Crush 90s

Несколько дней назад

Серая, тусклая, никчемная, пустая душа. Из ее истоков выжали соки, последние оттенки здравомыслия, хотя бы еле заметные проблески жизни. В голубых глазах плескалось не море, а бесконечная тоска. Там о скалы разбивались беспощадные волны горя. Внутри буря, а снаружи — ничто. Золотое пшено увяло, небо затянулось непроглядными тучами. Смуглость сменилась нездоровой бледностью, кожа высохла и огрубела. И слез больше не осталось. В заляпанные старые окна заброшенного автосервиса стучался дождь. То легкой трелью, то громкой дробью пытался достучаться до сидевшего внутри парня. Комната серая, бесцветная. Бетонные стены обшарпаны, с потолка от ударов воды по крыше сыпалась пыль. Раньше комната была складом ненужных машинных деталей, но год назад все выгребли и бросили один старый прохудившийся матрас. В ней нет мебели — только один стул в углу. Комнатушка размером не больше, чем ванная в сгоревшей квартире. С недавних пор Чонгук зажил здесь. В их с Ивоном квартиру возвращаться не нашлось сил. Да и некуда, там осталась только сажа, дотлевшие угли и копоть. Одежда сгорела, поэтому парень ходит в том, в чем остался — черной кофте, рваных черных джинсах, грязных кедах и с единственной серой футболкой. Был еще костюм, который Сокджин подогнал, но Чонгук вернул его обратно. Некуда его теперь носить. Только если на кладбище, куда Чонгук порой приходил и коротал долгие дневные часы, а вечером возвращался в сервис-гараж. Нечего делать. Есть, но это теперь не имеет смысла. Осталось дело, от которого Чонгук открестился в тот момент, как увидел черный мешок. Остались друзья, которые каждый день ежечасно пытаются вытащить из Чона хоть слово. Он в один момент схватил вечно пищащий пейджер, размахнулся и со всей силы одним ударом расплющил трезвоняющую коробочку, только бы избавиться от надоевшего внимания. В отчаянии снес старые металлические подпорки в гараже, расколотил за годы развалившийся металлический стол, на куски порвал проволочную сетку, валявшуюся в темном углу. Бешенство, горе, мрак и тоска настолько заполонили голову, что парень едва не разбил Элеанор. Единственное, что осталось у Чонгука от Ивона. Последняя его крупица света. Но ярость и поглощающее с головой горе затмили взор настолько, что Чон ненароком оставил глубокую вмятину на пассажирской двери сильным пинком. Это был ужасающий порыв отчаяния, который заставил прикоснуться к сокровенному, изуродовать мустанг своей скорбью. Если старик это видел с небес или витал призраком где-то рядом, наверняка затрещину влепил, только Чонгук этого не почувствовал — не может. А хотел бы. Согласен на сотни этих подзатыльников, оплеух, поджопников, что угодно, только бы еще раз услышать, почувствовать прикосновение, жжение кожи от чужого тепла. Заботливо-расстроенный взгляд с толикой веселья, потому что Ивон как-то говорил, что он в молодости успел побывать таким же, но быстро очухался от глупостей и стал вершить великие дела, только бы не пасть душой в ужасные утехи. Ему помогло здравомыслие, а Чонгук его совсем растерял. Да, не курил больше скрутки, не прикасался к траве, но загибался, рвал и метал от горя, выл раненным волком дождливыми ночами. Чонгук забыл, что такое новый день. Он до сих пор там, в дне, когда сгорела вся его жизнь. Осталась Хеин, милая бабушка, горячо любимая, которая переживает не меньше, но Чонгук не хочет лишний раз попадаться ей на глаза. Женщина убита горем потери единственного сына, а Чонгук ей будет кошмарным напоминанием. Да и в таком виде, малого того в несостоянии натянуть даже дежурную улыбку, разве может он прийти к ней, светить постным убитым лицом, лишенным каких-либо эмоций? Определенно нет. Он не может себя соскрести с грязного матраса в пустой комнате, а у бабушки придется стоят на ногах, делать вид, что он принял, пережил смерть старика. Это невозможно. В горло не лезли даже крошки. Чонгук иногда пил воду, которую набирал в ведро из колонки за сервисом. На большее его не хватало. Даже никотин обычных сигарет вызывал отвращение, тянул прополощиться. День за днем, Чонгук и счет их потерял, он поднимался попить воды, смахнуть пыль с себя, иногда садился в машину и спал в ней. В день, один из множества, парень стоял перед мустангом, холодно окидывая черный кузов взглядом. Не приносил ему больше вид автомобиля какого-то хотя бы мнимого чувства предвкушения поездки. Хотелось сесть за руль, завести рычащий, как пантера, двигатель, разогнаться на шоссе и вылететь с первого же моста прямиком на какие-нибудь скалы. Сжимая в руке черную пыльную ткань, Чонгук сильно зажмурился, борясь с этим убийственным желанием. Умирать не хочется, но и хочется тоже. Хочется больше разбить себя, наказать, дать почувствовать, через что проходил Ивон все это время, пока Чонгук носился по тусовкам и продавал траву тупым прожигателям жизни, тинейджерам. Худшее, что он сделал в этой жизни, — это погнался за скруткой на ту злосчастную парковку. Наивно положился, что все самое худшее позади, а по итогу просрал все и вся. Идиот. Кинув последний горький взгляд на мустанг, Чонгук перехватил ткань, обошел авто и рывком натянул пыльную мантию. Похоронил и ее тоже. Элеанор никогда не принадлежала ему, принадлежать и не будет. Гаражные двери с диким грохотом распахнулись. Чонгук перевел потухший взгляд с машины на вошедшего и нахмурился. — Ким Намджун? — хмыкнул он, уводя взгляд. Он не хотел, чтобы кто-то видел его таким. — Привет, Гук, — кивнул шериф, по привычке положив руку на ремень с кобурой. — Как т… — Че надо? — недружелюбно бросил он через плечо, прерывая мужчину и отходя к покоцанному от ударов столу. — Не надо так резко, Чонгук. Я по делу. Парень ничего не ответил, сгорбившись над ведром. Кружку не нашел, поэтому отхлебывал, как псина из миски. Намджун за спиной с глубокой болью смотрел на мальчишку. В горле ком встал. Мало того, схуднул и стал похож на анорексика, так еще и жил в адских условиях вот уже несколько дней. — Ты бы поехал к Хосоку, он места себе не находит, потому что ты запретил кому-либо приближаться к тебе. — К