Песни костяной свирели

На юге в эти дни оборота удушливо цветут сладкие белые розы, и это почему-то напоминает Роне о яблоневой роще. Нежные лепестки, застывшая красота. Воспоминание пробуждает в ней смутные опасения, старые страхи крадутся на мягких лапах. Жаркой ночью, что заставляет рубаху прикипеть к спине, Рона долго смотрит на раскинувшиеся под окнами шипастые побеги, на склоненные соцветия. Солнце угасает в янтарной дымке, оседающей на море. Кое-что беспокоит ее, свербит в груди. Обычно Рона присматривает за Скеррисом краем глаза, и только на вольном юге она ненадолго отворачивается, позволив себе краткий отдых. Он всегда где-то поблизости — и одновременно далеко, ему нравится привлекать внимание, красоваться на глазах у всего двора, что завороженно наблюдает за ним. Королева Блодвин все еще предпочитает держаться в тихих тенях, показывая, что ее не интересуют эти бесконечные игрища, любовные интриги и шепотки со сплетнями. Скеррис же выставляет себя напоказ, словно отыгрываясь за то, что Блодвин в этом не участвует, как бы намекая, что его хватит на всех. На юге невыносимо душно и жарко, чувствуешь себя собакой, хочется дышать через рот, чтобы хоть немного охладиться. Рона не впервые в южном королевском дворце; он не такой пышный, как дворец Афала, построенный из белого камня, но все же этот дом, стоящий на берегу моря, никогда не затихает, всегда здесь играют музыканты, всегда кто-то пьет сладкое вино, всегда слышатся голоса, эхом раскатываются. Им не помешает немного жизни, особенно после суровой зимы, которая сковала Эйриу ледяными кандалами и едва не истребила их из-за вспыхнувшей болезни… Не только воронья хворь убивает людей, есть и другие недуги. Говорят, даже здесь почувствовали суровую зимнюю хватку, хотя обычно этот край безмятежен и весел весь оборот. Скеррис здесь становится немного другим. Хищным, порывистым, злым. Он срывается и кричит, не боится перечить даже Блодвин. Возможно, вечный праздник в королевском южном дворце напоминает ему об имении Нейдрвенов. Они проезжали пышные виноградники, раскинувшиеся на побережье, когда отправились на прогулку. Скеррис молчал, глядя куда-то в сторону, на пыль, вьющуюся под копытами. Он не хотел вспоминать детство, не хотел вспоминать отца, который когда-то был сожжен среди этих полей. — Он меня беспокоит, — говорит Рона, сидя на широкой постели рядом с Блодвин. Они спят в скромных рыцарских покоях, какие полагаются королевскому защитнику, и Блодвин всегда предпочитает их позолоченным спальням и мягким перинам, в которых можно почувствовать себя утопленницей. Блодвин полулежит, читает книгу в черной обложке, рука покоится на округлом животе, и она только недовольно поднимает бровь, как бы намекая, что Роне стоит беспокоиться не о несносном Скеррисе в эти времена. Рона вздыхает, наклонившись к ней, чтобы поцеловать свою королеву. Блодвин, возможно, пытается через ее плечо подсмотреть в книгу, пока Рона ластится к ней, как разыгравшаяся кошка. Она умеет быть терпеливой, теперь, когда знает, что их с Блодвин никто никогда не разлучит, когда они одно целое, перевитое нитями судьбы и божественной воли. Но все же так хочется поцеловать снова… — Он занят лордом Клейном, — наконец, говорит Блодвин. — Обычно ты не запоминаешь его увлечения. — Дело не в увлечении! — Блодвин становится серьезнее, закладывает страницу пальцем. — Я кое-что вызнала как раз перед тем, как он решил посетить двор… Лорд Клейн воспитывался при Гнезде, всей его жизнью управляли Служители. Когда его матушка неожиданно умерла от горячки, Клейн был вынужден уйти из Гнезда и занять ее место, — рассказывает Блодвин, как будто это уже история, а не жизни настоящих людей. — Он ненадежен, и даже я опасалась бы человека, воспитанного жрецами Вороньей Богини. Кто знает, что они ему вбили в голову. Однако на пирах и во время увеселений двора он казался на редкость славным. — Поэтому-то ты ему не доверяешь? Он слишком хороший? — смеется Рона. — Да, и поэтому тоже. Не верю я, что он не покалечен. А даже если нет… Скеррис умеет подбирать к людям ключи, он заставит его разговориться. Рона задумчиво кивает, ее пальцы перебирают шелковые локоны Блодвин, которая блаженно прикрывает глаза. Мысли Роны где-то далеко. Не важно, помогли матушке лорда Клейна отправиться в божественные чертоги или же это была роковая случайность, юный лорд был выброшен в придворную жизнь. Он привык полагаться на Служителей и их советы, это неизбежно, когда тебя растят в подчинении, в темных подвалах, где таится стылый страх… Интересно, отчего