Crush 90s

Дверца мустанга захлопывается с водительской стороны. Мужчина, только расправив плечи, тут съеживается, застучав зубами. — Ну и холодрыга! — бурчит он, мотнув головой. На улице Бауэри стоит гул даже ранним утром. Все потому что клубы только-только провожают последних гостей. Мужчина с ухмылкой смотрит, как едва перебирая ногами из его же заведения выходит растрепанная троица. Пьяные до того, что едва не скатываются по ступеньками, они не видят перед собой владельца клуба. Тот обходит их стороной, покачивая головой и скорее входит в помещение. Софиты продолжают отблескивать в мрачном зале на диско-шаре красными, синими, розовыми и еще многими цветами. На стенах с редким декором играет разноцветный блеск, окрашивая клуб в крапинку. За барной стойкой, по правую сторону от просторного танцпола, с языком на плече пашет бармен. Завидев владельца, он взбадривается, выдавив измученную улыбку: — Господин Хоуп. — Привет, Ежик. По полу разбросаны конфетти, салфетки, местами битые стаканы, осколки некогда фигурных бокалов. Посуда дешевая, но со вкусом. Жалко только отчасти. Хосок старается не наступить на стекло — обувь хоть и прочная на подошве, но цокать и шоркать с противным скрежетом не хотелось бы. — Я за выручкой, — кивает на кассу Хосок, заняв место за барным стулом. — Сегодня, смотрю, было весело. Парень по ту сторону стойки откладывает бокал в сторону, подходит к кассе и с задумчивым видом бурчит: — Это уже второй диско-шар за месяц, который сносят девичьей башкой, — кивает на потолок парень. — Снова приходила компания Стефана. Он девчонку на плечи посадил и снес ею шар. Я думал, этот баран ее нокаутировал. — Знатно приложил? — Хосок едва сдерживает смех, представив вопиющую картину, как очередная одноразовая девчонка, упитая в ноль, врезается в шар на потолке и остается с парой зеркальных осколков на лбу. — Слабо сказано, — вздыхает Еж, пересчитывая наличные. — Мы ее в випку отнесли, стали приводить в чувства. Вроде в себя-то пришла, а в глазах — ноль разума. Я ей нашатырь к лицу, а она его пить вздумала, как водку. Кое-как выпроводили вместе с компашкой Стефа. Я хоть и сказал ему не возвращаться… — Один хрен через неделю обратно припрется, — сухо замечает Чон, оглядывая захламленный танцпол. — Одно радует, — вдруг улыбнулся Ежик, сложив перед мужчиной наличку и достав журнал учета. Он нагибается ближе к Хосоку и заговорчески ухмыляется, слегка усталым голосом произнося: — Этот идиот сделку завершил в Южном Бронксе с шайкой Тиграна. Вечером на радостях он знатную сумму выложил, еще и чаевых оставил. — Не заметил, что ты грубиян? — хохочет в ответ Чон, собирая зелень. — Он и не вспомнит. В нем добрые три четверти крепкого из бара, которое я оставил для постоянных. Запас есть, не волнуйся, — парень, завидев вопросы в глазах старшего, тут же успокаивает его. — Славно, — одобрительно кивает Чон, расписываясь в журнале. Учет — это лишь небольшая формальность, чтобы не привязались копы и налоговая. Заодно помогает отследить, есть ли в клубе недобросовестные сотрудники. Таким образом Хосок умудрился вычислить двоих ворюг. Несколько месяцев назад они решили нажиться на баре, продавая пойло дороже в три раза, а разницу засовывали в карман. Чон не пересчитывает деньги. Ежик уже три года заведует баром и клубом в целом, ответственно подходя к своей работе. За это Хосок его и уважает. Хоть и молодой, но за легкой наживой не гонится. Потому Чон не пересчитывает наличные с кассы. Знает, что Ежик его не подведет. Он только отделяет от пачки две сотни и кладет их на бар. — Хорошая работа. В целом Хосок платит Ежу не столько за бар, сколько за информацию. Нередкая практика в Нью-Йорке делать информатором одного из главенствующих лиц клуба — бармена. Кто как не самый щедрый и добродушный разливайка выслушает и даже посочувствует горюющему гостю. Или наоборот, от всей души порадуется за его удачу. Легче всего собирать информацию от пьянчуг, завороженных щедростью бармена. Особенно если он разольет парочку бесплатных шотов. Беспроигрышный вариант. Чон сложил наличные во внутренний карман кожаной куртки. Денег оказалось так много, что грудь мужчины вздулась неестественным образом. Преодолев добрую половину клуба, он сворачивает к двери для персонала. За ней идет длинный коридор, и уже за углом притаилась еще одна обклеенная постерами дверь. Похоже на аварийный выход, но на деле ведет она в подвал. Спустившись по лестнице, мужчина протискивается между двумя амбалами, вставших по обе стороны узкого коридора. Те постарались расступиться, насколько это возможно. Хосок недолго идет вперед, чтобы выйти к просторному залу. Подвал играл роль подпольного клуба. Бойцовского клуба. Главным заработком был не бар с танцполом, не пьяные вдребезги тинейджеры, а бои без правил. Определенно, этот род занятий вне закона, но иначе Хосок и не может. С детства он не был блюстителем порядка, с юношества пренебрегал правилами и нормами. А события четырехлетней давности доказали ему, что на деле закон не писан даже верхушке. Единственная вера в справедливость осталась благодаря Намджуну. Только ради него Хосок не переходит границы дозволенного. Но из-за сложившегося образа жизни Хосок не может не пачкать руки грязной, даже мерзкой работой. Подпольный бойцовский клуб принимает только самых способных и рукастых. Не каждый в Нью-Йорке знает об этом месте. Но те, кто все же слышал или хотя бы раз был здесь, — люди не последнего круга. Правила для бойцов таковы: ты пришел в это место, значит терять уже нечего. Принял вызов оппонента, значит назад пути уже нет. Бейся, пока не потеряешь последнее, что у тебя есть — сознание. Поэтому большинство бойцов клуба — это люди, бросившие шансы на нормальную жизнь. Бои, ставки, напитки из бара — это не все, чем ограничился Хосок. Победителей и тех, что приглянулись, частенько выкупают. Еще одно правило клуба: дороги домой не будет. Либо те, кому ты будешь служить в дальнейшем, либо ничего. А Хосок работает ради информации, поэтому, продавая бойцов, он вместе с деньгами заведомо получает полезные сведения и связи. Чаще всего отсюда забирают парней в вышибалы, либо в личную гвардию глав картелей. И Хосока бы не волновала судьба выкупленных парней, если только не информация. Чон умело пользуется своим клубом. В личных целях. — Эдди! — громогласно зовет через весь зал мужчина, остановившись рядом с рингом. Спустя время сквозь звенящую тишину зала из раздевалок неспешно выходит невысокий темнокожий парень. Ростом он по плечо Хосоку. На голове забавная прическа из множества косичек, торчащих в разные стороны. На вид парню восемнадцать, а то и меньше. Но Эдди взрослый человек двадцати шести лет. Ростом только не вышел. Одетый в потертый балахон вместо футболки и джинсы с какого-то бомжа, изваянные где-то на загаженных улицах Бронкса, он зевает с громким причмоком и хлопает глазами. — Снова здесь дрых? — хмыкает Чон. приблизившись в несколько широких шагов. — Да, прости, бро, — приглушенно мычит парень, потирая лицо ладонями. — Но я не курил! Честно! Хосок только с подозрением оглядывает парнишку и кивает, одернув полы косухи. Эдди может, ведь старые привычки преследуют не только его. — Славно. С момента заключения под стражу Чонгука Хосок зарекся на всю оставшуюся жизнь никогда больше не притрагиваться к траве. Загнула она парней так, что те всю жизнь, за которой так гнались, из-под носа упустили. И в своем присутствии Хоуп строго-настрого запретил даже бумагу самокрутки нюхать. Сигареты — пожалуйста, но не трава или что потяжелее. В подвале тихо, и слышится только хруст пленки от новой пачки сигарет. Отчего-то захотелось покурить, но это больше тяжелые мысли звоном стали отдаваться в голове. Хосок чиркает зажигалкой и затягивается. Жгучий крепкий дым тут же заполняет легкие, успокаивая натянувшиеся нервы. В этом подвале Хосок никогда не может быть спокойным. — Прическу сменил? — без интереса спрашивает Эдди. — Ага, а то как баба, — сухо усмехается Хосок, проводя ладонью по вьющимся на затылке волосам. За столь длинный период волосы отросли до плеч. Хосок не стригся до недавних пор, но надоело терпеть вечно сползающие на лицо патлы. Особенно мешает, когда он перебирает движок мустанга. Потеряв всякое терпение, Хосок записался к парикмахеру и буквально с остервенением попросил мастера отстричь все к чертям, но не убирать полностью. Девушка в салоне изумленно хлопала ресницами. Хосок объяснился тем, что с какой-то стороны длина добавляла ему некого шарма. Постригли так, чтобы в глаза не лезло, чем Чон остался доволен. И он отрастил волосы. Так сильно изменился. Последний раз Хосок видел своего друга почти месяц назад, и принес он ему самые радостные новости, но почему-то радости в глазах не увидел. Только всепоглощающие глубокие думы. В голубых глазах перестала искриться жизнь еще в день пожара. Душа друга сгорела заживо вместе с Ивоном в страшный роковой вечер. Хосок никогда не забудет истошный вопль, полный боли и ярости от утраты. Да, тогда Чонгук впал в ярость от неверия, потрясения. Его смысл жизни превратился в пепел. Его дом, которым стал строгий, но по-своему нежный и добрый детектив, обратился в ничто. За угнетающими мыслями дотлевает в пальцах зажатая крепкая сигарета. Почему именно это место навевает такую тоску и тяжесть? Хосок еще никогда не думал здесь о чем-то светлом. Например, как освободится Чонгук и что они будут делать. Он не может даже представить вкус предвкушения подготовленного специально для друга сюрприза. Серые стены подвала, казалось бы широкого, просторного, давят. Зажимают в тисках голову до противной пронзающей боли. Постаравшись избавиться от темных мыслей, Хосок встряхивает головой и поворачивается к молчащему Эдди. Он никогда не одернет, не вмешается. По привычке больше, потому что стоит Хосока окликнуть, пока он глубоко задумчив, можно и пары пальцев лишиться, а то и вовсе вправлять нос. На себе усвоил. — Приготовь книгу учета и скупа. Мне нужно забрать деньги. — Слушаюсь, босс, — хмыкает парнишка и разворачивается на пятках к кабинету за восточной стенкой. Вовремя Хосок вспомнил о сюрпризе. Скоро все должно быть готово. Спустя четыре года Чонгук вот-вот освободится.

