Твой след на моих губах

март, 2006 год.

      Любовь — это вдохновение для писателей, художников и артистов. Исцеление, ориентир для заблудших душ, цель, мотивация, причина войн и кровопролитий, сложный нейробиологический феномен, сгусток гормонов и прочее…       Споры о значении одного единственного слова всё равно склоняются к одному: любовь — это красиво. В любых её проявлениях, какими бы ужасными они ни были. Убить за любовь, умереть за любовь, начать войну за любовь и тому подобное — люди расценивают это как нечто уникальное, эффектное и захватывающее.       Его случай тоже назовут красивым. Уже называли.       Проходя мимо двух школьниц около книжного в Токио, он уже ловил восхищённые вздохи и писклявые восторги относительно того, какая в книге красивая и романтичная смерть. В тот момент у Сатору даже аппетит отпал. Желание сходить в магазин за кучей сладостей испарилось, встретиться с друзьями тоже. Кроме гнетущей в груди обиды и презрения ничего не было.       Или было?..       Потирая уставшие, заплаканные глаза, Годжо устало вздыхает.       «Умереть от любви».       Слащаво. И безумно.       Неужели людям так нравится романтизировать слово «любовь»? Настолько всё плохо?..       Фраза отдаётся горечью на самом кончике языка, обжигает. С его уст звучит несвойственно. Как будто человек, что всю свою жизнь говорил на японском, вдруг сказал слово на итальянском.       Годжо прикусывает язык. Молча стоит в пустом мужском туалете с парой мух, единственной зелёной, мигающей через раз, лампой и сжатым кулаком. По пальцам течёт свежая кровь, горячая, ещё не успевает засохнуть. Между ними — два бархатных красных лепестка, которые изначально смешались в плохо освещённой комнате.       «Может, снится» — повторял себе несколько раз как молитву.       Но когда горло сжимается от очередного приступа боли, он быстро приходит в себя. Принимает жестокую реальность, изогнувшись над раковиной как кошка, когда защищается. Лопатки и грудная клетка уже болят от такой неудобной позы.       Очередной спазм, першение в горле, хрип и ободок раковины украшен алыми, стекающими в слив каплями.       Приходить в себя тяжко. Голова тяжёлая, тело будто налилось свинцом; перед глазами всё плывёт, мажет, будто у художника смылся рисунок с холста.       Подняв уставшую голову, парень прищуривается. Вглядывается помутневшим взглядом в своё отражение, обращая внимание на свою бледность и посиневшие губы.       Ярко-алое пятно на нижней губе привлекает внимание хлеще огромного знака с надписью «стоп». Сатору задерживает дыхание.       Проводит большим пальцем, чуть оттягивая губу в конце. Рука дёргается и ведёт за контур бледных губ, оставляя за собой кровавую дорожку.       Томно вздохнув, Годжо качает головой.       Вероятно, это очень больная фантазия — вместо крови представлять отпечаток её помады и ощущение женских губ на своих.       Так сумасбродно, пошло, но ему нравится. Ещё более безумно осознавать, что она не красится.       Смешок.       Когда он, чёрт возьми, успел это заприметить?..       Неужели оно всегда было? Это желание запомнить, запечатлеть на своих веках всё, что она делает, любит и чем пользуется?       Он псих. Точно псих.       Тихо посмеиваясь под нос, Годжо устало потирает вспотевший лоб. По грудной клетке пробегает холодок, что был чужд ему последнее время.       Страх.       Страх не того, что он умрёт от своих чувств, а самое наличие чувств.       Никогда Годжо не представлялось, что его интерес к простой, неуклюжей девчонке с чёрными секущимися хвостиками и слишком старомодными вкусами перетечёт в нечто, о чём он читал в родительской библиотеке и всячески презирал.       Просто Утахиме отличалась от всех. Она, в отличие от других, реагировала на него острее. Единственная из его окружения читает легенды Японии и старомодные романы прошлых веков, одевается соответствующе. И, в отличие от большинства дам его окружения, не красилась от слова «совсем». Даже Сёко, что особо не пеклась о своей внешности, иногда подводила глаза.       Ещё ему нравились нелепые хвостики, тяжёлым грузом покоившиеся у неё на плечах. Ещё приятнее было за них тянуть и ждать её реакции. И её гордо вздёрнутый подбородок при любой ссоре веселил не меньше. Азарт в глазах во время игры, отражающийся ярким бликом от солнца. Её отдача, стремление не сдаваться и это неисправимое упрямство.       Если сказать кратко и чётко: Годжо Сатору любил Утахиме Иори всю и полностью.       