Детский сад, едва не попавший в криминальную хронику

В «АБВГДейке» каждое утро начиналось одинаково: Мариус опаздывал. Его всегда приводил дедушка, уже старый, совсем седой и ужасно шумный. Никогда было не предугадать, начнёт дедушка Жильнорман ругаться во весь голос или заразительно хохотать на весь сад. Но каким бы ни было его настроение, Мариус всегда грустил, хотя и пытался это скрывать. У него вечно дрожал подбородок, как будто вот-вот он готов был разразиться слезами, вечно были покрасневшие глаза. В любом другом саду его уже прозвали бы плаксой, но тут заводилами считались Анжольрас и Комбефер, которые запретили мальчикам дразниться. Приходилось терпеть и хихикать в кулачок. Терпели все, кроме Грантера, которому, конечно, никто не указ. — Хочу дразнить плаксу — и буду, — заявил он, жуя очередной леденец. Грантер был на год старше их всех и вообще не слишком было ясно, что делал он в старшей группе, когда уже давно должен был ходить в подготовительную, в школу. — У него нет мамы, Грантер, — серьёзно пояснил Комбефер. — Если бы у тебя не было мамы, ты бы тоже плакал. О себе он не сказал, но у него тоже не было мамы — но никто никогда не видел, чтобы он плакал. — И я бы плакал, — вдруг заявил Анжольрас. — Правда? — Грантер даже леденец от удивления проглотил, а потом долго кашлял, и Комбефер стучал его по спине раскрытой ладошкой. — Да, — тряхнул золотыми кудряшками Анжольрас. — Я всё равно буду дразниться, — упрямо надулся Грантер. Но никто с тех пор ни разу не слышал, чтобы он обозвал Мариуса плаксой. В день, когда всё переменилось, Мариус ревел, не стесняясь, а дедушка Жильнорман ужасно громко ругался и даже не поздоровался с воспитательницами, хотя обычно, даже в самом плохом настроении, он им подмигивал. — Инте-есно, — сказал тогда Легль, который не выговаривал «р», — что случилось? — Спроси, — буркнула Эпонина, дёргая себя за волосы, — этот нытик тебе скажет. Она была девочкой, а девочкам Анжольрас ничего не запрещал. И потому она при каждом удобном случае обзывалась на Мариуса и иногда даже била его по голове игрушками. — Пони злюка, — вздохнул Жеан, сидевший неподалёку. — Злюка. — А он нытик! — взвизгнула Эпонина, тряхнув волосами. Они у неё были густые и торчали во все стороны. Наверное, потому, что мама редко её расчёсывала. Легль, впрочем, к совету Эпонины прислушался и пошёл узнавать у Мариуса, что же стряслось. Но ничего не добился. — Деда меня не любит, — только всхлипывал Мариус, — деда отдаст меня в детский дом… — Он очень ’угается, — сочувственно согласился Легль, которого родители тоже часто ругали, но его-то всегда за дело, а вот Мариусов дедушка, как думал Легль, вопил просто потому, что ему нравилось. — А вместо меня дома будет жить Дюль, — прибавил Мариус и икнул. Щёки его пошли пятнами, а подбородок напоминал подгнивший бок яблока — был таким же морщинистым. — Это кто? — Не зна-а-а-аю, — всхлипнул Мариус. — Но тётя про него всегда говорит… Воспитательница — мадемуазель Симплис — подозвала к себе Мариуса, погладила по голове и стала утешать, а Легль вздохнул и подумал, что Мариус везунчик. Ещё неизвестно, есть на свете этот Дюль или нет, зато он может выговаривать «р» как положено, а он, Легль, не может. И воспитательницы его не любят, а Мариуса вечно тискают. Когда Мариус наконец перестал ныть, мадемуазель Симплис сообщила, что у неё есть целых две новости для детей, и попросила всех подойти поближе. Первым подскочил Курфейрак, которому вечно не сиделось, потом подтянулись остальные. Мариуса мадемуазель Симплис крепко держала за руку. — Во-первых, дети, — сказала она, улыбаясь, — в нашем саду новый заведующий. И так как он попросил, чтобы ему дали именно вашу группу, и ни родители, ни совет не возражали, я тоже не стала возражать. Он очень добрый и любит детей, не бойтесь его и постарайтесь подружиться с ним, хорошо? — Вот так всегда, — печально отозвался Жеан, который очень любил мадемуазель Симплис, но так как она больше любила Мариуса, то чувства Жеана оставались неразделёнными, — всё хорошее заканчивается. — А как же вы? — спросил Анжольрас. — А я возьму группу, которую вёл мсьё Виктор. Мадемуазель Перпетуя остаётся с вами. — Везунчики они, — снова вздохнул Жеан, имея в виду тех, к кому переходила мадемуазель Симплис. — А можно мне в младшую группу, мадемуазель? Я по росту подойду. Все засмеялись, громче всех — Курфейрак, а мадемуазель Симплис не засмеялась. Она отпустила Мариуса, подошла к Жеану и погладила его по голове. — Я буду вас навещать, — уверила она его. И Жеана это немного утешило. — А вторая новость? — спросил Комбефер. — У мсьё Мадлена есть дочка, ваша