Детский сад, едва не попавший в криминальную хронику

Две недели пролетели очень быстро. Старшая группа «АБВГДейки» уже успела позабыть, что совсем недавно новый воспитатель был для них врагом — и они даже радовались, когда охранник Жавер одержал победу над мсьё Мадленом. Теперь бы им и в голову не пришло этому радоваться, Жавер, хоть и работал в саду всегда, всё же слишком походил на злодея из мультика, а мсьё Мадлен был добрым, рассказывал интересные истории и теперь дети его обожали. Все, кроме почему-то Эпонины, которая, казалось, невзлюбила и мсьё Мадлена, и его дочку с первого взгляда. Из-за куклы Эфрази плакала недолго. Или вообще не плакала — на следующий день глаза у неё не покраснели, что, по уверениям Кетты, означало последнее. — Это хорошо, — сказал тогда Мариус. — Она не плакса, — одобрил Грантер. Эпонина только фыркнула и взъерошила себе волосы. И поглядела на Мариуса с выражением «знал бы ты то, что знаю я». Удивительней всего было то, что всю прошедшую с появления нового заведующего неделю Мариус ни разу не опоздал и ни разу не плакал, даже подбородок не морщил, носом не шмыгал и не моргал быстро-быстро, как делают, чтобы сдержать слёзы. Хотя дедуля его вёл себя совсем как обычно: кричал, ругался, хохотал во весь голос и иногда легонько стукал Мариуса по затылку. Но этого, как ни странно, не заметил никто, кроме Эпонины. А она в последние дни всё меньше и меньше смеялась (хотя и обычно-то не была смешливой) и всё запальчивей дразнила Мариуса нытиком, хотя нытиком он как раз быть перестал. А потом Эпонина обозвала Легля лысой коленкой, Грантера липучкой, а Жеана облезлой ромашечкой. Легль долго хихикал над «коленкой», Грантер почему-то обиделся, а Жеан сообщил, что любит ромашки. И тут уже Анжольрас и Комбефер, которые позволяли девочкам вести себя, как им вздумается и даже дразниться, не выдержали. — Эпонина, — сказал Комбефер, когда она трижды повторила: «Ромашечка! Ромашечка ты, а не мальчик! Облезлая ромашечка!», — обзываться нехорошо, Жеан будет плакать. — Я правда люблю ромашки, — уверял Жеан, который и не собирался плакать, — у них жёлтые серединки. — Жеан, — строго сказал Анжольрас, — обзываться плохо, даже если тебе нравится. — Да что вы вступились за него, как за девчонку? — фыркнула Эпонина. Жеан и правда был немного похож на цветочек, который оставили без воды: одежда на нём всегда была вроде и красивая (рубашки в полоску, пёстрые свитера, подтяжки, панамки из бумажной соломки, а не кепки), но какая-то немного неопрятная — то нитка из свитера вылезет, то пуговицы на жилетке не хватает, то воротничок рубашки плохо выглажен. Наверное, мама Жеана была такой же мечтательной, как он сам, и забывала про пуговицы, воротнички и вылезшие нитки. — Ты так говоришь, — серьёзно заметил Комбефер, — как будто девочки — это плохо. — Что? — изумлённо моргнула Эпонина. А потом снисходительно махнула рукой: — Ладно. Не буду обзываться. Прозвучало это так, будто Анжольрас и Комбефер ей просто надоели. Жеан улыбнулся: он-то на неё совсем не злился, только понять не мог, почему она вдруг стала такой злой, такой особенно злой. Не могла же она завидовать Эфрази?.. «Но чему? — думал Жеан за обедом, пока мама делала ему свежевыжатый сок. — Кукла была красивая… но кукла потерялась. У Эфрази нет мамы. А у Эпонины и мама, и папа, и сестра, и три брата ещё. Платья?.. Но Эпонина не носит платья. Или всё-таки платья?..» Жеан вздохнул и взял стакан с соком. Мама снова сделала черносмородиновый, который он не слишком любил. Но сейчас он едва заметил это, размышляя о любви девочек к платьям. И