А сейчас получил кару за своё восхищение простой девчонкой из другого колледжа, давясь лепестками неизвестных ему цветов.       И это забавно.       Он знал о ней практически всё. Случайно, или же с помощью прекрасной Сёко, что стала лучшей подружкой для Утахиме, которая не усвоила, что Иори и его лучшая подруга. Но о цветах он не подозревал до прошлой недели.       Просто в глазах Годжо Сатору Иори Утахиме, которую он знал, не должна была любить цветы. Он так думал.       Сатору готов поспорить, что его лицо вытянулось больше не от наличия смертельной болезни, а от того, что он всё-таки выхаркивал чёртовы цветы. Красные, смешавшиеся с кровью, бархатные. Что именно это было можно гадать ещё долго, а может и нет, учитывая продолжительность жизни во время этой болезни.       Парень радовал себя только той мыслью, что на букет нет нужды тратить деньги.       В груди нарастает беспокоящее сердце тепло и он знает почему.       Облокотившись трясущимися руками на белоснежную раковину, Сатору старается дышать. Старается, потому что с трудом удаётся захватить ртом хотя бы частичку кислорода.       Глубокий вдох.       Годжо прикрывает глаза. Вцепляется пальцами в раковину мёртвой хваткой до боли, до побелевших костяшек.       Больно.                   Больно.                          ОЧЕНЬ БОЛЬНО.       Такая болезнь, как Ханахаки-бьё была обнаружена магами в эпоху Тюсэй. Феномен, когда больной откашливает любимые цветы возлюбленного. Точнее, на первые дни только лепестки, а через месяц (максимум) целые соцветия. Проявлялось это крайне редко. Настолько, что в нынешнем веке Ханахаки является только легендой, мифом Японии, что не воспринимают всерьёз даже маги.       Насколько Годжо помнит, до полного обрастания бутонами никто не доходил, конечно, кроме самых первых заболевших. Людям в то время было слишком страшно и мучительно так умирать. Поэтому, большинство магов просили об услуге вырезать их сердце, покрытое ещё нераскрывшимися бутонами, и принести возлюбленной. Дамы же предпочитали самоубийство с помощью ядов, но перед этим умоляли передать возлюбленному срезанный с их тела свежий бутон.       Было бы забавно взглянуть на испуганное лицо Утахиме-семпая, если бы ей принесли его сердце в… В этих красных цветах, какими бы они ни были.       Сатору молился богам, лишь бы это были не розы. Иначе он умрёт ещё быстрее, чем рассчитывал.       Рот наполняется водянистой слюной. Ноги дрожат.       Затуманенным взглядом Сатору метнулся к обшарпанной двери туалета за его спиной, вспоминает, закрыл ли её вообще и как не хочется видеть незваных гостей.       Рассказывать о всплывшей проблеме Годжо не собирается. Ни старому доброму Сугуру, ни любимой и заботливой Сёко. Преподавателей в планах оповещать о болезни не было тем более — передадут родителям и чёрт знает, что с ним или с Утахиме-семпай сделают в таком случае. Самым ужасным раскладом будет брак по расчёту, который родители вполне способны устроить. Он прям спит и видит, как омрачённая с ним браком Утахиме тихо ненавидит его и готовится убить без помощи древней как мир болезни.       Глаза заслезились, из горла вырвался сухой хрип. Такой издают при агонии, во время удушения, или перед смертью. Что из этого подходило ему и сам Сатору не осознавал, но точно был осведомлён, что за этим хрипом последует боль.       Наклонившись ближе к раковине, открыл рот. Жар бежит по всему телу, от ног до макушки головы. Хотелось с разбега в набранную холодной водой ванну, желательно, со льдом. И плевать на остановку сердца. Только бы прекратились эти муки.       Слюна стекает тонкой нитью с его губ. К глотке подступает ощущение, словно из него выходят внутренности, а всё тело пробивает короткий, но сильный спазм. Годжо закашлялся, сильнее сжав раковину.       Кашель как при мокроте. То, что засело в горле никак не желало выходить, и это пугало, из-за этого воздуха поступало ещё меньше, чем он получал во время таких процессов в принципе. Поэтому, не ожидая естественного выхода, Годжо полез пальцами в горло, широко раскрыв рот. Глотка сжимается, дышать труднее, тело покрылось крупными каплями холодного пота. Пальцы едва достают до того места, где находился комок из лепестков.       Дыша чаще через нос, заставляя себя кашлять, парню удаётся подцепить бархатные листочки.       Кровавые лепестки усыпали всю раковину, и если бы не приступ боли в грудной клетке, Годжо наверняка восхитился бы схожести цветка с юбкой традиционного мико Утахиме.       