шерифу это тоже относится, — многозначительно вздернул бровь Чон, выпрямившись. — Какое у тебя дело? — Ты знаешь, я начал расследование по факту поджога в вашей квартире. Мне удалось кое-что найти. Если сможешь опознать… — не закончив, он вытащил из нагрудного кармана пластиковый пакет с серебряной бензиновой зажигалкой. Чонгук густо нахмурился, ослабевшими пальцами выхватив улику из рук шерифа. Он долго осматривал ее, но ничего не говорил. На металлическом корпусе много царапин, некоторые будто специально сделали. — Ни я, ни Ивон зажигалками не пользовались, — завертел головой Чон, вернув пакет мужчине. Намджун тяжело вздохнул, кивнув: — И не знаешь, кому она может принадлежать? — в ответ парень снова завертел головой. И это правда. На зажигалки никто из друзей деньги не тратит. Чимин и Сокджин вообще одни, без компании, никогда не курят — только если Чонгук или Хосок протянет уже зажженную скрутку. А Хоуп, как и Гук, пользуется спичками за три цента. Ивон же вот уже лет пять как сигареты в рот не брал, а зажигалки никогда дома не хранил — боялся, взорвется. Намджун снова тяжело вздохнул, положил улику обратно в карман и опустил потяжелевшую голову. — Из подозреваемых только двое подходят за неимением алиби. Я еще не опросил соседей, но… — Слушай, — заговорил Чонгук хриплым басовитым голосом. Он метнул выразительный и ершистый взгляд, из которого искры разлетелись, метя точно в шерифа. — Делай, че хочешь, от меня отвяжись только. Намджун поднял горький взгляд, такой, что его горечь можно было даже на языке ощутить. Парень пытался защититься, потому что рана еще совсем свежая, а Джун давил на нее холодными грязными пальцами. Мог бы оставить в покое, но знал, что не позволит сам себе так поступить. — Нравится ворошить это дело — пожалуйста. Но меня приплетать не надо. Хочешь разобраться — разбирайся, от меня отвали. Все вы. И Хосок тоже! — рыкнул громче Чон, кинув взгляд на металлические двери. — Я твои духи и запах травы за милю чувствую! Ким большими глазами озирался на Чонгука, а потом за плечо. Этот парень невероятен. Или его чувства так обострились, или он видел людей насквозь. «Безусловно я не мог приехать без поддержки — последний рычаг, который сможет сдвинуть Чонгука с места. Но как он догадался?» — мелькнуло в голове Намджуна. Из-за двери вышел промокший до нитки Хосок в черной кофте и черных широких джинсах. похож он был на брошенного котенка. Его взгляд говорил за себя: не хотел причинить боль другу, поэтому не показывался до последнего, стоя под холодным дождем и прислушиваясь к надломленному голосу. В черных глазах треснуло сердце, лопнул стержень. Чонгук таким друга еще не видел, но собственная боль затмила взор. Это не Хоуп уже, а однажды сломленный парень, Хосок, который виновато горбит плечи, делая маленькие шажки навстречу. — Чонгук, — просипел он, стянув с головы капюшон. — Хорош щетиниться, одному такую боль не перенести. Мы помочь хотим, — Чон поднял осиротелый взгляд. Тоску эти двое перенимают друг у друга всю жизнь, с ней они едины, но прятались за масками, забывались в кайфе. А теперь полностью обнажены, разоблачены ужасной трагедией. Чонгук сначала было посмотрел с проблеснувшим теплом, маленькая искорка пробежала в его глазах, словно бы солнце появилось за стенами гаража. Он несомненно рад видеть друга — соскучился. Кололся, как еж, а на самом деле хотел увидеть, заглянуть в темные, подернутые грустью глаза. Услышать хотел. Но... — Возвращайтесь туда, откуда притащились, — басит Чонгук, отвернувшись. Нет, всего лишь показалось, что он согласится поехать к друзьям. Показалось, что в глазах проснулась жизнь. Только он стал уходить, как Намджун бросил ему в спину неожиданное: — Есть свидетель происшествия на складе. Это заставило Чонгука остановиться. Он не обернулся, только большими тусклыми глазами, заслезившимися, смотрел перед собой. — И он же может дать показания против поджигателей. Хосок подле шерифа с надеждой смотрел на спину друга. Обернется ли? Чонгук застыл на месте, звука не издал. Казалось, будто он даже перестал дышать. Намджун, не отступая, зацепившись за тонкую ниточку, продолжил вытягивать Чонгука: — Со свидетелем трагедии можно возбудить уголовное дело по факту намеренного поджога. Ты правда хочешь оставить все как есть, пока настоящий убийца твоего отца разгуливает на свободе? Продолжишь сидеть здесь, как крыса в потемках, и ждать, когда от голода придет твой час? — Что за нахуй! — прорычал Хосок рядом, обозлившись на резкие слова шерифа. Но Намджун только положил ладонь на плечо Чона и с полной решимостью заглянул в глаза. — Будешь тут тухнуть, себя винить, что не мог в обычный день предвидеть ужасной трагедии? Ты виноват только в том, что руки так просто сложил. Слышишь? — все продолжал напирать Намджун, сделав шаг за Чонгуком. Чонгук обернулся через плечо и от его блеска в глазах по гаражу пронесся холодный завывающий ветер. — Откуда ты знаешь про склад? — с угрозой в глубоком голосе басит он. Так не звучат даже убийцы. — Кто-то должен был знать, — без толики страха ответил ему Намджун, вздернув подбородок. Ложью будет, если сказать, что Намджун не дернулся от холода и наводящего ужас взгляда и голоса юноши. Это была сокровенная профессиональная тайна Чонгука и его друзей. Но Намджуну известно даже больше. — Этот свидетель говорил только со мной и согласился дать показания. Анонимно. В тот вечер не только Ивона убили. А шериф даже не думал о несчастном случае. Чонгук тоже не думал, но сил не было что-то доказывать. Да и кому? Этот мир поработила коррупция, остается доказывать только свое бессилие, немощность перед пачками зеленых. Что может маленький человек, который сам грешен в этом мире? Биться за справедливость? Смешно. — Ты в курсе был, что он знает? — обратился Чон к Хосоку, скривившись. Друг умудрился это утаить? Тот сглотнул вязкую слюну и опустил взгляд. — Он сам мне только сегодня сказал. Чонгук выпрямился и хмыкнул безрадостно в пустоту. — Купить меня вздумали? Да еще и чем — информацией. — Гевин умер, а мы только скорбели, — расхрабрился Хосок, сделав