куклам. Впрочем, Эфрази о кукле не вспоминала. Ей больше нравилось играть в мяч и рассматривать картинки, хотя мсьё Мадлен почему-то всегда давал ей большущие иллюстрированные книжки со сказками про принцесс. А она отдавала их Кетте и с Комбефером рассматривала картинки в книжках про динозавров. Зато судьба её куклы заботила охранника Жавера. Он перевернул каждый плохо лежавший камень и заглянул под каждый куст во дворе в поисках куклы. Но не нашёл. Три или четыре раза он подходил к мсьё Мадлену, пытался извиниться и даже предлагал ему «денежную компенсацию» (что, по уверениям разбиравшегося в длинных словах Грантера, значило просто заплатить за пропавшую куклу). Но мсьё Мадлен отказался от денег, сказал, что вины Жавера в пропаже куклы не видит и предложил больше не вспоминать об этом. И ни разу не улыбнулся — за всю неделю он вообще ни разу не улыбнулся Жаверу, хотя неизменно улыбался детям, мадемуазель Симплис и даже мадемуазель Перпетуе, хотя она и была слишком доставучей. Жавера пропажа куклы не на шутку огорчила — это заметили все, а в первую очередь — мадемуазель Перпетуя, которой он нравился, а потому она была особенно внимательна к его не очень-то заметным переживаниям. — Но он, — прошептала она мадемуазель Симплис на следующий день после пропажи куклы, — забыл поглядить воротничок. Он очень расстроился. — Может, утюг сломался? — предположила мадемуазель Симплис и продолжать разговор не стала. Но к Жаверу всё же присмотрелась и вынуждена была признать правоту мадемуазель Перпетуи — помимо воротничка и попыток извиниться был ещё бассейн. Двор детского сада представлял собой четыре площадки для игр, несколько клумб с цветами вокруг здания и пустующий бассейн, который не наполняли уже много лет. Из-за этого бассейна вечно шла война с уборщиками, которые утверждали, что чистить бассейн — не их обязанность, а потому чистить его они не будут. Конечно, раз им не пользовались, то и чистить там особо нечего было, но всё же падали листья и собиралась и оседала уличная пыль. Война с уборщиками кончилась, когда появился Жавер, который послушал однажды пререкания мсьё Виктора, тогдашнего заведующего, с уборщиком, раздобыл подходящую метлу и сделал уборку бассейна своей обязанностью. Когда заботливая мадемуазель Перпетуя спросила, не тяжело ли ему этим заниматься, он буркнул, что это успокаивает. А потом и все догадались, что особенно долго Жавер чистил бассейн, когда злился или был чем-то расстроен. И из-за куклы — уже после закрытия сада — он там проторчал ужасно долго. Ещё тайна пропавшей куклы немного интересовала Грантера. Целую неделю он думал о том, что могло произойти и, наконец, в понедельник решил поделиться с Мариусом. — Сюда бы никто не залез. Жавер бы увидел. А сбежать кукла не могла. — А вдруг? — мечтательно перестросил Мариус, наблюдая за одетой в нежно-голубое платьице Эфрази, которая как раз, весело смеясь, бросала мяч Курфейраку. Было время прогулки — сразу после дневного отдыха. Днём Мариус всегда спал, а потом выглядел заспанным. — Нет. Это только в мультиках, — уверенно сказал Грантер, пуская по ветру обёртку от нового леденца. — Да?.. А если… Не просто же так в мультиках показывают. — Ты скажи ещё, что веришь, что Пер Ноэль приходит, — отмахнулся Грантер. Нет. Её кто-то унёс. Они сидели в тенистой беседке, которую со всех сторон заплела глициния. Мариус всегда там отсиживался, потому что подвижных игр не любил. Грантеру они нравились, но он ленился бегать за мячом, когда можно было грызть конфеты и разговаривать. — Из нас? — Нет. Тогда её нашли бы во дворе. Жавер искал. А не нашли. — Кто-то