Песни костяной свирели

Скеррис смотрит в эти бесконечные глаза и видит свое перевернутое кривое отражение. Глаза темные, страшные, почти человечьи. Странно осознавать, что чудовище тоже о чем-то думало, о чем-то мечтало. О чем-то большем, чем просто добыть кровь и мясо для пропитания. В глазах застывает последняя отчаянная мысль. Оно не хотело умирать. Но должно было. Как и Скеррис. Весь этот Турнир — бессмысленная кровавая бойня, которая выворачивает их наизнанку и копается внутри, перебирает внутренности, словно пытается найти что-то ценное. Только в Скеррисе нет ничего ценного. Только боль. Чудовище, исполненное очей. Никому не нужная оперенная тварь, похожая то ли на неловкого ворона, то ли на больного ребенка. Теперь, в расслабленных мертвых чертах, Скеррис видит больше человечьего. Его взгляд размывается, и ему кажется, что тварь все еще двигается, ползет, умоляет его о чем-то. Всего лишь одно из видений. Иногда ему кажется, что у него тоже много глаз. Они видят не то, что он хочет, не то, что он может вынести. Не то, о чем он способен кому-нибудь рассказать. Скеррис оборачивается, смотрит на Рону — проблеск ярко-алого, знакомая улыбка. Это проще, чем смотреть на мертвое чудовище, задаваясь вопросом, хотело ли оно умирать. Никто не хотел — только смерти плевать. Служителям и их пернатой богине. Может быть, у них правда были имена, как Рона подумала, посмотрев на то, что они наделали. Скеррис вспоминает истории о рыцарях, побеждавших чудовищ, о всех этих доблестных героях с сияющими мечами. Он совсем не чувствует себя героем.