***

Flower — Moby

— У нас все готово. Остальное за тобой, дружище, — доносится из трубки телефона слегка усталый, но довольный голос Хосока. — Отлично. Я в участке, подписываю последние бумаги и еду к пятой окружной, — улыбается в ответ Намджун. Департамент кишит жизнью как и всегда. Для них, служивых, не изменилось ровным счетом ничего. Очередные расследования, громкие дела, которые они пытаются раскрыть как можно скорее. Да, скорее. Даже если это стоит целой жизни невиновно осужденным. Намджун стоит в одном из коридоров, где висит стационарный телефон. Мимо пробегают офисные крысы в юбках-карандашах ниже колен и в блузках со строгим высоким воротником. За ними следом несутся следователи, сержанты и офицеры, каждый раз одергивая ремни с кобурой. Неприметные девушки что-то второпях щебечут, перебирая бумажки в руках, а мужики только и успевают бросить взгляд на обтянутые бедра. Животные. Даже работа для них не помеха. — Связывался с братом? — вырывает из мыслей голос Хосока. — Не имеет смысла. Инспектору Ким сейчас нет дела до обычных смертных, — саркастично хмыкает шериф, оглянувшись на коридор. — Ублюдок, — вторит, холодно засмеявшись, Хосок. — Резво он поднялся со звания капитана до инспектора, а? — Ценой невинной жизни, — кивает мужчина. Эта мысль не покидала Намджуна на протяжении четырех лет. — Никогда бы не подумал, что горячо любимый братишка может так поступить. — Вези скорее нашего братишку домой. Жду не дождусь вновь увидеть его, — предвкушенно вздыхает Чон, наверняка потрепав волосы на макушке. — Парни приедут? — Обижаешь, — хохочет. — Такой день они ни за что не пропустят. Наша семья собирается воедино, каждый должен быть. Кстати, а что насчет нашего гостя? — Я дал ему поручение, весь день его не будет в городе. — Но Чонгуку стоит знать, кто его спас. — Боюсь, как бы не так. Чонгук прибьет парнишку, как только узнает. — Тогда повременим, — сдается Хосок, хмыкнув в трубку. — О, Чимин уже здесь. Не задерживайтесь! Распрощавшись с младшим, Намджун повесил трубку и ушел по коридору к ресепшену. Прошло четыре с половиной года, как Чонгука посадили в тюрьму. Каждый месяц по два раза шериф и Хосок навещали его. Намджуну порой приходилось выбивать свидания, но с каждым посещением становилось все сложнее выпросить лишние три минуты на беседы. Кто-то очень не хотел новых встреч с заключенным. Первое время на Чонгука смотреть было практически невозможно. Осунулся, высох, словно осенний кленовый лист. В глазах желание жить потухло. Он сильно исхудал, отказывался питаться, а в колонии, даже если добиться нормального содержания, условия вовсе не ахти. Только через три месяца заключения Хосок с Намджуном принесли с собой капельку надежды. Намджун добился доступа к делу через старого знакомого детектива из того же отдела, где работал Ивон. Тем самым ему удалось выйти на последнего, с кем общался за день до трагедии Ивон. Он встретился с прокурором Грином. Тот помогал детективу с делом по Кирему и наркокартелю Рыбоголового. После заключения Чонгука прокурор получил повышение, потому что вел дело с Ивоном, а к делу его сына он никакого отношения не имел. За счет того, что детектив Чон предоставил ему весомые сведения по делу, которые обнародовал Грин после суда над Чонгуком, он и вышел на ступень дальше по карьерной лестнице. Тем самым, узнав о заключении под стражу Чонгука, Грин выступил за сторону «света». Он помог Намджуну в деле парнишки и нашел лазейку, по которой можно того вытащить из колонии. Придя с этими новостями на свидание, Намджун с облегчением наблюдал, как оживает взгляд голубых глаз. Это буквально стало отдушиной шерифа — видеть, как ребенок загорается надеждой на нормальную жизнь. Каждое следующее свидание становилось новым обсуждением его дела. Из-за сложности допуска к некоторым документам, расследование и последующее освобождение затянулись на долгий срок. Департамент отказывал Намджуну в допуске, и тогда он подключил тяжелую артиллерию. Не только прокурор Грин являлся козырем в рукаве шерифа. Пак Джерри-Им. Именно он согласился играть роль адвоката подсудимого. Адвокат Пак не раз работал с Грином, оттого сплотить их не составило труда. Полавировав между гражданскими правами и правами госслужащих, а Намджун слегка надавил на будущего инспектора Ким, втроем они добились пересмотра дела, в котором назначили только отбывание наказания за употребление, хранение и распространение наркотических средств. Из колонии перевести не перевели бедного парня, но он согласился. В тот момент Намджун разглядел вновь собравшийся по кусочкам стержень Чонгука, блеснувший решимостью в голубых, чуть потемневших озерцах. С тех пор парень крепчал на глазах. Он принял свое наказание, теперь уже заслуженное. Признал, нагрешил и по-крупному. Так или иначе, но трава иссушила его, показала жестокую реальность в ее крайностях. Чонгук крупно проебался, погнавшись за жизнью мечты по кривой дорожке. Полностью очистить имя Чон Чонгука от клейма убийцы удалось только на окончательном пересмотре дела двадцать восемь дней назад. Да, потребовалось второе заседание, на котором адвокат Пак и Намджун предоставили неоспоримые доказательства невиновности Чонгука. В заключении независимой комиссии, кои предоставлялись суду на рассмотрение в качестве доказательств, черным по белому признавали: отпечатки пальцев остались на веской улике, которую суд и не стал рассматривать на первом слушании — бензиновой зажигалке. Следы не принадлежат Чонгуку, но и в базе данных не содержатся. Тем самым суд принял решение об отмене приговора и снял обвинение за недостатком улик преступления. Дело осталось открытым, но имя Чонгука из него вычеркнули. Он остался в строках лишь скорбящим родственником.