Годжо на трясущихся ногах садится около стены, облокачивается на неё спиной и прикрывает глаза. Красный. Этот цвет идеально подходил ей. Такой же яркий, броский, вульгарный, притягивающий взгляд. Что-то полыхающее ярким, неудержимым пламенем. Такой была Утахиме. Такая Утахиме его восхищала, грела душу и нещадно уничтожала ноющее сердце.       Может, принести своё сердце с цветами в нём — не такая уж и плохая идея?..       Стук. Ещё один. — Сатору, ты здесь? Я слышал кашель.       Годжо напрягается всем телом, устало взглянув на дверь. Перед глазами мутнеет, но ему и не требуются глаза, чтобы понять об уже находившемся в комнате друге.       Годжо видит застывший, расплывчатый силуэт, озарённый светом с коридора. Только сейчас он заметил, как было темно в туалете из-за единственной тускло светящей лампочки. С этими мыслями блондин надеялся, что кровь, в которой была вся комната, будет тяжело заметить. По крайней мере, с первого раза.       Но когда его трясут за плечи, больно бьют по щеке и орут прямо в ухо Сатору осознаёт, что удача — не его сильная сторона в этот день. Во рту привкус железа, щека саднит, а горло так дерёт, что и рта открывать не хотелось. Он так сидит несколько минут, стараясь просто дышать.       Звук постепенно возвращается, белый шум растворяется и до барабанных перепонок доносится голос друга. -… Ранили? Просто кивни, если тебя ранили.       Парень ухмыляется, трясущейся рукой хлопает по середине грудной клетки, ухмыляясь. — Тут. — полухрип, полустон и Сатору опять кашляет, но уже без цветов.       — Годжо, завязывай. — вздыхает Сугуру, внимательно пробежавшись по нему взглядом. — Мне нужно отвести тебя в колледж?       Сидя на холодном полу замызганного туалета в торговом центре, Сатору отрицательно машет головой. Гето кивает. Не дурак, знает, что даже если насильно попытается помочь Годжо, тот точно начнёт сопротивляться и в конечном итоге повалит брюнета на лопатки, скроется с места преступления, бросив напоследок просьбу о сохранении случившегося в секрете. Поэтому, Сугуру ничего не оставалось, как молча сесть напротив, с отвращением покосившись на заляпанный и мокрый пол.       Его тёмные брови нахмурены, плечи напряжены, а карие глаза внимательно разглядывают обессиленного блондина. Гето теребит пальцы, иногда издавая ими хруст, и снова теребит. Он всегда так делал, когда был зол, но сдерживался. С Годжо он делал так чаще всего.       В комнате тишина.       Остатки писка в ушах ещё остались, но Сатору они уже не беспокоили. По телу протекала блаженная и долгожданная волна эйфории после двадцати минут боли, что он проторчал в пустом мужском туалете, куда, на удивление, никто не заглянул. Но сидеть просто так с глубоко задумавшимся Сугуру ему не хотелось, больно рожа у него настороженная была, аж зубы скрипели. — Чё такой кислый? — голосовые связки ещё слабые, а горло невольно сжималось.       Гето помрачнел ещё больше, взглянув на него исподлобья. — Сатору, — его голос был угрожающим, на что Годжо поднял руки вверх в знак капитуляции. — Пардон, но рожа у тебя действительно слишком кислая. — И даже в такой ситуации ты остаёшься верным себе, Годжо. — вздохнул он. — Скажи хотя бы, чему вина этого…кровопролития в середине дня.       Сатору облизывает пересохшие губы, все в засохшей крови и слюне. Долгое время молчит, не зная, стоит ли вообще рассказывать подобное Сугуру. Он разболтает Сёко, а она, как любящая и заботливая подруга, что любит медицину, немедленно отведёт его к преподавателю. Но… Когда Гето рассказывал его секреты, в конце-то концов?.. — Лепестки. — Чего? — Из меня выходят цветочные лепестки. Они в раковине, я еле вытащил это из себя.       Сугуру, будто не верящий, поднялся на ноги, подошёл к умывальнику и, увидев обещанное, облокотился на раковину. Лицо его бледное, во взгляде полное неверие, как и у самого Сатору было несколькими минутами ранее. Но, кажется, Гето быстро приходит в себя, потому что слишком резко, для шокированного человека, вернулся к нему. Сел на корточки напротив блондина, крепко сжав плечи. — Кто она? Сёко? Мэй Мэй? — Годжо отрицательно машет головой. И вот оно — озарение в знакомых ему многие годы глазах. Озарение, ничуть не приятное и не волнительное, как обычно выглядит у друзей после твоего признания о влюблённости в какую-то девчонку. В нём страх, непонимание и бессилие. — Не говори, что это Утахиме-семпай. — Ладно, но ты сам сказал. — Из всех девушек, что тебя окружают, я думал о ней в последнюю очередь. — сокрушённо прошептал он, присев на задницу. Качает головой как разочарованный в выборе невесты отец, что Сатору аж передёргивает. — Почему же? — Она слабая. Ты не любишь таких.       