чужой? — лицо Мариуса вытянулось. — Может, кто-то из нас отдал её чужому, — Грантер почесал затылок, отчего его волосы встали дыбом совсем как у Эпонины. — Но… кому? — Этот вопрос Мариус задал не сразу — у Эфрази улетел мяч, и она побежала за ним. — Кому-то. Девчонке. — Ты знаешь больших девочек, Грантер? — удивился Мариус. — Которые уже не в саду. — Сколько угодно! — хвастливо заявил он. — Но они нормальные. Они не будут воровать куклу. Мариус на пару мгновений перевёл взгляд на Эпонину. Он не был ябедой и не придумывал про других гадости?.. Но почему-то ему в этот момент захотелось посмотреть на Эпонину. — Нет, — невнятно сказал Грантер, который как раз разгрызал леденец. — Нет. Какая из Понины девчонка. Грантер таким образом выражал уважение, потому что к девчонкам он относился пренебрежительно, считая их плаксами. — Любая заплачет, если я обзываться буду, — хвастал он. А потом прибавлял: — Кроме Эпонины. — Потому что Пони — злюка, — шептал Жеан, если слышал хвастовство Грантера. Как-то раз во время утренних занятий — когда Курфейрак, Жоли и Легль разыгрывали сценку борьбы лейкоцитов с вирусом, и вирус-Легль вот-вот должен был проиграть — Кетта, которой было то скучно, то противно от биологических сценок, с разрешения мсьё Мадлена стояла у окна, и вдруг она сказала: — Там какой-то грузовик. С мебелью. Эти слова стали знаком почти необратимых преобразований в жизни старшей группы «АБВГДейки». Тут же в учебную комнату заглянул Жавер и сообщил, что привезли заказ. Мсьё Мадлен прервал сценку (а Легль вздохнул, так как собирался героически погибнуть) и попросил мадемуазель Перпетую присмотреть за детьми, пока он поговорит с водителем. — Может, — предположил Комбефер, — привезли ещё полок для библиотеки? — Нет, — захлопала Кетта, — привезли комод с зеркалом! Жоли покачал головой: — Нет. Это носилки в санчасть. Там их нет. — Зачем туда носилки? — фыркнул Курфейрак. — Если кто-то упадёт в обморок, — со знанием дела пояснил Жоли, — чтоб отнести его в санчасть. — Папочка… — Эфрази вспыхнула и исправилась, — мсьё Мадлен и на руках отнесёт. Он сильный. — Не все, — поучительно заявил Жоли, — такие сильные. Мадемуазель Симплис… — Тоже сильная! — горячо проговорил Жеан. — Меня она бы подняла!.. — А Грантера — нет, — строго заявил Анжольрас. Грантер покраснел до корней волос и закашлялся, подавившись леденцом. Потом он всем объяснял, что покраснел именно потому, что подавился, а не по какой-то ещё причине. Ему поверили все, кроме Эпонины. — Там много коробок, — заметила Кетта, которая по-прежнему стояла у окна, хотя мадемуазель Перпетуя дала задание нарисовать какое-нибудь дерево, которое растёт во дворе садика. — Много. Зачем нам столько носилок? Все замолчали. — А если, — нашёлся Жоли, — сразу все упадут в обморок? Их даже мсьё Мадлен не унесёт. — Унесёт, — уверенно заявила Эфрази. А Мариус вдруг поддакнул: — А мсьё Жавер поможет. Жавер ему почему-то нравился, хотя — как и почти все в «АБВГДейке» — он его немного побаивался. — Это не носилки! — воскликнула приклеенная к окну Кетта. — Это кровати! — А зачем они? Вопрос Жеана повис в воздухе. — Мы, что, теперь все спать будем? — догадался Курфейрак. Лица у всех вытянулись, а Эпонина недоверчиво помотала головой. Но догадался Курфейрак, в общем-то, верно. Когда в четверг все явились в сад, то увидели, что часть учебной, куда обычно ставили раскладушки, комнаты отгорожена ширмами, за которыми стояли кровати, застеленные цветастыми покрывалами. Дети решили, что всё это сделали вчера, пока их не было в саду. — Очень милые покрывала, — одобрила Кетта. — Но не