I’m A Believer — Smash Mouth

Однако на этом суд не завершился. Видели бы себя Намджун, прокурор Грин, Хосок и адвокат Пак, когда раздраженный судья озвучил одно очень большое «но». Судья зачитал претензию о разбое в момент отбывания срока и впаял нерадивому двадцать восемь дополнительных дней. Тогда Намджун впервые увидел задорную забытую улыбку зажмурившегося Чонгука. Тот, чтоб его, пытался не засмеяться! Шериф навсегда запомнил эту картину. Сидя рядом с адвокатом по правую сторону от суда, оперевшись на кулак, негодник в рыжей робе жмурился, как провинившийся золотистый ретривер, и улыбался с искренним весельем поджатыми губами. Разбой. Подумать только! Чонгук никогда себе не изменит — каким был шебутным, таким он и остался. И его улыбка… Выйдя из здания суда, усевшись в свой автомобиль, Намджун закурил, чуть приспустив окно и… совершенно искренне разревелся, переполненный смешанными чувствами. Он четыре года не видел улыбку парнишки. Убитый горем, переполненный болью и ужасом постигшей его участи, он вдруг совершенно искренне озорно разулыбался, когда судья отчитывал его за разбой! Мысли заставляют хмыкнуть. Чонгук снова с ними, вот уже через несколько мгновений! Руки над документами отчего-то потряхивает. Намджун прикусывает губу, стараясь сохранять бесстрастный вид серьезного полицейского. Но смешок так и вырывается, привлекая девушку за ресепшеном. Ким уже не сдерживает улыбку и подписывает документы. В этом болоте он будет улыбаться всем назло. Таким был подход Чонгука, и Намджун находит его правильным. Пусть окружающие брызжут слюной от злости и негодования, а шериф улыбнется им в лицо, подогрев их раздражение. Таким образом можно вывести врага из колеи. Выйдя из Департамента с легким сердцем, Ким вдыхает чуть морозный весенний воздух. День сегодня превосходный, особенно когда все частички души собираются вместе. Намджун подумывает отчитать парнишку за затянувшуюся долгожданную встречу. Но сможет ли? Об этом он подумает за рулем, выжимая до пятой окружной максимальную скорость из Элеанор, ждущей его перед лестницей.