его отослали из родного дома? Может, он никакой не наследник, а ненавистный бастард, которого никогда не жалела мать? Леди крови боятся позора. — Скеррис считает, лорд что-то замышляет против королевской власти, — говорит Блодвин, потянувшись. — Такие, как Клейн, все еще скорбят по Вороньей Богине. И они могут быть опасны. Но нам не стоит беспокоиться об этом сейчас, особенно — ночью. Рона, принеси мне молока с кухни? Рона кивает. Она знает, что Блодвин не могла бы послать служанку из чужих покоев, это было бы неприлично, но в любом случае идти тут недалеко, да и ей надо бы проветрить голову. С теплым молоком Блодвин спит лучше, ее не мучают кошмары о том, как вороны выклевывают их детей из ее чрева. Мерзкий сон. Рона с неохотой отрывается от любимой королевы, тенью которой она привыкла быть, и идет вниз, лениво считает ступени, просто чтобы думать о чем-то легком, ненавязчивом. От жара ночи плавятся мысли, и даже тут ее достает знакомый цветочный запах. На кухне Рону уже знают. Кухарка, юная девушка с россыпью веснушек, почти как у нее, с тихим восхищением косится, хотя и не отваживается что-то сказать. Возможно, она тоже хотела бы вооружиться мечом, а не половником, будь ее воля. Рона берет теплый кувшин, принюхивается на всякий случай, но улавливает только сладость меда. В ядах она ничего не понимает, но отпивает немного по дороге, просто чтобы успокоить волнение. Поднимаясь по лестнице, Рона слышит шорох наверху. Дворец иногда играет с ней, показывает всякое, голоса гуляют в пустых ходах, а потом оказывается, что это был смех из сада. Тонкая тень стоит, купаясь в лунном свете, что льется из большого распахнутого окна, пошатывается. На мгновение кажется, что это дух из прошлого идет по молчаливым ночным коридорам, но по блеску серебряной руки Рона узнает Скерриса. Изумленный вздох рвется из груди, и она шагает ближе, порывистая, нарочно пытается шуметь, чтобы не напугать его внезапным появлением. Но Скеррис этого не замечает, его глаз затянут мутной пленкой безумия. Только сейчас Рона понимает, что он без повязки, все шрамы напоказ, провал затянувшейся глазницы, а на рубахе блестит влажное кровавое пятно, прямо на груди. Как будто кто-то вонзил в него меч. — Ты ранен? — вырывается сиплым шепотом. — Что случилось? Хочется бежать, кричать, кинуться на защиту королевы, но пока что дворец тонет в тишине. Только звук ее вмиг осипшего голоса и пробуждает Скерриса. Он мотает головой, ворчит, и это тревожное урчание дикого зверя, которому встретился на пути человек. В зеленом глазу вспыхивают искорки понимания, и он смотрит на Рону уже осмысленнее. Облизывает губы, густо покрытые кровью. — Сир Клейн, — говорит Скеррис, и его голос вновь раскатывается рычанием. — Это его кровь. Он хочет сказать еще что-то, но Рона шагает в покои, что по правую руку. Теплый кувшин, о котором она почти что забыла, прижимая его к груди, Рона притыкает куда-то на окно. Скеррис входит следом, но ей приходится вернуться и прикрыть дверь; Кер, очевидно, забыл о ней. Забыл обо всем. На кровати полуобнаженное тело в обрывках одежды, в обрывках кожи. Густой запах крови, такой знакомый, который Рона никогда не хотела бы больше чуять. Свечи тревожно волнуются от ветра, но она может рассмотреть отметины когтей и зубов на сломанном теле сира Клейна, провал в его груди, зияющую дыру с неровными краями. Скеррис выломал ребра, чтобы добраться до сердца, и теперь там ничего нет, и Рона понимает, почему Скеррис так молчалив и спокоен — от звериной сытости. Горло Клейна порвано, а плечи ободраны. Не просто случайность — он сдирал с него куски плоти. Лицо Клейна кажется удивленным, рот распахнут в ровный круг, белокурые волосы слиплись в бурое месиво. — Он признался, что хотел убить королеву, — тихо говорит Скеррис за ее спиной. — В его вещах вороньи кости. Они носят эти… нелепые амулеты. Вот, смотри. Подхватив что-то со стола, он протягивает Роне, и та едва не отбрасывает это нечто подальше. Гладкость кости… но это не такие кости, над которыми колдует Блодвин, а чистый вороний черепок, только клюв у него подчернен. Они носят свидетельства смерти своей Богини? Разве можно молиться ушедшему божеству, отжившему свой век?.. Рона сомневается, сжимая кость в ладони, и та словно бы клюет ее острым клювом, впиваясь в кожу. Устав блуждать, Скеррис садится на край постели рядом с мертвым лордом, рядом с пятном растекшейся крови, запускает руку в растрепанные волосы, и на них остаются темно-алые отпечатки. Рона уже видела такое. Когда он убил леди Камрин. Когда