ровесница. И она будет теперь в вашей группе. — Ещё лучше, — буркнула Кетта, а Эпонин фыркнула. Это Кетта вечно дулась и боялась, что её приятели найдут себе другую подружку, а Эпонин таких глупостей не боялась, она со всеми мальчиками дружила. Одним больше, одним меньше — какая разница. Одновременно с этим Грантер прошептал: — Разве «Мадлен» — не девчачье имя? Но Анжольрас строго поглядел на него — и Грантер умолк. Мадемуазель Симплис тем временем продолжала: — Её зовут Эфрази. Постарайтесь и с ней подружиться. Она приехала из маленького городка и может многого не знать. Не смейтесь над ней, хорошо? Лучше расскажите всё, что знаете о нашем городе. — Хорошо, — кивнул Анжольрас. И Грантер понял, что новую девчонку тоже нельзя будет дразнить, хотя он, конечно, сам решит, будет он обзываться или нет. — Мы расскажем, — сказал Комбефер. За дверью раздался какой-то шум и голоса: — Куклу нельзя. Тут хватает своих игрушек. — Всего один раз, простите нас, пожалуйста. Козетта очень привязана к ней. — Нельзя. Вы прекрасно знаете правила. Никаких исключений. — Но… — И никаких «но». Один голос дети прекрасно знали: принадлежал он Жаверу, охраннику. Не очень злому (хотя с виду так и не подумаешь), но очень строгому. Жавер сам никогда не нарушал правила и никому не разрешал. Второй же был незнакомым. Наверное, он принадлежал новому заведующему — и их новому воспитателю. — Как ваше имя? А, вижу. Жавер. Послушайте, Жавер, не выбрасывать же мне эту куклу. Завтра, честное слово, Козетта придёт без неё. — Вы знали правила… — Но забыл объяснить их дочери. До сих пор она не ходила в сад. Вините меня, но она-то при чём? Она не виновата. — Кукла может полежать у меня, — непреклонно заявил охранник. — Вечером ваша дочь её заберёт и больше не будет приносить. Дети переглянулись. Новый воспитатель пока им не нравился — просто потому что был новым, и появление его разлучило их с обожаемой мадемуаель Симплис, а потому они тихонько «болели» за Жавера, который в другое время, может, не слишком-то был им по душе — хотя бы потому что очень походил на злодея из мультиков. Но сейчас он был своим — и сражался против чужого. И, похоже, побеждал. Не слушала разговор только Эпонина, которая накручивала прядку волос на палец и шептала: — Козетта… Козетта… Наконец голоса смолкли, и дверь отворилась. Сначала на пороге игровой комнаты появилась маленькая белокурая девочка, очень худая и бледная, за следом за ней — высокий седой человек, детям показавшийся стариком, а мадемуазель Симплис — мужчиной средних лет, серьёзным и немного грустным. Но каким ещё мог быть человек, так рано поседевший? Грантер был уверен, что когда мадемуазель Симплис будет прощаться со всеми, Мариус снова разревётся или хотя бы всхлипывать начнёт, но этого почему-то не произошло. Он сидел на стуле и смотел на девчонку Эфрази — с обычным кислым выражением, конечно, но не плакал. Вместо него плакал Жеан, хотя — как всегда — делал это тихонько и так, что никто, кроме Гантера, не замечал. И ещё у Курфейрака глаза на мокром месте были — что совсем уж неожиданно. — Нытик, — одними губами произнёс Грантер и сунул в рот очередной леденец. Обёртка полетела на пол. Леденцы в саду были запрещены, как и куклы, но Грантер как-то умудрялся их проносить. Говорили даже, что он их не каждый раз проносит, а однажды спрятал где-то целую кучу — и берёт оттуда понемногу. — Но, — возражал на эти слухи Комбефер, — куча тогда должна быть очень большая. А где такую спрячешь? Грантер даже мадемуазель Симплис не сказал, откуда он берёт леденцы. И даже Анжольрасу. Эфрази была одета в кружевное платьице ужасного розового цвета, которое ей, впрочем, шло. На правой руке её внимательный Комбефер заметил чёрный браслет. Длинные волосы новенькой были заплетены в странную косу — как будто плёл кто-то в первый раз: вроде и волосы не торчат во все стороны, но косичка кривая. Эфрази, казалось, совсем не огорчило расставание с куклой. Она стояла в сторонке и, сложив губы в тонкую полоску, смотрела, как мадемуазель Симплис прощается с детьми. «Она же боится!» — догадался Жеан, который тоже внимательно смотрел на новенькую. Кроме него об этом никто больше не догадался, даже Комбефер. — Пора на занятия, — сказал новый воспитатель. Кетта побежала в комнату для занятий первая, чтобы занять столик возле окна, который так нравился Жоли. Тот всегда говорил, что у окна — самое лучшее место, потому что… хотя Кетта всё равно не запомнила объяснений. Главное, что это был единственный столик, сидя за которым, Жоли не ёрзал, не ныл и учился с удовольствием. Новый заведующий — новый воспитатель, которого теперь следовало