Как в замедленной съёмке видит Андрей приближающуюся и наклоняющуюся над ним чёрную тень, сквозь густой, вязкий кисель тишины, наполняющий уши, слышит бульканье, отдалённо похожее на своё имя…       — …вай, емае, Андрюх! Вот… ец развезло нахрен…       Он хочет ответить, но язык прилип к нёбу, а рой слов в голове ни в какую не хочет выстраиваться во внятное предложение. Теперь его не просто зовут — тяжёлые руки опускаются на плечи, потряхивают, чтобы привести в чувство… Но Андрей чувствует себя куклой, марионеткой, набитой ватой.       Миша и сам «принял», но безжизненно запрокинутая голова Князя, открытый рот и обмякшее тело вымывают, кажется, половину впрыснутого в кровь. Он, шатаясь, подходит, заглядывает Андрею в лицо — глаза у того закатились, веки мелко подрагивают. Первый порыв — отвесить пощёчину, да с оттяжкой, чтобы точно в себя пришёл. Он бы так и поступил… если бы это был кто-то другой. Другой, незнакомый — нарк какой-нибудь местный, к примеру… Да пусть даже пьяный в хлам Балу тот же, в конце концов! А Андрюха… Беззащитный он какой-то. Со стороны и не скажешь, что музыкант, да ещё и панк — скорее, какой-нибудь прилежный студент из параллели…       В голове, отдаваясь изнутри от черепа, как каучуковый шарик от стен, перекатывается заунывное пение. Миша ловит мутным взглядом распластанные на полу тела, и в голову бьёт осознание, насколько неправильно, несуразно и чуждо выглядит здесь Андрей. Горшок зависает, бессмысленным взглядом упершись в востроносое Князево лицо. Брови, сведённые к переносице, потрескавшиеся губы и вязкий ручеёк слюны в уголке. Надо его на кровать… А то захлебнётся, чего доброго.       Князев лёгкий, его дотащить на себе куда угодно — не проблема. Усложняет положение то, что Андро телом своим ни на йоту не владеет, пальцем пошевелить не может, где уж тут на ногах стоять. Не облегчает ситуации и вмазавшийся, пусть и сильно раньше, сам Горшок, которого шатает от стенки к стенке и без дополнительного груза через плечо. Но он собирает волю в кулак — и идёт ровно, чтобы не упасть и не приложить об пол влезшего в это дерьмо из-за него (Миша окончательно себе приговор вынес и утвердил) друга.       Андрей чувствует, что движется, но понять, куда и зачем, не в его силах. Он отдаётся во власть упорно волокущих его куда-то рук, только морщится от впивающихся в рёбра пальцев. Ему же только кажется, что это длинные когти, протыкающие до крови бока?.. Голова встречается с чем-то мягким, и Князев думает, что тонет в топком болоте, дёргается вверх — и ему удаётся изменить положение в пространстве, вырваться из чавкающей жижи. Но что-то толкает его в грудь, опрокидывая обратно. Андрей не сдаётся, снова вырывается из объятий топи, но тут теряет всякую опору. На удачу машет рукой хватается за кого-то — Миша?.. — держится крепко, как тонущий за доску. Слышит далёкое: «Ну даёшь, Княже, емае… Держись давай, а то с кровати свалишься». Податливое тело осторожно укладывают на спину в третий раз, а Княже и не сопротивляется. Голос похож на Мишин, он успокаивает. Если это Миха, значит и в болоте он, Андрей, не утонет. Не даст ему Горшенёв, он уверен. Но голова кружится — или это мир вокруг кружится? — он видит под потолком трубы с островами рыжей ржавчины… Странно, откуда же тогда здесь болото?       Горшок закуривает, и едкий дым дешёвых сигарет немного отрезвляет мутное от наркотиков сознание. Он всё ещё тормозит и то и дело тупо глядит в упор на помятый воротник красной рубашки Андро, на перекатывающийся под тонкой кожей шеи с каждым нервным сглатыванием кадык и на яркое пятно пшеничных волос на фоне выцветшего обветшалого белья — глядит, и опять думает о том, как противоестественно выглядит здесь Андрей. Зря его сюда привёл… Да не приводил же! Подумать, будто за руку тащил сюда, блин! Так ведь, если задуматься, из-за него Андрюха тут. Никогда б сам не пошёл в эту… дыру.       — Ми-их… — голубые глаза смотрят прямо на Горшенёва, но не видят его. Взгляд затуманенный, осоловелый, из-под полуопущенных ресниц, но теперь Княже хоть не трепыхается, как эпилептик.       — Чё тебе? — фыркает Миша с глупой улыбкой. Но Андрей не отвечает, провалившись то ли в беспамятство, то ли в сон безмятежный. — Эй, Княже?       Горшок тормошит Андро за плечо, но тот только хмурится, прячет руки под мышками и отворачивается на бок. Через пару часов проснётся и хмуро скажет, что эта гадость убьёт их нахер, а Миша и спорить не будет. И потому, что свалка тел на полу не выглядит обнадёживающе, и ещё потому, что видел, как Князя вело недавеча. И совсем он не хочет, чтобы тот снова задыхался в каком-нибудь грязном подвале с синяком от иглы на вене. Больше Андрюхе я в это влезть не дам…       Забывает только Миша о себе подумать…