шаг вперед. Он вдруг повысил тон, заставив Чонгука обернуться и бросить холодный смешок. — И что мы сделали, чтобы виновные понесли наказание? — А в чем смысл? — безэмоционально хмыкнул Чонгук, наклонив голову. Поверить трудно. Хосок не узнавал человека перед собой. Краш бы город вверх дном перевернул, чтобы добиться справедливости, наказать виновных. Он бы землю носом испахал, чтобы по горячим следам выследить ублюдков, позарившихся на его дело, его людей. Он душу выпотрошил бы из тех, кто причинил боль близким. А теперь… Это не тот Краш, не тот Чонгук, которого всю жизнь знал Хосок. Даже мелким шкодником друг бы обежал пешком весь Нью-Йорк, даже самые опасные районы, чтобы противостоять врагам и неприятелям. — Пусть ваш свидетель засадит Райана за убийство Гевина. А Ивона оставьте в покое. Дайте старику хотя бы на том свете отдохнуть. — Последние слова Чонгук произнес глухо, почти не слышно. Он развернулся под взгляды друзей, сгорбив плечи, и ушел в сторону старой комнаты, где с потолка из-за дождя сыпется пыль. Ровно ночь прошла. Чонгук не сомкнул глаз, как бы сильно не хотел забыться сном. Не получилось. Мысли, вьющиеся лианами в голове, не давали покоя. Слова Намджуна о том, что есть свидетель нападения на складе, и он же может дать показания против убийц Ивона, что подожгли дом, как-то не укладывались. Один и тот же человек видел два преступления. Это странно. Могло ли это значить, что возможно этот человек сам причастен к обоим случаям? Проделки Райана Флигмана? Вряд ли. Для такого надо быть очень умным и организованным, а еще иметь гибкость характера. Райан всего лишь черный предприниматель — он крыса на черном рынке, которая обгладывает останки бедняг, не удержавшихся на плаву, и доносит на конкурентов. Флигман горазд лишь подлостью, коей обошелся с Гевином. Следовательно, замахнуться на следователя из Департамента полиции Нью-Йорка ему не по плечу. Не его уровень и почерк. Чонгук под рассвет, не зная, сколько времени, поднялся на локтях и оперся спиной на бетонную стену. Взгляд посветлевших голубых глаз остановился на стульчике в углу комнатки. Свидетель… Он был на двух местах происшествия и встал на сторону Чонгука. Он уверен, что произошло убийство, потому что видел это своими глазами. Если бы Чон только знал, кто это. Пытаясь вспомнить, что в тот день произошло — с утра и до самого вечера — Чонгук грыз нижнюю губу. Утро начиналось с квартиры. Когда юноша поднялся, Ивон уже собирался на работу, оставив сыну завтрак на плите. Он выглядел как и всегда: слегка озабоченный, нахмуренный, потому что с каждым днем в Департаменте не становилось легче, ведь дела не стояли на месте. Чонгуку в этих воспоминаниях не за что зацепиться. Двигаясь дальше, полдня прошло в колледже. Пары прошли скучно, ничего необычного. Пара новых лиц на парковке, что обыденно, но Чонгук уверен, что когда-то видел их, возможно, на очередной тусовке в центре Нью-Йорка. Тоже не то. Встреча с клиентом Хосока, который с давних пор был тайным информатором Чонгука? Нет. И там ничего необычного… Он ищет не в тех отрывках. Нужно вспомнить детали происшествия на складе… Сообщение Гевина. Чонгук сразу понял, что оно отправлено не им. Но никто не знал, что Гевин неумеха и читать, писать не умеет. Слово «траблы» хоть и очевидно, но, может быть, только для знающих. Когда Гевина мучили, могли это понять, а со страху парнишка мог бормотать что-то такое. Но зачем мучителям отправлять сообщение о проблемах, буквально показывая, крича, что они там и вот-вот убьют пацана? Тогда вариант с этим отметается, но Чонгук запомнил, что и он имеет место быть. Свидетель. Он мог видеть это, услышать парня, или был замечен и получил какой-то знак от Гевина. Таксофон за три улицы, поэтому этот человек-Х мог добежать до телефона и набрать оператора. Но тогда другой вопрос, почему не сообщение в девять-один-один? Откуда человек-Х мог знать номер Чимина и Хосока? Только Сокджину и Чонгуку сообщение не пришло, хотя Гевин так не поступал. Даже глупое «приедь.» приходило ему — в первую очередь ему, а потом и остальным. В памяти вырисовываются очертания каморки на складе, где жил Гевин. Все было привычно, но косяк с зажигалкой не на месте. Это Чон выяснил, понял сразу — Гевин в беде. Что еще могло быть не так? Постель смята, его вещи были не на месте. Обычно они разбросаны по постели, парнишка так и спал с кофтами, штанами, носками под собой или на себе. Не могло ему в голову прийти взять и убраться. Следов насилия на складе не было — истязали его уже на улице. Неаккуратно. Мальчишка несомненно кричал, стонал и выл, поэтому человек-Х и нашел его. Райану аккуратность и не нужна, он позер. «Пусть видят и слышат», — таков лозунг конченного идиота. Чонгук нахмурился. Да, такой вариант куда более реален. Проходимец услышал крики, возню, и побежал звать на помощь. Но не прохожих, не службу спасения, а сообщением на пейджер. Если предположить, что человек-Х знаком им, можно объяснить его знание, кому отправить сообщение. Но тоже глупо. Никто не знал, что склад принадлежит компании Краша. Ни информаторы, ни знакомые, ни приятели с тусовок, ни постоянные клиенты. Чонгук и парни сделали все, чтобы их склад никогда не был обнаружен, и для всех он остался заброшенным корпусом старого завода, который все никак не снесут. Этот свидетель мог знать Чонгука. Это объясняет, почему он видел пожар и, как утверждает Намджун, поджигателей. Человек-Х мог пойти к их с Ивоном дому, чем можно объяснить его свидетельство поджога. Но опять не сходится и остается тот же вопрос: раз он знает Чонгука и пошел к его дому, почему о покушении на Гевина он не написал сообщение именно на его пейджер? Все так запутано. Чонгук прикрыл сухие глаза рукой и поджал губы. Могли бы оставить его в покое... Нет желания рваться куда-то, кому-то что-то доказывать, лезть на рожон. Нет желания жить. Больше цепляться не за что. Зачем он об этом только задумался? Мог оставить все, как есть. Чонгук вышел из гаража рано утром и поплелся вниз по улице. Элеанор осталась там, в одиночестве, накрытая черной тканью.