***

Он ждал этого дня четыре с половиной года. В самом начале не был готов ждать девять лет и боролся за шанс сдохнуть при первом же удобном случае. Если бы не горячо любимые друзья, если бы не Намджун и прокурор с адвокатом, он бы при первой же возможности вздернулся где-нибудь в душевых. Но они не позволили и дали шанс бороться не за смерть, а за эту жизнь. Не только потому что добились освобождения, пока Чон гнил в жалости к себе, за что он уже дал возможность себя наказать. Они нашли зацепку в деле Ивона. Она лежит в нагрудном кармане оборванной по рукавам рыжей робе и обжигает кожу сквозь грубую ткань. Месяц назад, когда состоялся суд о пересмотре дела, прокурор Грин вручил Чонгуку на одном из свиданий ту самую зажигалку, которой подожгли квартиру. С тех пор он не расстается с ней. Спит, ест, ходит отлить и даже в душе робу далеко не убирает, чтобы чувствовать жар того огня, который уничтожил его дом. Чонгук поклялся самому себе, что заживо сожжет человека, бросившего зажигалку в коридоре. Он найдет его — сотрет руки и ноги в кровь, перероет носом землю, но найдет ублюдка, уничтожившего весь смысл его жизни. С каждым приходом друзей Чонгук наблюдал, как жизнь за стенами тюрьмы нещадно неслась мимо. Надзиратели раз в две недели приносили газеты, в которых Чонгук вычитывал последние новости. Новые актеры на красных дорожках, совершенно незнакомые музыкальные группы, которые хочется услышать. Порой Чонгук представлял перед сном, как звучит нынешняя музыка. В тюрьме единственной мелодией были молчаливые надзиратели, которые в награду за хорошее поведение не глумились, не выводили из себя, не издевались и не придумывали тупые наказания, только бы повеселиться. Но больше всего Чонгук наблюдал за новостями о новых марках автомобилей. Читая об американках, вышедших совсем недавно на рынок, он вспоминал Элеанор. Чонгук оставил ее пылиться и ржаветь под черной тканью, а через несколько месяцев попросил Хосока посмотреть за ней. Потом Намджун вдруг заявил, что Элеанор угнали на стоянку, как улику, фигурирующую по делу. Чонгук пришел в бешенство, и в приказном тоне потребовал Намджуна вернуть единственное целое и хорошее воспоминание о его прошлом. Элеанор напоминала о доброте отца, как он прощал все промахи, ошибки и наглость незрелого зазнавшегося юнца. Отец. Чонгук помнит Ивона не как опекуна или дядю, а как отца. Он очень сожалеет, что так ни разу его им и не назвал, пока старик был еще жив. В своей памяти иначе назвать его теперь не поворачивается язык. Отец. Был и всегда им будет. Не папа, не папочка. Отец. Строгий, но справедливый и по-своему добрый. Настоящий родитель, коим ему удалось стать за свою короткую жизнь. К теме о том, как неслась жизнь за стенами зоны, Чонгук урывает из памяти вырезки газет. В Нью-Йорке наступили времена перестройки. Правительство взялось за самые загаженные районы города, подчищая собственное дерьмо. И они называют это «переменами к нашему светлому будущему». Как же. Наркоманы и алкоголики, сосланные в такие районы, как Бронкс, — дело рук горячо любимого правительства. Они виноваты, что такую дрянь можно купить дешевле в два раза, чем новую книгу или стопку свежих газет о продвижениях экономики и инновационных изобретениях. Это их рук дело, потому что многие из них сами являются дилерами. На отбросах легче заработать. Таким был и сам Чонгук. Он признает это без зазрения совести. С момента, как началась зачистка Бронкса и подобных ему районов, в тюрьме прибывало. Заключенных становилось все больше. Это были единственные изменения и ощущение течения времени в серых стенах. В остальном жизнь в тюрьме стоит на месте. — Похлебка — дерьмо! — рычит бритый наголо наркоша под номером два-два-семь-три. Он вечно всем недоволен. Его прокуренный низкий голос вырывает из забвения. — Зато Гвоздь питается, как король. Ему Дино и Три болта несут всю кухню на стол, хах! — плюется в ответ номер два-три-семь-один. Он всегда кому-нибудь завидует. — Жена мне сегодня пыталась принести картошки домашней с мяском. — Захрипел два-три-восемь-три. — Так, говорит, отобрали на КПП, даже слова сказать не дали! — он всегда говорит о своей жене, и как она пытается принести ему домашней еды. Ничего не меняется. — А ты, че, кремень? — два-два-семь-три дернул башкой, обратив внимание сокамерников за их крысиные спины. — Небось Гвоздь тебе еще конфет подогнал, а? За такую рожу-то! Кривой хохот заполонил стены камеры. На первом ярусе кровати, собрав локти на подогнутых коленях, закрыв глаза, все время сидел Чонгук. Патлы отросли настолько, что закрывают половину лица. Он не шелохнулся, когда его позвали сокамерниками. Они друзьями не были и никогда не станут. Таких друзей только в музей. — Не-не, — два-три-восемь-три понижает тон голоса, пригнувшись. — Говорят, не лег он под Гвоздя. Только отсосать дал. — Че, правда? — хмыкает два-два-три-семь. — И как член на вкус? Губы Краша вдруг растягиваются в хищной ухмылке, а из-под челки прорывается блеск открывшихся голубых глаз. — Гвоздь все проглотил, — утробно басит он, блеснув клыкастой устрашающей улыбкой. — Говорит, мой член самый лучший. Слизал до последней капли. Сокамерники, как один, теряют слова. Они два года, как поселились, были в неведении, что Чонгук давно нагнул авторитета тюрьмы, заставив его проглотить свой липовый статус вместе со спермой. Троица была уверена, что Краш молчит из-за позора на всю темницу. А тут, ни с того ни с его, он лично подрывает репутацию самого почитаемого и главного лица тюрьмы. Гвоздь летал высоко, но Краш раздавил его об землю. Молчать? Да, Чонгук долго молчал, больше четырех лет, но не когда у него стоит на носу освобождение. Сердце пропитано ненавистью и глубокой яростью по отношению к местным отбросам. Ниже места в мире, чем это дно, Чонгук уверен, больше нигде не сыскать. В его сердце теперь есть этот кусок дерьма, как тюремная жизнь. Он познал жизнь с самых низов — сюда даже Господь не заглядывает. Солнце тут блеклое и совсем не греет. Он не позволил опустить себя, но опустил других, и кто-то скажет: «Ты ведь защищался», — но это другое. Да, Краш не позволил другим пустить его честь по кругу, что со многими здесь случалось. Кто-то прогибался, кто-то прогибал. Кто-то пил, кто-то поил. Кому-то вставляли, а кто-то вставлял. Либо ты, либо тебя. Два-два-три-семь задумчиво нахмурился, оперевшись головой на кулак. Он еще ни разу в морду не получал, как и те двое сокамерников, потому что это безобидные отбросы, которые чем уколют — так это словом, и то только попытаются. Несколько раз за срок казалось, что они прямо пытаются нарваться, но плохо получалось пошатнуть стойкость и безэмоциональность Краша. Не осталось чего-то, чего он стал бы бояться. Чонгук позволял себе вольность быть самим собой только на встречах с друзьями. Но знать о тонкостях грехопадения в этом месте им не надо. Достаточно того, что помнит Чонгук о тюрьме и существовании в ней. — Ты, че, реально Гвоздя опустил? — два-три-семь-один вздергивает бровь, явно не веря нахальному пацану. Он на десяток младше большинства в тюрьме, и тем более Гвоздя — лет так на двадцать, а вот просто его нагнул? Чушь! — Ну хочешь, пойдем, спросим? — хмыкает в ответ Краш, прикрыв глаза. Смешные они, с одной стороны. Как тупые, безмозглые насекомые, наивно пытающиеся залезть на одежду. Прихлопнут же один хрен. — Он не такой уж и брезгливый, и на твой член сядет, — Чонгук уже откровенно смеется над идиотами, расплываясь в улыбке. «Если решит проверить, его Три болта на напильнике, как шашлык, поджарят», — проносится мысль. Три болта — бандиты из Бронкса, которых Чонгуку повезло когда-то узнать. Помнит он их еще на свободе: ходили размалеванные, бомжей грабили. А теперь первые парни на побегушках местного авторитета. Сели недавно, а уже какие почести заработали. Когда Чонгук по самую глотку дал Гвоздю, Три болта даже носа не сунули в это дело. Тоже когда-то получили по котелкам, потому что товар стащили со старого склада, думая нажиться. Больше не лезут, урок усвоили. Чонгук спасается мыслью, что сегодня последний день заточения в этой дыре. Ему дали еще время «посидеть, подумать над своим поведением» за один-единственный разбой в столовой, когда новенький решил поиграться на нервах. У Чонгука они сдали. Он этого отброса отправил в госпиталь нокаутом, из-за чего на пересмотре судебного дела впаяли срок в двадцать восемь дней, хотя только-только его сократили. Ту картину он никогда не забудет. Эти дни стоят того, что даже не надеялся услышать в суде Чонгук. Освобождение… услада свободы, совершенно свежий воздух открытых улиц. Родные лица вокруг… Как же он соскучился. Далеко на дне сердца осталось всепоглощающее тепло по отношению к родным. Чонгук едва не утопил за горечью и отчаянием нежность юного сердца. Оно еще помнит счастье и детскую наивность, пусть и очерствело снаружи. Тюрьма оставила свой неизгладимый отпечаток внутри парня. Оттого тошно. Много смешанных чувств, которые не дают во всех красках прочувствовать томительное приближение последних секунд пребывания здесь, в этом гадком месте. Металл зажигалки снова обжигает. Друзья не дали погаснуть огню внутри, они подпалили фитилек. Первый смысл жизни — отплатить друзьям за спасение, положить весь мир к их ногам. Чонгук преисполнен благодарностью своей семье, что не бросила, не отвернулась, протянула руку помощи. Второй смысл жизни — найти убийцу отца и совершить возмездие. Чонгук прикончит ту мразь, бросившую эту зажигалку. И еще он оставил место для человека-Х. Чон еще не понял, какое именно место отдал ему в своем сердце, но точно на светлой стороне. Там, где теплится благодарность и желание отплатить за свое спасение. Чонгук не забыл.