она нашла его над другим выпотрошенным телом, над мелким рыцарем, который сжульничал на городском турнире, над убийцей… Возможно, преступники и заслуживали наказания, но для чего тогда суд, если можно просто скормить их своим любимым зверям? — Ты голоден? — спрашивает Рона, не рассчитывая на ответ. — Тебе недостаточно моей крови? Она делится кровью нечасто, только когда замечает, когда Скеррис становится злым и болезненным. Раз в несколько лун, всего несколько капель божественной крови, которые она даже не почувствует. Богам приносят жертвы, но Рона, похоже, единственная, кто жертвует ради человека — если он все еще им был. — Я не хочу пользоваться тобой, — говорит Кер, распрямившись. Упрямство в Скеррисе никогда не исчезнет, сколько бы оборотов ни прошло, и вот сейчас он настойчиво доказывает Роне: — Я не стану отнимать у тебя больше того, что вынужден брать, а это… другой голод, не тела, а души. Без его плоти моя не обратится в гниль, вовсе нет. Но это нужно… иначе. Потому что я хотел. А он не заслуживал ничего лучше. Рона думает, что понимает. Отвлеченно размышляет: теперь, когда у земли сира Клейна нет наследника, это может создать проблемы. Наверняка Блодвин отыщет какую-нибудь дальнюю родственницу, смышленую девушку, которая не бросит этот клочок земли прозябать, но сейчас нужно подумать о другом… Вздохнув, Рона подходит к Скеррису, приобнимает его за плечи. Он вздрагивает, но устало кивает, ткнувшись ей в бок. Тепло разливается по телу, как будто Рона снова отпила молока. Им нужно что-то делать с трупом, но пока что Рона слишком оттягивает это время. Когда дверь распахивается, она едва не хватается за меч, но это Блодвин в широкой ночной рубахе, босая, но самоуверенная. В ночном белом одеянии она выглядит такой же решительной, как если бы ворвалась в костяных доспехах. Скеррис, заворчавший было, обрывает этот клокочущий звук, и только сдавленно хмыкает. Он явно не рассчитывал оправдываться сейчас, когда его королева с тщательностью, достойной лекаря, рассматривает тело. — Любовь моя, может, тебе не стоит смотреть… — пытается вмешаться Рона, с неловкостью хочет отодвинуть ее от распростертого тела, скрыть его за собой. — Я люблю смотреть на тела моих врагов, — отмахивается Блодвин с несерьезностью, но ее взгляд, устремленный на Скерриса, куда внимательнее. — Что случилось? Мне казалось, вы должны были поговорить. Обычно «поговорить» у Скерриса подразумевает несколько иное, но он кивает: — Мне не понравилось, что он сказал. — Изменников нужно отдавать под суд, чтобы было неповадно другим, а не убивать исподтишка, — назидательно говорит Блодвин. — Его исчезновение будет сложно объяснить двору… — Плевать, что они думают! Он назвал тебя предательницей, забравшей чужой трон, а меня — королевской шлюхой. — Полагаю, не замечание о троне тебя так оскорбило? Скеррис рычит, скаля острые зубы. На них еще видно кровь. Он сдерживается, когда Блодвин со вздохом смотрит на его растрепанные волосы и наклоняется. Теперь длинный и белый, как лебединое крыло, рукав выглядит ужасно, но Скеррис смиряется, позволяя избавить его от потеков крови. — На правду не обижаются, но я не позволю ему болтать про мою семью, — говорит Скеррис негромко. — Он сказал, что задумывал убить тебя. Подгадать, когда ты уязвима… — Какой потрясающий дурак, — восхищается Блодвин. Она наклоняется ближе, чтобы заглянуть в распахнутые мутные глаза сира Клейна. — Сообщников, я полагаю, он не выдал? — Не думаю, что они у него были. Он считал себя героем. Герои нынче быстро заканчивались. Их всех съедали чудовища. Рона молчит, выглядывает в сад через окно. Все же запах роз лучше навязчивого привкуса крови, который скапливается во рту, будто это она тоже пожирала чужое сердце. Она понимает, что всегда будут те, кто против; они заблуждаются, считая, что Блодвин отобрала божественную силу у Госпожи Воронов — в сущности, так оно и было, однако они не догадываются, что их страна и весь народ просто сгнили бы заживо, останься на троне Мор'реин. Рона по опыту также знала, что убедить их не получится, некоторые просто не желали слушать, и все же… все же больно ей было видеть Скерриса, облитого чужой кровью. То, во что он превратился бы, если бы убивал не ради них, а ради себя. — Я поймала служанку по пути, послала за Йоргеном, сказала, будто мне нехорошо, — говорит Блодвин. — Он поможет с телом. Скеррис заберет плоть, Блодвин заберет кости, а Йорген — то, что останется. Роне остается только забрать их боль, когда она касается рук, напоминая, что они все еще живы.