***

Мустанг плелся по дождливым серым улицам Нью-Йорка. Двигатель почти не слышно рычал, заглушаемый льющимся стеной дождем. Странно, раньше город даже в пасмурную погоду был таким цветастым, пестрым и наполненным жизнью. Сегодня описанию улиц подходящим было слово «тоска». Люди на тротуарах оделись в черные, серые, тусклые плащи, спрятались под бесцветными зонтами, потупили взгляд в мокром безобразно грязном асфальте и топали, как роботы, по своим делам. Теперь даже не интересно пофантазировать, о чем они думают, куда так спешат, и как выглядит жизнь в их глазах. Всю дорогу Чонгук молчал. Хосок не стал включать радио, хотя ловило оно от силы три волны, одна из которых всегда противно-громко шипит, перекрывая голоса ведущих и музыку. Когда они доехали до Уистл-стрит, перед глазами смазалась картинка. Чонгук посчитал, что это дождь на лобовом, но вдруг и панель внутри салона раздвоилась во взгляде. Горечь ярких воспоминаний убивала. Улочка, в которой Чонгук скрывался, чтобы Ивон не увидел его из окна, когда тот поздно возвращался с тусовок. Переулок, где старик прятал Элеанор, но Чонгук всегда умело выгонял ее оттуда и срывался в путешествие по городу. Туда и завернул мустанг. Хосок заглушил двигатель, фары потухли. В машине повисла тяжелая тишина, разбавляемая дробью накрапывающего по крыше дождя. Хоуп обернулся на друга, терпеливо выжидая, когда тот соберется с силами и станет двигаться. Чонгук потупил взгляд в коленях. Голубые глаза посерели, в них не плещется жизнь, исчезла, грубо стерлась колючей рукой судьбы искорка азарта и предвкушения нового дня. Время не перевалило одиннадцати часов утра, а Чонгук скорее хотел забыться сном. Вечным сном. — Чонгук, — тихий басистый голос Хосока прогремел сквозь тишину. — Сейчас… — просипел в ответ он, прикрыв подрагивающие веки. — Дай мне минуту, — сломанным голосом просил он, рвано вздыхая. — Я только хочу сказать, что рад видеть тебя, — тихо, на грани шепота проговорил Хосок, легонько коснувшись плеча друга. Совсем исхудал. О кости резаться можно. — Когда услышал твой голос и просьбу съездить на квартиру, сначала и поверить не смог. — Я глаз не сомкнул — и в конце концов понял ваши слова, хотя мне по-прежнему тяжело. Никто не выиграет от этой возни с уголовкой, доказательствами и прочим. — В груди растет странное предчувствие, и оно нехорошее. — На душе спокойнее станет. Я не могу так все бросить, знаешь, — грустно ухмыльнулся Хоуп. — Когда отца не стало, старик Ивон Департамент с ног на голову перевернул, чтобы найти убийцу. Возвращаться сюда стало непомерно сложным решением. Но Чонгук не может не вернуться туда, где был его дом. Как бы не сопротивлялся, а тайком его сердце, чахнущее в стенах гаража, тянулось сюда. Ивон всегда ругался за его выходки: сбежит он даже под угрозой ареста в обезьяннике, ослушается запрета на тусовки, снова накурится где-нибудь или в очередной раз угонит Элеанор, — Чонгук всегда был уверен, что дома его ждут. Пусть с истериками, поучительными и воспитательными беседами, подзатыльниками и прочим — его Ивон всегда ждал дома, желал скорейшего возвращения. Это дом. Найдя в себе силы выкарабкаться из машины, Чонгук одернул полы большой черной кофты, натянул капюшон и побрел к пожарной ржавой лестнице. С нее он всегда сбегал, стараясь остаться незамеченным. Ступеньки и перила под весом двух парней опасно заскрипели. Даже если она сейчас бы развалилась, будет жалко только Хосока, который пострадает из-за Чонгука. Друг плелся сзади, бесстрашно ступая по пятам. Достигнув пятого этажа, парни вошли внутрь, толкнув пожарную дверь. Коридоры заполонили темные подтеки на стенах. В день пожара с потолка лилась вода, протягиваясь с седьмого до пятого этажа. В любой момент потолок над головой мог проломиться. Смесь повредившихся балок, воды и пены огнетушителей пагубно повлияли на этот дом. Лезть на шестой этаж, тем более рыскать по нему в останках квартиры будет небезопасно. Но Чонгук и Хосок не единственные, кто рискнули сюда прийти. После произошедшего в свои квартиры возвращались хозяева. Некоторых из них Чонгук хорошо знал. В квартиру двенадцать, в самой середине коридора, вернулась тетя Эльза, старушка лет пятидесяти семи с седым пышным ворохом на голове, тонюсенькими бровями-ниточками, такими же маленькими губами, в вечно пестром цветастом платье. Она выносила из квартиры пожитки, все время ахая и охая. Чонгук прошел мимо. С ней он шибко не общался, а начинать и не думал. Душная. Всегда лезет со своими сплетнями и поучениями, мол, «а вот в наше время!». У двух квартир почти в самом конце, от пожарной лестницы, коридора тоже двери нараспашку. Их почти не задел ни пожар, ни вода из шлангов спасателей. Помещение здесь выглядело чуть чище, но вода с плинтусов под потолком все же оставила свои следы. Чонгук пытался быть незаметным, но в узком проходе это выходило плохо. Из квартиры шестнадцать вышла немолодая миссис Марис со своим супругом, а из соседней квартиры ковыляет бабулька с тросточкой, мисс Ривер. Она щурилась, пытаясь сквозь толстенные большие очки разглядеть людей в коридоре. — Ах! — пораженно вздохнула старушка, едва не роняя трость из хлипкой руки. — Это же Чон, — просипела она, прикрывая морщинистой ладонью рот. Миссис Марис из шестнадцатой обернулась на темную фигуру, приближающуюся к ним. — Господи, — она схватилась за сердце, расширив глаза. — Чон… Парень не поднял голову до тех пор, пока дорогу ему не преградил высокий темноволосый мужчина. Он поджал губы, положил ладонь на сгорбленное плечо и закряхтел с горечью в голосе: — Мне жаль, юноша. — Убери от него руку! — миссис Марис подлетела к супругу и дернула его за плечо, пугливо отступая назад. — Еще будешь сожалеть убийце… Чонгук резко вздернул огорошенный взгляд, уставившись на женщину. — Чего вылупился, наркоша?! — она пыталась звучать злобно, но ее голос подрагивал. — Докурился! Да так, что единственного опекуна сжег заживо! — ее голос неестественно подскочил, сорвавшись на противный поросячий визг. — Ты что такое говоришь? — возмущенно возникнул мистер Марис, обернувшись на жену. — Посмотри, это лишь ребенок! Он убит горем! — он всплеснул руками, скидывая цепкие пальцы супруги. — Как ты можешь опускаться до таких обвинений! А еще ведь зовешься образованной, доктор наук. Злости на тебя не хватит! — мужчина возмущенно пыхтел, заливая черную бороду брызнувшей слюной. Мужчина обернулся на парня. Чонгук неверяще уставился на женщину. Та съежилась под его взглядом, прижалась к стене, поджимая тонкие губы, хотела отвести взгляд, но в голубых потемневших глазах она видела пропасть, в которую вот-вот юноша ее утащит, оставит там со сломанными костями и изрезанным, как у него, сердцем. Пыталась осудить, и сама попалась на свой крючок. — Чонгук, — успокоившись, заговорил мужчина. — Иди. Прости нас, нам очень жаль, — извиняющимся тоном он старался отвлечь внимание парня от своей жены. Для убедительности он прикоснулся к плечу, как вдруг поломанный, полный боли, дрожащий голос прорвался из груди парня: — Я… Да чтоб вы знали… — Чонгук, пошли, — сдержанно пробасил Хосок за спиной, чуть подталкивая друга сзади. — Давай, пойдем. Хоуп после услышанного изо всех сил держал себя в руках, до скрипа кожи сжимая кулаки. Эта тварь посмела посягнуть не то что на горе, а на остатки здравомыслия Чонгука. Тот едва