Six Days (Remix) — DJ Shadow, Mos Def

— Заключенный три-ноль-девять-пять, на выход! Чонгук уже давно ждал надзирателя — только солнце светануть в окне успело, а сегодня оно особенно яркое. Четыре с половиной года. Четыре с половиной года он не видел свободы дальше, чем небо над псарней, где выгуливали заключенных. Чонгук успел запомнить лица больше сотни отбросов. Мимо их камер проходит, даже взглядом не попрощавшись. Запомнил, потому что кроме старых газет и перекошенных лиц в этой дыре нечего было разглядывать. Чон идет за надзирателем, смотря только ему в спину. Наручники продолжают сковывать, скоблят кожу на запястьях. Чонгук не думает ни о чем, в голове стоит звон. Он даже не слышит оскорблений и завистливых комментариев, брошенных ему вслед. Все становится неважным. В просторном холле выдают старую одежку, которую забрали в начале срока. Личные вещи, бумажки, как временные документы, а лейтенант Хоракс подкидывает пачку сигарет и коробок спичек. Он бросает последние взгляд и возвращается за свой стол, принявшись что-то печатать на пузатом экране компьютера. Хороший мужик, всегда делился сигареткой, когда выходил на дозор в псарне. Матерый, неразговорчивый, слегка раздраженный, ведь работа в тюрьме не может быть удовольствием. Чонгук быстро переодевается. Все-таки кофта стала мала в плечах, а джинсы давят в бедрах. Чонгук взглянул на себя, проходя мимо каморки служащих. В отражении окна стоял черноволосый плечистый мужчина. Он не пропустил ни одного дня в качалке и тренировочном центре, где раз в три недели тюремщики устраивали для себя развлечение и зрелище на боях между заключенными. Первые дни Чонгук едва выстаивал, а на третий год он никому не давал себя обойти. Для него это тоже стало своего рода развлечением и расслаблением: после пары изувеченных в мясо лиц становилось как-то легче. В такие дни Чонгук выигрывал у Хоракса целую пачку сигарет и пять дней разгула. Даже мясные котлеты полагались двойной порцией. В отражении виднеются голубые глаза, и они горят. Чонгук не помнит своего отражения в начале срока. Образ побитого, раздавленного жизнью мальчишки стерся, оставив напоминанием только ухмылку. Но и она изменилась: стала хищной с холодными нотками, заостренной. — Держи, — лейтенант Хоракс подает через отверстие в окошке бумагу об освобождении. — Документы сделаешь в течение трех недель после, главное в суд явись и распишись там. Все остальное решай через Департамент. — Отрезает он и машет рукой. — Надеюсь больше никогда с вами не увидеться, — хмыкает Чонгук, выхватывая бумагу. На том и закончили. Сигнал над головой оглашает для всех присутствующих внутри и вне стен тюрьмы об освобождении одного из заключенных. Чонгук прикрывает глаза от резанувшего дневного света. Какое же яркое солнце на свободе. И такое горячее. Сделав шаг из-за двери, Чонгук, жмурясь, старается оглянуться. Весна в самом разгаре, но холодный воздух продолжает обжигать легкие. Ухмылка вырисовывается сама, когда на полупустой парковке он видит ее. Черные бока отблескивают в лучах солнца, блики замысловато играются на угловатых формах автомобиля. Подходя ближе, Чонгук буквально может разглядеть, что краска совсем свежая. Элеанор еще пыли больших улиц не нюхала. Она мурлычет, словно пантера, желая скорее пуститься в гонку с этой жизнью. И вдруг Элеанор набрала обороты, разрычалась, распугивая редких прохожих на парковке. Чонгук громко хохочет, разведя руками. Дверь с водительской стороны открывается, и из нее выплывает с теплой улыбкой шериф Ким. В гражданской одежке, с привычной короткой прической, которую не меняет уже четыре года. Чонгук обходит капот авто и тут же попадает в объятия подлетающего к нему мужчины. — Старик! — смеется Чон, получая крепкие дружеские похлопывания по спине. — С возвращением, Чонгук, — мычит в макушку парня шериф. Он четыре года мечтал обнять мальчишку, к которому не мог притронуться из-за вечно разделяющей их решетки. Чонгук же думает только о том, что до ширины плеч и роста Намджуна так и не дотянул. — Что вы с ней сделали? — отпуская шерифа, Чон отходит на пару шагов, чтобы осмотреть родное авто спереди. — Звучит по-другому. Кто к ней притронулся? — Умелые руки, не иначе. — Думаю, когда покопаюсь в ней, еще узнаю почерк механика, — хмыкает он, смахивая со лба отросшие волосы. Откладывая сентиментальности, Намджун отходит от водительской стороны, жестом прося Чонгука занять свое заслуженное место. Эта машина никогда и никому, кроме Ивона и Чонгука, не принадлежала. Намджун был лишь тем, кто присматривал за Элеанор. Ее дикий пыл пугал шерифа, потому что машина на самом деле может очень многое. Ее сможет приручить только рука профессионала, которая знает каждый болт, каждый винт и отверстие этой дикарки. Но с не таких давних пор приручить ее удалось еще одному человеку. Об этом Намджун решает умолчать, ведь Чонгук верно выразился — он поймет почерк того, кто рылся в ее внутренностях. На это у парня глаз наметан. Чонгук занял свое место за водительским. Элеанор приятно обволакивает хозяина своим ароматом кожаного салона с нотками нового моторного масла и полироли. Парни славно подготовили единственную любовницу Чонгука ко встрече. Опустив ногу на педаль газа, авто заурчала, а стоит надавить — она оголяет свои клыки в диком реве. Из будки охраны на парковку выскакивает коренастый дедуля, грозя кулаком. А сучка изголодалась по полным ненависти и зависти взглядам, пропитанным ядом. Как только дверца рядом захлопывается, Чонгук прекращает облизывать взглядом вычищенную панель и дрожащий спидометр. Он расстегивает кофту, оставшись в одной лишь борцовке, хватается за ручник, дергает коробку передач и срывается с визгом шин с места. — Шериф, вы простите мне мою вольность, разъезжать по городу без прав? — без зазрения совести бросает Чонгук, протискиваясь под поднимающимся шлагбаумом. Он едва не снес его на скорости крышей. Но парень знает свое дело. Руки помнят, и сердце сбрасывает окаменелый слой под дребезжание нагретых до предела поршней. — Гони на точку сбора, лихач. — Свети значком поярче, я собираюсь нарушить все правила этого города. Чонгук снова с ними, он остался самим собой и это тоже греет сердце.