спать же на них два часа! — недовольно проговорил Комбефер. Он редко бывал чем-то недоволен, но одна мысль, что два часа днём он должен будет спать, а не читать или смотреть картинки, его злила. И потому он прибавил: — Это не по правилам. А Анжольрас кивнул. Тихого часа ждали с напряжением все, кроме Мариуса и Эпонины. Он всё равно всегда спал, а Эпонина скучала и лежала на раскладушке, уткнувшись носом в стену, когда другие девочки обсуждали платья и причёски. Ей-то похвастаться было нечем. Мсьё Мадлен напряжения не замечал, и занятия шли как обычно. В этот день читали об обитателях морского дна, тех самых, которые жили на самой глубине и, по мнению Комбефера, были похожи на инопланетян. И хотя подводные чудища ему были очень интересны, он никак не мог сосредоточиться на них. Мысль о кроватях и о том, что обязательный сон в тихий час — это не по правилам, не давала покоя. — Это несправедливо, — шепнул ему вдруг Анжольрас, и Комбефер обрадовался, что они с лучшим другом думают об одном и том же. Голубые глаза Анжольраса потемнели, а на бледных щёчках горел румянец, когда мсьё Мадлен своим обычным доброжелательным тоном объяснил, что для их здоровья дневной сон будет очень полезен. — Вы много работаете во время занятий, — говорил мсьё Мадлен под гневными взглядами Анжольраса, Комбефера и неожиданно — Жеана. — Вашему мозгу необходим отдых, настоящий, какой бывает, когда вы спите. Именно поэтому… Остальные пока не успели толком осознать, что произошло, и едва слушали, а Мариус вообще не слушал, потому что в оконо комнаты как раз заглянуло солнце, и он засмотрелся на рассыпавшиеся в косичках Эфрази солнечные зайчики. — А если я не хочу спать? — вежливо спросил Комбефер, когда мсьё Мадлен договорил. — Нужно только лечь, закрыть глаза и полежать немного — и ты поймёшь, что, на самом деле, хочешь спать, — непреклонно ответил мсьё Мадлен. И Комбефер почувствовал себя обманутым или, хуже, преданным: он ведь первым сказал, что мсьё Мадлен — хороший, что он рассказывает интересные вещи, что он хороший учитель. А тут мсьё Мадлен заставит всех спать, даже если не хочется. А ведь это не по правилам, и он, Комбефер, не сможет читать. — Мы не будем, — прошептал Анжольрас. — Я не буду спать. Ты со мной? — Конечно, — также шёпотом отозвался Комбефер. И до обеда они придумывали план. Обычно после обеда они ещё немного играли на площадке, а потом только шли на тихий час. В этот раз, едва только Анжольраса и Жеана привели с обеда родители, а остальные вернулись из столовой (во время обеда перешёптывались усердней, чем всегда), мадемуазель Перпетуя собрала детей, чтобы вести их на площадку, те послушно переобулись, выстроились в колонну по двое и стали ждать, пока родители приведут Эпонину — мадам Жондрет иногда опаздывала и возвращала дочку с обеда позже положенного. Но Эпонина всё не появлялась и не появлялась. А потом Анжольрас крикнул: — В спальню! И все побежали в отгороженую ширмами спальню, даже Мариус и Эфрази, которые всё прослушали, потому что перешёптывались о чём-то своём. Ширмы были опрокинуты, а кровати сдвинуты ближе к стене в один миг, мадемуазель Перпетуя и звука издать не успела. Одну из кроватей Анжольрас, Курфейрак и Легль умудрились даже поставить на бок, чтобы удобней за ней было прятаться. Правда, Легль прищемил себе пальцы, но жаловаться не стал, а только посмеялся, прыгая на одной ножке. Не без труда Жеан и девочки поставили на бок и другую кровать, а потом все вместе собрались за ними. — Дети, дети! — пришла в себя мадемуазель Перпетуя. — Что с вами?.. Что с вами?.. Подойти к кроватям она не