не вздернуться готов от скорби, а намалеванная старая шлюха тычет его лицом в абсолютно чужое говно. Мужик ее оказался здравомыслящим, Хосок его знал, но поверхностно. Только его слова заставляли сдерживать внутри себя свихнувшегося психопата, готового старуху разорвать на части. — Иди, Чонгук, — взмолился мужчина, закрывая парней от супруги своей спиной. — И как не стыдно, — тряслась стоявшая поодаль мисс Ривер, отшатнувшись к стене. — Рот закрой, бабуля, — чудовищем рыкнул Хосок, метнув бешеный взгляд на скукожевшуюся женщину. Поднявшись в абсолютном молчании на шестой этаж, Хосок протиснулся перед Чонгуком и толкнул дверь. В коридоре не горел свет. Из-за всполохов огня и дыма потолок и стены окрасились в непроглядно-черный с коричневыми опаленными уродливыми узорами. Под ногами расстелился черный ковер из копоти. Местами мокро, ничего не успело высохнуть. Тишина. По квартирам никого. За дверьми даже шелестов не было слышно. Хосок за спиной ступал тенью, Чонгук неспешно, набираясь храбрости делать шаги вперед, шел к квартире в середине коридора. Чем ближе, тем становилось темнее. Пожар распространился на весь этаж, кроме той части коридора, которая ведет на основную лестницу. Чонгук видел перед собой всполохи огня, стремительно пожирающие метр за метром. От него не спрятаться, не сбежать — он настигнет везде. Он видел, как трещала широкая дверь квартиры, как пламя просачивалось сквозь дверные щели и даже в замочную скважину. Оторопев перед дверью, рука еле заметно дернулась в сторону ручки. Она до сих пор горела и обожгла бы, стоило только едва притронуться. — Я могу сделать это, если хочешь, — зазвучал голос Хосока рядом. Он старался заглянуть в осунувшееся бледное лицо, но капюшон и челка скрывали его. — Я сам, — шепнул в ответ Чонгук и наконец открыл дверь одним рывком. С противным скрежетом, скрипением, едва не обламываясь, прогоревшая дверь распахнулась, являя взгляду полностью черное царство смерти из копоти и сажи. Квартира с коридора превратилась в черное непроглядное угольное полотно. Художники такого не рисуют, только сам Дьявол. От шкафов, тумбочек, тем более полок, остались редкие покореженные крепления. Шкаф в коридоре покосился, развалились дверцы, а верхушка вся сгорела. Комод, где они хранили мелочь из карманов, зимние перчатки, шапки, Чонгук — кепки и бейсболки, а Ивон — полицейский значок и фуражку, еще ремень и табельный пистолет, — все ящики свалились, прогорели. Вытащить их можно только если распилить комод, но уцелевших в нем вещей точно больше нет. На кухне, справа после коридора, гарнитур почернел, и весь разрушился. Дешевые крепления не выдержали, из-за чего некоторые дверцы рухнули. У стола полностью сгорела одна ножка, угольная тростинка надломилась, и стол повалился набок. Стулья остались в том же положении, как когда Чонгук покидал дом. Один стул, на котором он сидел в тот вечер перед тем, как уйти, до сих пор стоит не задвинутый. Странно, но пожар как будто задел кухню только обжигающим жаром, оставив на мебели копоть и местами глубокое обугливание. Чонгук с замершим сердцем обернулся на гостиную. Она разделялась тонкой стенкой, в которой еще при ремонте Ивон сымпровизировал сквозные полки. По бокам можно пройти, ведь от сплошной стенки они оставили только проемы в самый потолок. Полки они заставили детскими книжками, которые читал Чонгук еще мальчишкой, и журналами семидесятых. Ивон обожал окунуться в прошлое десятилетие, а парень этого никогда не понимал. Книги сгорели. Журналы превратились в пепел. Полки наполовину разрушились. От былых воспоминаний осталось пепелище, как и от души Чонгука. Самым ужасным зрелищем стала картина за порушенной стенкой. Диван сгорел до каркаса. Пружины скрючило, местами они прогорели… Обивка осталась лишь призрачным напоминанием. Даже лоскуты сгорели. Телевизор напротив дивана взорвался, стекло лопнуло, антенны погнуло от температуры, практически расплавило донельзя, деревянный каркас сгорел и осел трухой на чудом уцелевшей тумбе. Она, как кухонный гарнитур, лишь обуглилась. Хоуп ушел в комнату Чонгука, а тому не хотелось двигаться с места. Просто бы остаться здесь, стать пеплом, слиться с едкой вонью гари и никуда отсюда не уходить. Под подошвами хрустела некогда счастливая, беззаботная жизнь. Теперь она просто зола. Ничто. Ее унесет ветром через лопнувшие окна квартиры. — Смотреть невозможно, — вынес вердикт вернувшийся из комнаты Хосок. — Вещи из комнаты — в мусорку. Ничего в целости не осталось. Чонгук кивнул и развернулся к другу. — Я так и думал, — безрадостно ответил он, поджав губы. — Тогда нам нечего здесь делать. — Я бы так не торопился, — звучит громогласный голос за спинами друзей. Чонгук дернулся. Этот голос ему не знаком. Хосок вышел перед другом, и Чонгук заметил, как его плечи напряглись. В коридоре под чужой подошвой — далеко не одной — хрустело прогоревшее дерево. Через несколько секунд в дверях показались четверо мужчин в полицейской форме. Чонгук, нахмурившись, стянул с головы капюшон и обратился к главному, который своими широкими плечами буквально перекрыл вид свои низкорослым коллегам. — Кто вы? — Чон Чонгук? — гулко спросил полицейский, подбородком махнув на юношу. Чон только кивнул. Мужчина через плечо принял бумагу из рук коллеги и показал ее парням. — Вы задержаны по подозрению в поджоге и убийстве представителя правоохранительных органов, Чон Ивона, и проедете с нами в участок. Прошу не оказывать сопротивление и сотрудничать со следствием. Звон в ушах. Приговор. Чонгук стоял посреди сгоревший квартиры, едва различая, как Хосок схватил за грудки полицейского, как он кричал и едва не рвал униформу мужчин, которые скрутили его на полу. Убил? «Убийца! Сжег заживо!». Широкоплечий полицейский орал на коллег, подошел к остолбеневшему Чонгуку, тряс наручниками, что-то бормотал о правах на адвоката и молчание. А Чон смотрел перед собой. Большими стеклянными глазами Чонгук смотрел перед собой, не ведая, что его уводят из дома. Слова застряли не в горле, не в груди. Их не было. В голове мысли исчезли, наступил полный мрак. Огорошенный словами полицейского, Чон терял почву под ногами. Он висел тряпичной куклой в руках ведущих его мужчин. Где-то, как из-под воды, слышались вопли Хосока. «Не надо, Хо, — сипел голос в голове. — Не кричи. Не бейся». Дождь не лил, он нескончаемым потоком обрушился на Нью-Йорк. Но именно сейчас складывалось ощущение, будто все тучи мира сгустились над и вокруг Чонгука. — Как же так? Он — и убийца? Не верится. Собственного отца! Убийство? И мы жили с ним в одном доме! Следователь Чон пригрел под сердцем Дьявола! Одним большим тусклым пятном стали люди вокруг, которые глазели на происходящее, то выкрикивая, то перешептываясь. — Поделом ему! Гнить в тюрьме до скончания дней! Варвар! Живодер! Сердце, кажется не билось. Конечно. Это ведь сон. Во сне невозможно почувствовать или услышать свое сердцебиение. — Молчи, Чонгук! — вопил откуда-то голос Хосока. — Молчи и ничего не говори им! Я рядом, Чонгук! Пустите, ебанные твари! — рычал чудовищем он. В ответ ему что-то орал мужик в полицейской форме. Дверь автомобиля захлопнулась, мигалки на крыше окрасили стены родного дома и подъезда в красно-синие оттенки, свирепо заорала сирена, распугивая зевак вокруг авто. Это был последний день, когда Чонгук вышел из своей брони.

