Песни костяной свирели

Раньше в землю обильно лилась кровь, ей молились и ее просили, и земля была сыта и довольна. Она помнит легкие ноги Ушедших, которые ступали по ней, помнит их густую сильную кровь, полную магией, помнит жертвенных быков на алтарях, смотревших печальными глазами, похожими на драгоценные черные каменья, пока им не перерезали горло. Ее любили, ей поклонялись, обожествляли ее во многих и многих легендах. И чем она стала потом? Мертвой землей, сухой землей. Люди забывают веселье праздников, не отмечают обороты колеса так же буйно и лихо. Никто больше не возляжет на трижды вспаханном поле, чтобы породить новую жизнь. Старые деревянные идолы с суровыми лицами богов давно сожжены, они не просят требы, но земля будет всегда — вечная, голодная, полузабвенная. Что-то сонно ворочается в земле, когда косарь случайно ранится и проливает кровь, когда молодые парни и девки убегают в душную и знойную ночь, под луну. Земля еще помнит — и никогда не забудет. Земля зовет. Раньше у каждого был свой бог, у каждого рода, у каждой семьи, а теперь их слишком мало, совсем уже нет, остаются только шелест вороньих перьев и густой запах гнили. Раньше земля была им матерью, а теперь Вороньи Матери блуждают по городам, приносят огонь и смерть. Они забыли все и стали даже не людьми, но наполовину птицами — и этот-то странный грех и вверг их в пропасть. И уже слишком поздно, чтобы что-нибудь исправить. Она еще будет о чем-то шептать в лунные ночи, и последним, что услышит спящий, станет шепот той забытой силы, что еще хранит память о бурлящей крови, о сладкой любви. Шепот шумит и уносятся ветром в беззвездную глухую даль. Однажды придут Сумерки Богов. Они уже близятся, грохочут железной поступью мертвецов, воют волчьими глотками. Их губы источают смрадное дыхание, лица искажены ликованием, в глазах ненависть и жажда крови. Боги не вечны, а земля останется и снова будет пить кровь. Всегда остается.