***

Мустанг останавливается перед воротами давно знакомого гаража. Раскаленный мотор глохнет, машина встает на ручник. Намджун отстегивает трясущимися руками ремень, с облегчением выдыхая. Такого заезда он не переживал даже при погонях по городу. Чонгук сумасшедший. Истосковаться по своему автомобилю, дороге, свободе настолько, что выжать на трассе все двести тридцать! Теперь ясно, почему Ивон постоянно хватался за голову. Сколько же штрафов он оплатил? Хватаясь за ручку с желанием скорее выйти из машины, Намджун ловит взглядом застывшего парня. Тот замер в ступоре и не торопится отстегиваться, уставившись на ворота гаража. — Все хорошо? — задается Намджун, отпустив ручку двери. — Я не знаю, Джун-а, — вертит головой в ответ Чонгук, прикусывая губу. Взгляд неподвижно вперился перед собой. Чонгук выглядит взволнованным и… пустым. Намджун ничего не ответил. И стоило ли? Несомненно, парню нужно время, чтобы прозреть: он на свободе. Дорога от окружной тюрьмы до гаража, бешеная скорость, резвое завывание ветра в приоткрытых окнах — это было лишь выбросом адреналина без осознания реальности. Чонгук часто дышал, горел изнутри весь их путь, а сейчас стушевался на кресле. Он не в стенах жестокой тюрьмы, не под клеймом убийцы. Ему не надо делить место под солнцем на выгуле в псарне. Над головой не вьется колючая проволока, не пахнет порохом пистолетов надзирателей. Больше никаких однообразных будней, где сокамерники ведут одни и те же беседы, а заключенные не пестрят новыми оскорблениями, повторяясь из раза в раз. Дом прямо за окошком авто. Родное место — вот оно, только открыть дверь и шагнуть вперед. Чонгук переводит потерянный взгляд на шерифа. Тот улыбается и протягивает руку к плечу парня, сжимает пальцы и ободряюще кивает: — Ты дома, Чонгук. — Я дома, — хмыкает он в ответ, опустив голову. — Поверить не могу. Повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего движка. Намджун не смел одернуть мальчишку, а он остался для шерифа мальчишкой, как бы сильно не подрос. Возможно, адаптация займет далеко не один и даже не три дня. Все это время он будет нуждаться в помощи — с тех пор, как его посадили, время стремительно менялось. Даже шериф порой не успевал за темпом событий. То, как застрял во временной петле Чонгук, сложно вынести обычному человеку. Теперь придется наверстывать упущенное, благо впереди у них целая жизнь. Краем глаза шериф замечает проблеснувшую тень перед капотом мустанга. Не успел Намджун и звука обронить, как дверь с водительской стороны распахивается, и в проеме вдруг появляется растрепанная темная макушка. Вторженец поднимает голову, заглядывает в глаза Чонгуку и широко улыбается: — Давно не виделись, братишка. — Хосок, — из легких со свистом вырывается восторженный вздох. Чонгук выскакивает из автомобиля и набрасывается с объятиями на хохочущего друга, зажимая его в стальных тисках. — Я же говорил вам не задерживаться! — хрипит Чон, зажмуриваясь с радостной улыбкой на губах. — Катись ты! — смеется Чонгук, пряча зискрившиеся глаза в плечо друга. — Как я рад видеть тебя, Гук-а, — мычит зажатый в объятиях Хоуп.