***

— Какого черта? — проорал на весь участок влетевший Намджун. Шедшая мимо секретарша испуганно отпрыгнула от дверей, едва не уронив стопку бумаг. Встретившись с разъяренным взглядом шерифа, она торопливо убежала за угол. Намджун ураганом пронесся по коридору из столов служащих Департамента. Люди оборачивались ему вслед, непонятливо переглядывались между собой. Конечно, им известно, кто это мужчина и никто и слова не произнес на его громкое появление и нервное поведение. Намджун распахнул дверь кабинета капитана и заглянул внутрь. Пусто. С остервенением хлопнув дверью, он обернулся на отдел криминалистики — именно там он едва ветром от своей походки не снес все бумаги на своем пути. — Где капитан Ким? — прорычал он, обводя каждого в офисе взглядом широко распахнутых черных глаз. — А-а… — засипела девушка поодаль. — Он в отделе по особо важным с… Едва та хотела договорить, как Намджун уже двинулся по коридору в восточное крыло. Капитан разговаривал с каким-то лейтенантом, стоя посреди коридора на пути к нужному отделу. Он что-то хмыкал, даже смеялся, что еще сильнее взбесило Намджуна, товарняком надвигающегося на капитана. Тот его заметил поздно, только когда коллега-лейтенант метнул удивленно-испуганный взгляд в сторону. — Шериф Ким, какими… — Немедленно объясни мне, какого черта Чонгук сидит в камере?! — рыкнул Намджун, оказавшись в долю секунды вплотную к капитану. Докхван даже бровью не повел. Лейтенант рядом, боясь обронить слово, боязливо сглотнул, сжав бумаги в руках. Ким Намджун высокий и плечистый, но сейчас, рядом с капитаном Кимом, таким же большим, он казался просто невероятно огромным, и тело его говорило на языке ярости. Ноздри раздулись, мужчина дышал глубоко и шумно. Волосы всклокочены на макушке, плечи напряжены и руки сжались в кулаки. Воздух едва не трещал вокруг шерифа и глаза, выпученные, метали молнии. — Перед младшими в таком виде, — холодно отчеканил Докхван, не сдаваясь под напором Намджуна. Взгляд его леденел, и если шериф источал огонь и едва, как вулкан, не взрывался, то острые ледники Докхвана натачивала морозная вьюга. — Обвинение в убийстве? Поджоге? Покажи мне доказательства, — утробно пробасил Намджун на грани звериного урчания. — Обсудим это в моем кабинете, — тем же тоном ответил Докхван и, развернувшись, негласно приказал следовать за собой. Пока они шли в кабинет, Докхван через плечо передал шерифу документы, не удостоив даже мимолетным взглядом. Намджун погрузился в чтение и все, что видел: «Состояние наркотического опьянения, экспертиза показала… Бытовая ссора… Не отдавал отчет своим действиям… Показания свидетелей…» — и еще тысячи букв, бессвязно пытающихся доказать причастность юноши к трагедии. — То есть, нет других фактов? Что это? На скорую руку напечатанная бумажка! — прорычал Намджун, по пятам ступая за братом. — Как же? Есть, — саркастично ответил Докхван, минуя офис следователей. — Парень, укурыш-малолетка, который пришел в невменяемом состоянии, за что получил от опекуна затрещину. Разразился скандал, пацан на эмоциях и под кайфом вылетел из дома, а потом подпалил дверь, скрывшись на Мустанг Элеанор в районе шестьдесят шестой трассы на Митвуд, фактически угнав машину. Теперь сидит плачется в обезьяннике. Все доказательства, — мужчина отобрал у шерифа папку и вскинул ее к лицу, обернувшись, — вот здесь. — Это бред! — Намджун схватил папку, но ее тут же дернул Докхван, показав на свой нагрудный значок. Не дорос. — Чонгук никогда не принимал ничего тяжелее марихуаны. Он вспыльчивый, но не до такой степени! В чем его мотив? — все не успокаивался шериф. — Бытовая ссора, каждый день сталкиваемся, — хмыкнул Докхван, толкнув в дверь в свой кабинет. — Вы парню жизнь сломаете! — А пацан тем временем убил моего лучшего следователя, — недобро покосился на младшего Докхван. С его лица стерлось все напусканное: сарказм, ухмылки и простота. Он кинул папку на стол, бросил небрежное приветствие ждущему его младшему офицеру и выжидающе посмотрел на побледневшего братишку. Намджун молчал, слов не находя, тогда Докхван решил рубить с плеча: — Мальчишка в отца пошел, который по молодости, напившись и нанюхавшись, обрюхатил девчонку. А та свалила, как только родила. Повесила сына на безнадежного папашу-наркомана. Тот-то и дать ничего не мог, кроме дурного влияния. По мне, так мы этого пацана наоборот спасаем, как и остальных. — Повесив на него убийство? — Намджун нагнулся и оперся руками на стол капитана, вперившись взглядом в брата. — Да, балуется он травкой — максимум исправительные работы. Но убийство, да и единственного опекуна! Ивон ему дядей кровным приходится, а стал отцом. Настоящим! Ты ему жизнь уничтожишь. Самого уничтожишь. Парень ад пережил, а ты вот так? Дай мне время, я найду настоящего поджигателя, — взмолился Ким, заломив брови на переносице. — Говорю тебе, не он преступник. Кто давал показания? Докхван тяжело вздохнул, мотнув головой. — Соседи и дружок его, такой же обдолбыш. Сидит в другой камере за сопротивление аресту, все друга защищает. «Хосок», — вздохнул Намджун, опустив голову, и вдруг усмехнулся, подняв глаза. — Соседи? Этот улей шершней? — неверяще хмыкнул он, но под тяжелым взглядом умерил пыл. — Что насчет Кирема? — У него железное алиби, — пожал плечами Докхван со скучающим видом. — В ту ночь сидел в части на бруклинской за разбой. Отбывал первые сутки после задержания. — Видя возражение в глазах брата, капитан нагибается ближе. — Дело завтра отправится на рассмотрение в суд, пацан остается под стражей. Он единственный подозреваемый. Найдешь другого до десяти утра завтрашнего дня — дерзай. Но к расследованию ты не допускаешься за неимением полномочий, а за самоволку и превышение должностных обязанностей пойдешь на растерзание комиссии. И дела шерифа вместе со значком положишь мне на стол. Намджун покинул кабинет полный решимости найти настоящего убийцу и пустить его на съедение суду. Чонгуку жизнь разрушить он не позволит. Он вовсе не убийца, Намджун это знает, он верит, он уверен в этом. Пусть хулиган, пусть гонится за кайфом, мечтал о свободе и беззаботности — он не убийца.