решилась, боясь, наверное, что ненароком опрокинет их на детей. Да и пробираться между сдвинутыми кроватями ей было бы не так уж удобно, а идти прямо по кроватям мадемуазель Перпетуя тем более не решилась бы. Именно так всё Анжольрас и представлял, когда рассказывал остальным о своих планах. — А что теперь? — шёпотом спросила Кетта, когда мадемуазель Перпетуя уселась на одну из крайних кроватей и схватилась за голову, а мсьё Мадлен ушёл, потому что его позвал Жавер. — Мы подождём, — сказал Анжольрас, — а потом я скажу, что мы не будем спать, если не хотим. — И если они согласятся, — подхватил Комбефер, — мы вылезем и расставим кровати, как было. Грантер, не успевший вместе со всеми в засаду, тем временем вернулся в игровую комнату и, усевшись на коврик с изображением алфавита, стал что-то напевать. Ему хотелось бы сейчас быть со всеми — но он обиделся, что Анжольрас считает его толстым и что с ним-то, с Грантером, никто на обеде не перешёптывался. Долго сидеть и напевать было скучно, и он подошёл к окну. И, как оказалось, вовремя! У забора, окружавшего сад, стояла Эпонина, а за забором — и видно это было прекрасно! — собрались большие мальчишки: два совсем взрослых, а один, может, из первого класса. Эпонина им что-то говорила, и глаза её блестели так, что на месте этих мальчишек Грантер бы уже пошёл делать всё, о чём просит Эпонина. Но они не торопились — большие потому что. Наконец, первоклашка сквозь прутья забора толкнул Эпонину — и все трое со смехом убежали. Она не упала, только качнулась немного, а потом пнула забор и крикнула что-то злое. И по дорожке побрела в сад. «Интересно, — подумал Грантер, — почему она сама пришла? И где её мама?» — Эпонина, почему ты одна? — раздался следом голос мсьё Мадлена. — Мама торопилась на работу, — буркнула Эпонина. — А где все? — Посиди пока в игровой, хорошо? — ушёл от ответа мсьё Мадлен. — Ладно. Но в игровую она не пошла, а кинулась в учебную. Легко, как птичка, она перемахнула через сдвинутые кровати и прошмыгнула к друзьям. Грантер подумал, что так даже лучше — когда ещё игровая комната будет полностью принадлежать ему? — Почему ты опоздала? — спросил Жеан Эпонину, когда она, пробираясь поближе к стене, пихнула его. — Мамаша, — пробубнила она. — Она всегда тебя вовремя приводит. — А сегодня нет! — отрезала Эпонина. Жеан хотел ещё что-то сказать, но тут мадемуазель Перпетуя вскочила с кровати, потому что в комнату вошёл Жавер. — Мадемуазель Перпетуя, — сказал он, и бакенбарды на его щеках, как всегда, смешно шевелились, — я сам разберусь. Она быстро заморгала, прижала руки к груди и вышла из комнаты, пятясь и не сводя глаз с Жавера. — Мы не вылезем! — пискнул Жеан, когда за мадемуазель Перпетуей закрылась дверь. — Ни за что! — подтвердил Анжольрас. — А я и не прошу, — неожиданно заявил Жавер. — Это действительно не по правилам. — Хоть кто-то понимает, — вздохнул Комбефер. — Я поговорю об этом с вашим воспитателем, если вы вылезете оттуда, — уверенно заявил Жавер. — Он поймёт, что правила… гм, что их лучше соблюдать. — Поговорите, мсьё Жавер? — Курфейрак недоверчиво нахмурился. И вдруг услышал стук в окошко, которое было видно им, но не видно Жаверу. Курфейрак обернулся и увидел Гавроша, младшего брата Эпонины, которого приводили в ясли, откуда он всё время сбегал. Гаврош — как всегда неумытый и встрёпанный — ухмылялся и мотал головой. — Я обещаю, — сказал Жавер. А Гаврош замотал головой ещё сильней. Слышать слова Жавера он никак не мог, но вот подслушать его разговор с мсьё Мадленом — мог! Значит, подумал Курфейрак, взрослые сговорились и их обманывают. И