***

За стенами дома слышится рев двигателя. На кухне тут же прекращается суета, застывает воздух и воцаряется гулкая тишина. — Приехали, — вздыхает Хосок, на ходу застегивая кофту. Он срывается в коридор, откуда доносится торопливый стук обуви. Сокджин отмирает следующим, подойдя к окну. Он лучезарно заулыбался, продолжив натирать бокал под шампанское. Один только Чимин застыл у плиты, забыв о кипящей пасте в кастрюле. Джин оборачивается на друга с недоумением, но увидев поджатые хрупкие плечи, тут же понял: — Ты все еще трясешься перед встречей с ним? — хмыкает Ким, подойдя к обеденному накрытому столу. Чимин дергается и снова перемешивает плавающую пасту. — А как иначе? — угрюмо отвечает он. — Три года — срок не маленький. — Брось, он давно знает о твоей ситуации, — качает головой Джин и, обходя стол, подходит к другу. — Он уважает твое решение, ты ведь понимаешь это. — Но разве учеба — это повод не навещать его? — А для чего ты старался? — Ким в ободряющем жесте кладет руку на плечо Пака, чуть сжимая пальцы. — Вспомни, ведь ты преследуешь благие цели в достижении своей цели. — Я не знаю, что ему сказать, — дрожащим шелестом оброняет Чимин, рвано выдохнув. Сокджин опускает взгляд на сжавшиеся вокруг вилки пальцы. Кожа побелела от напора и готова вот-вот лопнуть. — Как ему в глаза-то посмотреть. — С радостью и облегчением, что он вернулся домой, Чимин. Для нас всех его возвращение знаменует начало новой жизни. Ты закончил колледж с отличием, Хосок построил бизнес и установил связи, Намджун вернулся на должность шерифа после года отставки. Чонгук дома и ему нужна помощь с адаптацией. Ты ведь тоже понимаешь это. Не смей сбегать, только потому что сдрейфил. Тем более, — хмыкает Джин, повернув парня к себе лицом, — ты помог, когда подтолкнул своего отца на расследование дела. Это ли не широкий шаг, которым ты приблизил возвращение друга. Он отсидел не девять лет, а только четыре с половиной. Было бы меньше, если бы не его взбалмошность, верно? Чимин прыснул смехом, прикрыв глаза. Да, верно. В чем-то Сокджин прав. Чимин не мог просто стоять и смотреть, как гаснет жизнь в родном человеке. Чонгук напоминал ходячий труп, и Пак не мог бездействовать. Намджун приходил к ним в дом, когда его заставили уйти с поста шерифа по собственному желанию. Он просил помощи у отца, чтобы тот подключился к расследованию, как самый выдающийся в США адвокат. Но Пак-Джерри Им отказал в первый раз. Что-то переключилось в тот момент в самом Чимине. Он собрал волю в кулак с мыслями, что если ничего не может сделать сам, то рычагом его действий станет отец. Разразился скандал. Не понятно по каким причинам, но отец уверовал, что Чонгук действительно является убийцей собственного дяди. Чимин вылил отцу детали того вечера, убедив, что тот просто не мог так поступить. Мол, Чонгук рисковал собственной жизнью, бросившись под поезд, чтобы спасти мальчишку со старого склада. И он тому свидетель. Признался, что хоть друг и дурил, игрался травой, девичьими сердцами и даже сердцем самого Чимина, далеко не со зла или шутки ради, он сам грешен. Отец согласился, но при одном огромном условии — Чимин закончит колледж и унаследует юридическую компанию. Таким образом в ходе собственного расследования Пак-Джерри Им нашел невероятные детали, которые стерли с его представления Чонгука клеймо убийцы. О них отец не силился рассказать даже собственному сыну. Он сделал все, чтобы Чонгука вызволить. Не удалось только снять обвинения за хранение и распространение, но тут Чон сам признал вину. Грешен. То, чего хотел Чимин, удалось добиться. Только обошлось ему это годами трудной учебы и практики в компании отца. Именно это не дало Чимину посещать Чонгука в тюрьме. Чтобы выполнить условия сурового отца, ему пришлось пожертвовать всем. И в этом мире существует только один человек, который сумел понять парня. Он был с ним на протяжении всего этого времени. — Ты прав, — хмыкает Пак, вынырнув из своих мыслей. — Вот и отлично. Ведь я никогда не ошибаюсь, — самодовольно вздергивает подбородок Джин и отпускает друга. В коридоре послышалось копошение. Голос Хосока, следом Намджуна и знакомые смешки Чонгука отдаются в груди звонком эхом. Чимин поджимает пальцы на руках и ногах. Волнение превышает допустимые объемы — дрожь проскакивает по телу горстками. Сокджин уходит вперед, чтобы первым выглянуть из-за дверного проема. Тут же слышится дружный хохот, одежда зашуршала от крепких объятий. И вот он. Чонгук сильно вырос, и не только рост прибавил. Он вырос в плечах, грудной клетке, руках, обвивающих некогда самого широкоплечего члена их банды. Лицо заострилось, скулы выделяются под упругой кожей угловатыми изгибами. И волосы. Черные, длиной до плеч, вьются и тускло переливаются в свете весеннего солнца за окном. Чимин не узнает мужчину перед собой, вновь застыв камнем посреди кухни. Чон едва в проеме помещается, макушка достает верхней части двери. Разве он был таким? — Задушишь, Джин-и, — кряхтит Гук и выкарабкивается из объятий друга, сверкнув голубыми глазами. Даже взгляд изменился. Все изменилось! В голубых глазах океан затих перед штормом. Синие впадины, как самые глубокие места Атлантики. Не голубые, не лазурные. Синие. Чимин не замечает, как глубины океана оказываются совсем близко. Огрубевшая ладонь мягко ложится на щеку, неуверенно поглаживая большим пальцем. — Привет, Чимин-и, — бархатистый, словно мурчащий двигатель Элеанор, голос. Он не слышал его даже по телефону — не мог позвонить. Боялся услышать. — С возвращением, — Чимин неуверенно поддается забытой ласке. Не забыл. Не забыл редкие прикосновения, которые заставляют Пака разомлеть, превратиться в бесформенную лужу. Чувствует, как скучал. — Обед уже почти готов! — прерывает идиллию Хосок, хлопнув в ладоши. Чонгук, не отпускает друга из своих объятий, приглушенно хохочет: — Как я скучал по домашней еде! Звук голоса отдается басом в груди, к которой прижался Чимин. Он столько лет таит в себе самые теплые и хрупкие, нежные чувства, что наконец дает волю прильнуть, приластиться, отдаться воле случая. Будь что будет! Тем более, Чонгук однажды уже узнал о чувствах своего друга. И тем, что не отталкивает, ласково напоминает о значимости для него этих самых чувств. — Топай в душ и переодевайся, а то навеваешь тупую тоску по старым-добрым. Есть будем до отвалу! — Только бы пасты на вас, троглодитов, хватило! — возмущенно сетует Джин, шлепком отбивая наглую руку от заветного торта.