***

— Вы готовы дать показания в суде? — задает вопрос шериф, собрав руки на ремне с кобурой. Он знает эту привычку шерифа с детства. Большие карие глаза бегают от рук мужчины к его лицу. Три года не видел родных добрых черт, которые сейчас заострились. Ох, и привычка выкатывать подбородок, когда он сильно сосредоточен, зол, раздосадован, в негодовании, или что-то идет не так, как он хочет. — Да, — отвечает он с легкой дрожью. — Клянетесь говорить правду и только правду? — задает он новый вопрос, взглянув исподлобья, хоть и стоит, возвышается горой над сидящим в допросной комнате. — Клянусь, — уже непоколебимо, но собирая руки под столом, кивает он. — Тогда прошу начать с самого начала. Что вы делали в тот день на Уэстен-Бергене в восемь часов вечера? — Намджун прошел к углу комнаты, встав в тени, куда не доходит свет единственной лампы над столом. Перед ним лежит кассетный диктофон, который навсегда запомнит произнесенные в допросной слова. Они могут изменить всю жизнь единственного человека — сломает его его эта запись, уничтожив до последней песчинки души, или спасет. — Я… — начал было он, заскрипев кожанной курткой. — Я возвращался от друга, проживающего в том районе. Мы вместе делали проект. Чтобы дойти до остановки, мне нужно было пройти через старый склад. По дороге я услышал истошный крик человека. Я пробрался незаметно и увидел, как за складом шесть здоровых мужчин в черных одеждах держали подростка. Он был сильно избит, плакал и умолял не трогать его. Парню на вид лет пятнадцать, я не уверен. Но юный, совсем маленький. — Намджун и не думал торопить или опускать детали показаний. Важно задокументировать каждую мелочь. — Мальчик заметил меня, но виду не подал. — Вы знали этого мальчика? — спрашивает Намджун, собрав руки на груди. — Только по рассказам знакомых, — спокойно ответил он, подняв взгляд на шерифа. — Семьи не имел, писать и читать не мог, жил на складе, крутил сигареты, так и выживал. Прикармливали его неравнодушные. Я видел, что ему нужна помощь. Я сильно испугался и не знал, что делать. Мне не противостоять тем мужчинам — их было очень много, и кто знал, может не шесть, а десять. Выбравшись со склада, я рванул к ближайшему таксофону. Людей вокруг не было, звать на помощь опасно. Но перед звонком я растерялся и позвонил оператору, чтобы отправить сообщение на пейджер друзьям. Они заботились о мальчишке и могли его защитить. Не зная, получили ли они сообщение, я побрел к дому знакомого, сделав две пересадки на автобусе. Тот мальчик в порядке? — Гевин, так звали мальчика, — объясняет Намджун, — умер. — Сидящий за столом потупил взгляд, произнеся еле слышные слова сожаления. — Опишите нам истязателей. Он долго рассказывал, как те выглядели, что они делали, но самое главное, что он слышал, как один мужчина схватил телефон и позвонил кому-то по имени Райан Флигман. Это случилось до того, как он ушел со склада к таксофону. — Я добрался до улицы друга, но там никого не было. И машин там не было тоже. — Какие машины должны были там стоять? — спрашивает Намджун, кивая. — Челленджер, Мустанг и Скайлайн. Это машины моих друзей, кому я отправил сообщение. — Кто владельцы этих машин? — Ким Сокджин владелец Додж Челленджера. Чон Хосок владелец Мустанга шестьдесят девятого года и Ниссан Скайлайн эр тридцать один принадлежит Пак Чимину, — без запинки ответил он, а уголок губ чуть приподнялся. Намджун кивает, блеснув взглядом. — Это может означать, что ваше сообщение дошло до друзей? — Да, — кивает он, стерев улыбку с лица. Не время. — Именно они заботились о мальчике, Гевине. Я послал сообщение, в котором можно различить именно почерк Гевина. Это код в слове «трабл». Я знал это обозначение, поэтому отправил именно такое сообщение. — Значит, друзья направились ему на выручку? — Да. — Что было потом? — Я пытался дождаться вестей, но мне было неспокойно. Я вернулся на склад и увидел там машины, скайлайн и челленджер. Я услышал, что на складе кто-то есть и заглянул туда. Там были Пак Чимин, Ким Сокджин, Чон Хосок и Чон Чонгук. Они искали Гевина. Я не решился выйти. Дальше я помню, как Чон Чонгук спас мальчика из-под поезда, и они уехали в больницу. Я не мог поехать туда… Я думал, поезд сбил их, так близко это было… — Все это время вы были рядом, но не показывались. Почему? — Я в не настолько близких отношениях с ними, но… это личное, — он опустил голову, замяв пальцы на коленях. — Как вы стали свидетелем другого происшествия? — хмурится Намджун, до сих пор оставаясь в тени. — В глубоком потрясении происшествия я вернулся домой, но не стал входить. Только взял машину и уехал по городу. Машинально я приехал к дому на Уистл-стрит. Неподалеку там живет еще один мой хороший друг, я хотел поговорить с ним, как вдруг остановился перед домом, немного не доехав до нужного. Я заметил, как в проулке, где шла пожарная лестница, некто в черном на шестом этаже что-то зажег и бросил внутрь. Мне показалось, это была зажигалка. Намджун вышел из тени и чуть приблизился к столу, продолжая держать руки сцепленными на груди. — Вы зацепились взглядом или… — Я поднял голову к квартире, где жил Чон Чонгук, — пробормотал он, пуще опуская голову. До чего же смущающе. — Просто потому что вспомнил происшествие на складе в Уэстен-Бергене. Ну, понимаете… — Вы волновались за друга, — не спросил, а утвердил Намджун, с долей тепла улыбнувшись. Такой он, всесострадающий, чуткий и наивный. Он не меняется. — Да. Только вот никакая дружба их не связывала. Чонгук даже не знает о его существовании, наверняка. Не запомнил с того дня… — Вы сможете описать того человека на лестнице? — Не думаю. Я даже примерно рост его не смогу сказать, но то был определенно коренастый и взрослый человек, точно мужчина. Движения резкие, грубые, небрежные. Было так темно, а он еще и в капюшоне. — Что-нибудь еще вы видели в том проулке, что могло броситься в глаза? — Нет, там было пусто. Я видел, как поджигатель выбросил что-то большое в мусорный ящик под лестницей. Думаю, это был или бензин или какое-то горючее. — В проулке стояла машина? — Намджун бесшумно подходит ближе. — Нет. Там ничего не было, кроме мусорного контейнера, поэтому поджигатель свободно скрылся. Намджун чуть было не вздохнул звучно с облегчением. Он выкатывает подбородок, прикрывая глаза и опуская голову. — Вы видели что-нибудь еще? — Я… В машине был стационарный телефон, поэтому я сразу позвонил в службу спасения — уже не растерялся. Но мне сказали, что все уже уведомлены и направляются туда, и я посчитал это странным, словно кто-то до пожара знал, что случится. Потом выбежал из машины, чтобы последовать за поджигателем, но уже не нашел его. Он словно тень во мгле. Обернувшись на дом, я увидел, как вспыхнул в окнах свет. Кажется, жители почувствовали запах гари. Огонь очень быстро стал распространяться. Во мне словно что-то переключилось, и я рванул к дому, но вошел через парадный вход. Через уличную лестницу было очень опасно, оттуда потянулся огонь. Я стал кричать, биться во все двери, люди начали выбегать. Шестой этаж уже полыхал. Люди там оказались в ловушке. Я пытался пробраться, но