называть мсьё Мадленом, — последовал за детьми в комнату для занятий. Там уже сидела мадемуазель Перпетуя — аккуратная, деловая и скучная, не такая совсем, как мадемуазель Симплис. Завидев мсьё Мадлена, мадемуазель Перпетуя почему-то немного покраснела и вскочила со стула. Новый заведующий показался ей очень привлекательным и почему-то грустным. «А каким ещё, — решила мадемуазель Перпетуя, — может быть отец-одиночка?» Мадемуазель Перпетуя широко улыбнулась и поздоровалась. Мьсё Мадлен доброжелательно кивнул, но на улыбку не ответил. Дети этого не замечали, рассаживаясь по местам. Эфрази робко села на краешек стула рядом с Комбефером. — Ты будешь называть своего папу папой или мсьё Мадленом? — с нетерпением поинтересовался Куфрейрак, уже забывший о недавних слезах. — Мсьё Мадленом. Папочка сказал, что так правильно. — Я же говорил, — фыркнул он в ответ, тыкая сидевшего за соседним столом Легля в спину. — Ты уже умеешь читать? — вежливо спросил Комбефер. — Папочка научил меня немного. — Это очень хорошо. Тут ты быстро научишься. Когда Эфрази с сомнение поглядела на книжку, Комбефер добавил: — У меня есть друг. Он сюда не ходит, потому что живёт в приюте… Эфрази побледнела и сильней сжала губы: — У него нет папы и мамы? — Да, — кивнул Комбефер. — Он сам научился читать. По рекламным объявлениям. — Вот это да! — Эфрази захлопала в ладоши и даже улыбнулась. — Тогда и я смогу. А потом началось занятие, и оно оказалось таким интересным, что дети забыли, как расстроило их появление нового воспитателя. Особенно занятие понравилось Комбеферу, потому что среди прочего мсьё Мадлен рассказал про то, какую пользу приносят насекомые, которых люди часто бездумно уничтожают. Комбеферу нравились насекомые. Хотя ему также нравились и животные, растения и крохотные, видимые только в микроскоп существа, которых Комбефер видел пока только на картинках. Именно о них он и спросил мсьё Мадлена. А тот ответил: — Я обязательно покажу вам документальное кино об этих существах. А потом кто захочет, сможет посмотреть на них в микроскоп. Комбефер просиял, Курфейрак захлопал в ладоши, а Анжольрас кивнул — и всем стало ясно, что теперь ругать нового воспитателя нельзя. Потом наступило время обеда — и Жеана, Анжольраса и Эпонину забрали родители, а остальные пошли в столовую, болтая по пути, хотя провожавшая их мадемуазель Перпетуя всегда ужасно ругалась на болтовню, особенно за столом. Обеденные часы тоже проходили в «АБВГДейке» как обычно: Мариус сидел один и кис над тарелкой, потому что большую часть предлагаемой еды терпеть не мог, Грантер, который вечно портил себе аппетит своими леденцами, кидался хлебными катышками, и остальные не отставали, в общем-то, к отчаянию мадемуазель Перпетуи. Будь здесь Анжольрас, никто бы не вёл себя так, но Анжольраса на обед забирали родители. — Но, Мариус, мы же с тобой договаривались, — бубнила мадемуазель Перпетуя, — на прошлой неделе, помнишь? Что ты с удовольствием съешь куриную котлетку. — На прошлой неделе, — согласился Мариус, но на котлетку всё равно глядел как на врага. Мьсё Мадлен сначала просто смотрел на Мариуса, а потом подошёл и сел рядом. — Мадемуазель Перпетуя, вы позволите?.. — О, конечно. — Она снова покраснела и ушла усмирять Грантера. Мсьё Мадлен долго о чём-то рассказывал Мариусу. Тот почему-то краснел, бледнел, но на котлетку смотрел с каждой секундой всё менее кисло. Когда мсьё Мадлен потрепал Мариуса по голове и поспешил на помощь мадемуазель Перпетуе, Мариус неуверенно воткнул вилку в котлетку и отковырял себе кусочек. И съел. — Что твой папа рассказал ему? — с уважением спросил Комбефер у Эфрази. Только они вдвоём вели себя хорошо и тихо ели. — Он всегда придумывает разные истории, — ответила она. — Я не знаю, правда они или нет. Про женщину с семью детьми. Про людей, которые… голодают. Про маленького мальчика, у которого украли монетку. Грустные. — Да, Мариус такое любит, — согласился Комбефер. — Если рассказывают про голод, он всех жалеет. И ест. Как твой папа догадался? — Он умный, — теперь уже Эфрази ответила с гордостью. Вторая половина дня прошла весело — и занятия, и игра во дворе, и даже тихий час, во время которого, как всегда, никто, кроме Мариуса, не спал. Эфрази развеселилась и уже охотно болтала с Комбефером и немного — с Курфейраком, который её немного пугал своей энергичностью. А закончился день немного печально: куда-то пропала кукла Эфрази, и даже Жавер не мог сказать, как это произошло, уверял только, что никто посторонний не мог её забрать. Эпонина почему-то слушала его оправдания очень внимательно, словно знала, куда делась кукла, но не хотела говорить.