Young, Wild & Free — Snoop Dogg, Wiz Khalifa, Bruno Mars

Их обед затянулся до самого вечера. На улицы уже опустился поздний вечер, и в окна, вместо солнца, заглядывает теплый свет уличного фонаря. Оказалось, что миссис Чон была дома, и она спустилась повстречать Чонгука. Со слезами на глазах с радостными визгами, она налетела на возмушавшего парня, едва доставая головой до его плеч. Женщина плакала ему в майку, благодаря Бога за возвращение уже ставшего ему сына. Чонгук долго успокаивал женщину и пригласил ту к столу. Женщина лишь отмахнулась, что ей нужно идти к подруге на той стороне дороги. Та слегла под тяжелой болезнью, а миссис Чон, сколько помнит себя Чонгук, всегда была сердобольной. Таким образом их посиделки затягивались до позднего вечера. Друзья изрядно захмелели. Хосок уже бормотал что-то заплетающимся языком, хохоча через слово. За ним и Сокджин, который практически лежал на плече зардевшего Намджуна. Чонгук улыбался, наблюдая за друзьями. Он не пьет. Алкоголь оказался далеко не тем, по чему оголодал Чон. Он наслаждается вкусом домашнего апельсинового сока, который заранее наделал Сокджин и Чимин еще днем. Затем прервался на бодрящий кофе, буквально взвыв от умопомрачающего аромата, заполонившего дом. Это отогнало сон. Чимин рядом тоже не пьет. Он следит, чтобы ненароком друзья не плюхнулись лицами в тарелки. В доме витает семейная атмосфера, стены едва не трещат от счастливого хохота, заглушая льющуюся с бумбокса новую музыку. И Чонгук слушает ее, когда наступает редкая тишина, но затем Хосок поднимает почти пустой пивной бокал (от шампанского он открестился) и произносит новый тост. Вдруг он вспоминает какое-то событие и снова заливается звонким смехом. Когда ребята немного успокаиваются, Чонгук нагибается к другу во главе стола: — Сигареты есть? — Да, бро, в куртке, — кивает он заторможенно, смазано махнув в сторону коридора. Чонгук вышел из дома, и колючий воздух тут же лизнул оголенные плечи. Казалось, что перегар друзей опьянил и его самого, но это лишь вкус настоящей свободы. Свобода. Дом. Это все взаправду? Ему не нужно возвращаться в камеру, где норовят получить по морде сокамерники? Не терпеть оплеух и затрещин от надзирателей, не слышать похабные комментарии отбросов в псарне, не пачкать руки дерьмом. Жизнь подкинет еще препятствий — Чонгук чувствует это, потому что к своей свободе он избрал тернистый и тяжелый путь. Но наступать на грабли прошлого совсем не хочется. И не собирается. Отойдя от дома, Чонгук подходит к своей Элеанор и садится перед ней на бордюр, закуривая. Вокруг тишина, ветер разгуливает по просторным улицам, играясь с голыми ветками высокого дерева над гаражом. Чон не чувствует холода на оголенных плечах и руках. Леденящая камера, холодный душ и жестокость места, где он провел часть своей жизни, приучили его не ныть, не отворачиваться, не хныкать от мороза. Зимой в камере и того холоднее было. Спасал только тренировочный центр, тренажерный зал на первом этаже, в который позволялось ходить не более, чем на два часа. Чонгук устраивал себе адские тренировки, чтобы разогнанная кровь кипела в жилах всю ночь, согревая. Хмельной голос Хосока сопровождается задорным смехом Сокджина. Чонгук улыбается, мотнув головой. Не гогот заключенных на перебранки или опущение сокамерников, а родные нотки, искрящиеся счастьем. Пусть пьяные, хоть какие, главное всегда слышать эту музыку. Услада для очерствелого сердца. Чонгук за время заключения стал ценить тишину, но голоса семьи ему не доставляют помех. Он рад слышать их, и теперь уже не двадцать пять позволенных минут, а всю оставшуюся жизнь. Теперь они всегда будут близко, и Чонгук понимает, что с этих пор он может сорваться и увидеть друзей в любой момент, стоит только захотеть. Со спины слышатся старательно бесшумные шаги. Бесполезно, Чон может услышать крадущегося филина с расстояния мили. — Чего прячешься? — хмыкает он, бросив взгляд из-за плеча. — Черт, — сконфуженно выругивается Чимин, притаившись у крыльца. Обернувшись полностью, он видит, как мнется у лестницы друг, и улыбается. Поднявшись с бордюра, Чонгук облокачивается на бок Элеанор и кивает: — Иди сюда, бестия, — зажав в зубах сигарету, он протягивает руки в приглашающем жесте. Радостно улыбнувшись, Чимин выбегает на улицу. С таким видом, будто ребенку разрешили погладить дикую кошку, но он знает, что она не укусит. Чимин тут же кутается в объятия мужчины, пристроив голову под подбородком. — Не могу уже назвать рыжей, но все та же бестия. Зачем волосы перекрасил? Отец и такое условие поставил? — Ты и об этом знаешь? — вздыхает парень, прикрыв глаза. Жар чужого тела отзывается мурашками по телу. Большие руки обвиваются вокруг талии, прижимая к себе. Дом. — Нет, это как мой личный приговор, что я должен принять. — Не говори такого. Кстати, правда закончил колледж с отличием? — улыбается Чонгук. Чимин чувствует, что его губы растянулись в ухмылке — точно. В ответ парень только кивает. — Теперь официально ты наша гордость, — хмыкает Чон, положив руки на оголенные плечи друга. Вышел раздетый, что за неосмотрительность. — А до этого был неофициально? — дуется в ответ, прильнув ближе. — Всегда был гордостью, — совершенно серьезно заключает Чонгук. — Если ты чувствуешь вину, то немедленно выброси это из головы, Мин-и. Учеба для тебя всегда должна быть первой. Мы с Хосоком уже погрязли в болоте из ошибок, а тебе за нами не надо. — Чонгук… — Пак поднимает голову, заглянув в потемневшие синие глаза. — Я… — Я знаю, — с теплом улыбается мужчина, приложив ладонь к нежной щеке. Чимин никогда не забывает заботиться о своей коже. — Я сохранил твое письмо. — О, Боже, — вздыхает Пак, смущенно опуская голову. Щеки загорелись, а за ними и кончики ушей. — Я читал его каждый раз, когда думал, что вот-вот вздернусь, — хмыкает он. — И всякий тот «каждый раз» я чувствовал, что не один. Казалось бы, как всего три слова могут настолько в человеке возрождать желание жить. Одна из тех немногих вещей, которые грели душу мужчины, это большой листок в конверте, на котором выведены всего три слова. «Я люблю тебя». Чонгук и раньше догадывался о сокровенных чувствах друга, но окончательный ответ нашел на этом листке. Чимин таил в себе нежные чувства, о которых не давал знать никому. Но, конечно, об этом догадался и проницательный Сокджин, однажды пришедший на свидание в окружную в полном одиночестве. Между ними состоялся откровенный диалог, который Чонгук сохранил в тайне от всех, как и сам приход Кима. Он же и передал это письмо, которое, можно считать, просто-напросто стащил у Чимина. Пак знал о поступке Сокджина, но не знал, что тот лично передал конверт другу. Отмахнулся, мол, просто отправил адресату. — Но я долго не мог найти ответ на те слова, Чимин. Я… — И не надо, — наконец поднимает он голову, явив блеснувший мокрый взгляд. — Пусть все будет так, как есть. Мне этого достаточно. — Я не хочу причинять тебе боль, — с сожалением заглянув в глаза напротив, Чонгук склоняет голову к плечу. — Многое изменилось, как во мне, так и вокруг. Я не хочу, чтобы ты страдал. — Мне достаточно такого тебя, Гук-а, — улыбается Пак, силясь опустить голову. Но вдруг пальцы крепкой хваткой заставляет вновь взглянуть на себя, поднимая за подбородок. Неожиданно, что Чимин даже не успевает прикрыть глаза, горячие чуть обветренные губы касаются собственных в аккуратном поцелуе. Это и есть его ответ. Чонгук не позволяет себе многого, чуть соприкасаясь губами с щемящей лаской. Единственная холодная слезинка срывается по щеке, добавляя поцелую горечи. Таков их ответ. — С возвращением домой, Чонгук.

***

— Ах, Чимин-и, — горько ухмыляется Сокджин, пригрев в руке бокал пузырящегося шампанского. — Бедный Чимин-и. Картина за окном завораживает и навевает грусть. Пак получил свой горький, но искренний ответ. «Моей главной целью стал человек, убивший моего отца, Джин-а. Я не могу рисковать теми, кто меня любит», — угрюмо бубнил Чонгук, низко опустив голову три года назад. Ныне мужчина, а не безбашенный парень, избрал для себя сложный, тернистый путь, в котором обозначил главной целью месть. Холодную, подготовленную, обоснованную. Он будет не один — Сокджин точно знает, потому что самолично не позволит ему действовать в одиночку. И Чимин найдет в себе мужество сопровождать друга, возлюбленного, дорогого сердцу человека. Они оба справятся. Но есть одна проблема. Как Чонгук примет человека-Х, о котором доселе совсем ничего не знает. Сокджин оборачивается на задремавшего за столом опьяневшего шерифа. Крику будет…