не мог. Люди обжигались, но бежали с этажа вниз, к парадному входу. Через огонь было трудно что-то разглядеть. Когда почти все эвакуировались, огонь уже сожрал квартиры на пятом этаже. Приехали службы спасения, и тогда я узнал, что три квартиры были пусты, а в одной сгорел человек. Думаю, это был Чон Ивон. В зале суда висит тяжелое молчание. Механический голос с записи с хрипотцой отдавался эхом, отражаясь от голых стен. — Чувствовали ли вы давление при даче показаний? — задает вопрос шериф. — Нет, я добровольно даю свои показания и готов подтвердить свои слова вещественными доказательствами. Запись обрывается. Закованный в наручники, в рыжей робе, Чонгук сидит посреди зала в полном одиночестве и большими глазами вперился в одну точку на пустом дубовом столе. Неверие, полное неверие. Этот голос, которого Чонгук не знает, но точно когда-то слышал, просто не может узнать из-за шепелявой кассеты, сейчас вселяет надежду. Чуть дрожащий, местами полный уверенности, а местами словно беспомощный. Аккуратный, но он точно знает, о чем говорит. Все это время кто-то был рядом и все видел. От и до. Это кажется сном. Этот неизвестный мужской голос, чуть надломленный, будто ангел-хранитель, который витал все это время где-то рядом, сейчас выкладывает тот день по полочкам. Не важно кто он. Чонгук клянется себе, что до гроба он будет защищать и заботится о том человеке, как только покинет зал суда. Он готов лаву голыми руками соскребать, чтобы ничего не навредило этому человеку. Человеку-Х. И Намджуну, который плевал на угрозы начальства. Он спасает его жизнь буквально вот сейчас, стоя подле трибуны, где восседает судья, и демонстрируя записи показания свидетеля. Чонгук обязан ему всем, собственной жизнью. — Показания давал юный студент, — шериф выключил диктофон. — Все его слова задокументированы сие записью допроса, а также в текстовой форме. Он предоставил запись разговора со стационарного телефона в машине, где переданы слова его и диспетчера службы спасения девять-один-один. А также нам удалось, с разрешения свидетеля, снять показания местоположения его переносного устройства связи, пейджера. Видите ли, — хмыкает Намджун, держа в руках папку с доказательствами. — Свидетель — сын строгого человека, который позаботился о том, чтобы знать, где находится его ребенок и установил специальное устройство в пейджер. И это сыграло на руку следствию. Таким образом экспертиза подтвердила слова свидетеля, который пожелал оставаться неизвестным. Прошу вас ознакомиться. Намджун положил документы на стол прокурора, который сразу передал папку и записи в руки судьи. — Ваша честь, — по левую, от Чонгука, руку поднимается адвокат со стороны обвинения. — Нам удалось установить, что у шерифа Кима и свидетеля-анонима есть личная заинтересованность выгородить обвиняемого. Намджун густо хмурится, обернувшись на адвоката. Он представлял никого иных, как Федеральное бюро расследований. Федерал ебучий. Так как дело проходит по покушению и убийству представителя правоохранительных органов, несомненно ФБР решили вмешаться… Те еще занозы. — Объяснитесь, — холодным тоном чеканит судья, приспустив очки с переносицы. — Ким Намджун в близких отношениях с Чон Ивоном и давно знаком с Чон Чонгуком. За долгое время они сблизились, и есть все основания полагать, что шериф Ким лишь выгораживает подсудимого. — Протестую, Ваша Честь, — чеканит Намджун, оставшись стоять подле судьи. — Я занимаю пост шерифа и заинтересован лишь в том, чтобы в Нью-Йорке вершилось правосудие. Я не занимаю конкретных сторон, оставаясь рассудительным и здраво оценивая ситуацию. Это моя обязанность, как шерифа, и все прослеживается в записи допроса. — Протест засчитывается, — кивает судья. — Позвольте, Ваша Честь, — снова возникает адвокат. — В словах свидетеля проглядывается явная заинтересованность доказать невиновность подсудимого. Из слов свидетеля: «Это личное, мой друг», — и прочие высказывания, которые могут быть учтены, как личный интерес свидетеля. — Будет принято на рассмотрение, — чеканит судья, вновь натянув очки. — Если это действительно окажется так, тогда доказательства аннулируются. — И еще, Ваша Честь, — победно ухмыляется адвокат, метнув молнию в Намджуна. Чонгук сидит на стуле, едва сдерживаясь, чтобы не налететь на уебка. Столько эмоций, и все они скапливаются в ступнях, икрах и кулаках, которые Чонгук изо всех сдерживает, только не подлететь из-за стола. Акулья ухмылка — хочется стереть ее с лица навсегда, чтобы этот адвокатишко захлебывался собственным ядом. — Мы установили, что между шерифом и свидетелем есть кровная связь, что может быть доказательством личной заинтересованности обоих занять сторону подсудимого во избежание наказания. Следовательно, эти показания не могут засчитаны по подозрению в предварительном сговоре и фальсификации улик в пользу одной из сторон. — Протестую, Ваша Честь! — отвечает Намджун сдержанно, когда документы ложатся в руки судьи. Тот принялся внимательно их изучать, состроив важный вдумчивый вид. — Это так? Свидетель приходится вам родственником? — Мы не имели связи более трех лет, Ваша Честь. — Доказательства имеются? — хмыкает судья. «Продажная тварь, — едва не рычит шериф вслух. — Бумажки крысы ты вон как зачитываешь. Смотри, не подавись», — Намджун сжимает кулаки и оборачивается на зал, где среди множества видит светлую макушку и темные очки, за которыми точно спрятался испуганный взгляд. — Мне повторить вопрос? — гудит судья. — Нет, не имеются, — сипит Намджун. Как он может доказать, что не мог общаться с племянником больше трех лет, если он оказался единственным свидетелем, случайным, который рассказал все от и до. И поделился этим сокровенным только с Намджуном. — Протест стороны обвинения засчитывается. Показания свидетеля признаются несущ... — Ваша Честь, прошу Вас! — взмолился Намджун, а за ним подскочил и адвокат Пак, привлекая к себе внимание. — Ваша Честь, мы услышали имена еще нескольких свидетелей и просим Вас пригласить их для дачи показаний! В голубых глазах исчезает свет. Намджун видит это, как бледнеет лицо, как волосы теряют свой блеск, и становится блеклым некогда разволновавшееся лазурное море в глазах Чонгука. Адвокат Пак бегает растерянным взглядом от шерифа к бледнеющему Чонгуку. — Протестую, Ваша Честь, — вновь подает голос акула-адвокат с противоположной стороны. — Показания анонимного свидетеля не могут быть приведены к рассмотрению, как Вы и собирались сказать, если бы Вас не перебила сторона защиты. — Шериф, Вам вынесено предупреждение за недостойное поведение и препятствование суду в вынесении решения, — отчеканил судья. — Вам ясно это? Хорошо. Тогда за неимением доказательств невиновности подсудимого, слушание закончено. Суд принял решение… Сердца как минимум пятерых затаивают удары. — Подсудимого, Чон Чонгука, одна тысяча девятьсот шестьдесят пятого года рождения, приговорить по статье о непреднамеренном убийстве к девяти годам лишения свободы в исправительной колонии. Три удара молотком. — Нет! — прошептал голос с записи. Не поднимая головы, Чонгука уволокли из зала суда прямиком в автобус.