Песни костяной свирели

Рона не любит смотреть на свое отражение. Не любит свое лицо. Может, у нее и есть ярко-рыжие волосы, как у бабки, которую все считали настоящей красавицей, но хоть сколько-то симпатичной она себя не видит. Всему виной хищные черты, подошедшие бы больше юноше, и россыпь веснушек на лице. Она не нежная и хрупкая Великая леди, у нее растрепанная коса и сбитые колени, а руки вечно в царапинах, и с этим остается только смириться. Красота не притягивает ее, без нее живется проще и свободнее. Так даже лучше, ведь Деррек видит в ней друга, товарища, а не какую-то девчонку. Гвинн отсылает прочь женихов, на которых Рона не смотрит, прячась за его спиной, да и их приезды — скорее дань традиции, чем чувства к нескладной диковатой девчонке; Гвинн не хочет остаться один в промозглом печальном замке, а Рона не слишком-то мечтает стать чьей-то леди. Дядя улыбается, треплет ее по волосам. «Ничего, — говорит он. — Нам и так хорошо». Зато стать рыцарем у Роны получается лучше. Великолепные огненные волосы подстрижены, ветер холодит затылок. Она не хочет смотреть в отражения на глади воды, потому что боится увидеть не себя, кого-то, кто занял ее место. Рыцарь вытесняет ее, прорастает из ее костей, ее руки становятся крепче, на пальцах мозоли, и Рона уже не знает, кто она. Собственная двуликость сводит с ума. Что, если в отражении она увидит двоих?.. — А вдруг принцессе нужна не я, а Аэрон? — как-то спрашивает Рона. Со Скеррисом иногда можно говорить серьезно — воспоминание о приближающейся смерти делает их почти родными. — А какая разница? — пожимает плечами он.