крикнул: — Неправда! В засаде за кроватями они просидели почти до самого вечера. Кто-то скучал, кто-то сидел с таким видом, будто занимался очень важным делом. Ныть не решался никто, кроме Жоли, который вздыхал, что хочет в туалет, а терпеть, как говорит мама, вредно. Мариус заснул и проспал до вечера, а Эфрази просидела рядом. Их караулила мадемуазель Перпетуя, а мсьё Мадлен иногда заглядывал, чтобы спросить у неё, всё ли в порядке. Когда начали приходить родители, детям пришлось по одному уходить. Первой забрали Эпонину, хотя обычно её мама приходила последней, а иногда Эпонине даже приходилось оставаться в продлёнке. Но в этот раз мадам Жондрет явилась рано. Как обычно, она немного пригнулась, чтобы не задеть своей пышной причёской перекладину двери, перекинулась парой слов с Жавером, а потом стала ждать, пока приведут дочку. К родителям детей обычно отводила мадемуазель Перпетуя, но в этот раз она караулила «засаду», а потом следом за Эпониной шёл мсьё Мадлен. Мадам Жондрет как будто этого и ждала. Она впилась взглядом в воспитателя, а потом чему-то довольно ухмыльнулась — но мсьё Мадлен этого не заметил. Зато заметила Эпонина и погрустнела. — Мам, идём, — хмуро сказала она. Мадам Жондрет широко улыбнулась мсьё Мадлену, продемонстрировав все свои зубы: — Конечно, милая. Заберём Азельму только. — Идём, — повторила Эпонина, дёрнув мадам Жондрет за рукав. — Так торопится домой, — как будто извиняясь, сказала мадам Жондрет воспитателю. — А что там дома её ждёт… — Мам! — взвизгнула Эпонина. — Да-да, милая. Идём. Только Азельму надо забрать. После Эпонины пришли за Жеаном. Вообще-то обычно именно его забирали первым — его мама жила и работала совсем рядом с садом. Потом пришла очередь Легля, Курфейрака, Кетты и Жоли, который под конец скучного сидения за кроватью расхныкался. Потом — как всегда очень поздно — пришли папа Комбефера и мамы Грантера и Анжольраса. За кроватью оставались только Мариус и Эфрази. Она должна была уйти вместе с папой. А о Мариусе, наверное, снова забыл его дедушка. — Позвоните мсьё Жильнорману, — попросил мсьё Мадлен мадемуазель Перпетую. Она охотно отправилась звонить — потому ещё, что ближайший телефон стоял на столе у Жавера. Вернулась она быстро и выглядела при этом весьма растерянно и возмущённо. — Он не просто забыл! — сказала она, упирая руки в бока. — Он уехал! Эта его дочка вторая!.. Из несвязных возмущений стало ясно, что дедуля Мариуса поддался на уговоры дочери, тётушки Мариуса, и поехал с ней на загородный пикник с ночёвкой, посвящённый дню рождения Теодюля. Кто такой этот Теодюль и почему его день рождения так важен, мадемуазель Перпетуя так и не поняла и даже подумала, что никакого Теодюля не существует. — И что вот теперь делать? — всплеснула руками она. — Вернутся они только завтра! — Я заберу Мариуса к себе, — пожал плечами мсьё Мадлен. Жавер, конечно, сообщил, что это не по правилам. Но его слушать никто не стал. Даже мадемуазель Перпетуя, обычно глядящая в рот Жаверу, строго сказала: — Не тут же его бросать! Мариус даже не проснулся, когда мсьё Мадлен поднял его на руки и так понёс к автомобилю. Эфрази шла за ними. По пути их окликнула встревоженная мадемуазель Симплис. — Мсьё Мадлен… мадам Жондрет опять… она ведь приходила уже?.. — Да. А что произошло? — Гавроша опять забыли забрать. — Я завезу его, — просто ответил мсьё Мадлен. Почти необратимых преобразований хватило всего на день. В пятницу, когда все пришли, мсьё Мадлен сообщил, что спать могут только те, кто хочет, а остальные — как и раньше — могут просто отдыхать. И даже покидаться подушками.