Они оба не любили слабых людей. Утахиме Иори была одной из таких, сколько бы тренировок ни было, как бы усердно она ни училась противостоять проклятиям — у неё не выходило. Её всегда нужно было спасать. А Годжо, почему-то, был не против оказаться первым и единственным, кто это будет делать.       Знал бы он сам, почему так помешан на ней. — Нам надо рассказать ей. Она как-то избавится от этого, вылечит и мы забудем об этом неприятном инциденте. — тараторит Гето, уже поднимаясь на ноги.       Звенящий, почти истеричный смех в маленьком помещении бьёт по ушам. Гето замирает, взглянув на улыбающегося во все белоснежные зубы друга. — Думаю, ты неправильно понимаешь механизм такой болезни, как Ханахаки, мой друг. Человек заболевает ею, если… — Сатору мнётся, поджав губы. — По уши влюблён в другого человека. Вылечить его может только само наличие взаимности. А Утахиме меня терпеть не может. Правда, я надеялся, что это шутка и она просто стесняется… Сугуру впервые ухмыляется за весь их разговор. — Для человека, презирающего влюблённых, ты слишком мечтателен в отношении Утахиме. Даже слепой бы заметил её непереносимость к тебе. — Эй-эй-эй! Ты чё, добить меня захотел? — Ни в коем случае. — смеётся, пока резко не замолкает, склонив голову. — И что ты будешь делать?       Сатору молчит. Долго размышляет, взвешивает каждый свой шаг, сокрушённо мечется между двумя решениями, абсурдными, рискованными, но действенными. Вспоминает недавний бой с Фушигуро Тоджи, как использовал не освоенную до того момента технику и улыбается. — Буду сдерживать болезнь. Использую обратную проклятую технику, когда бутоны начнут цвести и разорвут мне мышцы с кожей. Так я моментально восстановлюсь и никто даже не узнает, если ты, конечно, сдержишь всё в секрете.       Гето смотрит на него, как на полоумного. — Ты серьёзно? Эта техника далась тебе случайно и первый раз, ты толком и не знаешь, как её использовать и собираешься изводить себя как подопытного кролика? А если не получится? — Ну, в таком случае… — Годжо потягивается, вытянув руки над головой, хрустит суставами. — Будь так любезен, не забудь принести амарант на могилку, а то без цветов скудно будет. — Ты идиот, Годжо. — вздыхает он, массируя переносицу большим и указательным пальцами. — Но ты же расскажешь ей? — Ммм, может быть…       Может быть, никогда.

апрель, 2006.

— Госпожа Утахиме! — В темпе, в темпе, Сора. — Иори мимолётно обернулась на бегущую за ними девчушку. — И, пожалуйста, перестань меня так называть. Я всего на два года старше вас, можно просто Утахиме. — Она к вам просто подлизывается. — вставляет светловолосый парнишка сбоку от неё. — Сам-то к госпоже Утахиме подлизывался!              Девчонка добегает до них, запыхавшаяся. Поправляет школьную юбку и упавшую на вспотевший лоб розовую чёлку. Выглядит до чёртиков довольной и Иори ничуть не разделяет радости этих двоих. Ладони потеют, на улице жарко и безлюдно. До места назначения совсем немного, а учитывая, что она с двумя новичками, что напросились к ней, Иори не уверена ни в чём. Ни в том, что стоило их брать с собой, ведь они ещё зелёные. Ни в том, что стоит идти ей одной, как магу второго уровня.       Она просто физически не сможет найти проклятие второго уровня и приглядывать за       двумя подростками, что хотели следовать своим правилам.       Особенно Сора.       Она взбалмошная. Слишком неуправляемая. Слушается, но до тех пор, пока азарт не заиграет в одном месте. И за неё Иори беспокоится больше всего.       Сора, тем временем, лопает пузырь из жвачки. Перекидывает в другую руку катану, пропитанную проклятой энергией, и напевает что-то себе под нос. Взгляд карих глаз мечется уже на руку Хитоши, что сжимала толстый кинжал, чья ручка обмотана бинтами.       Только сейчас, сопоставив свои наблюдения, внутри холодает.       Точно, они оба сражаются с помощью орудий. Не более.       Осознание ситуации ложится на плечи Иори мешком с грудой камней, от чего ноги не способны продолжить свой путь. В голове каша. Целый коктейль из плохих мыслей, страхов и опасений за ребят.       Может, стоит развернуться и отправить их обратно? Или, как минимум, вызвать подкрепление?.. — Вы боитесь, да ведь?       Иори вздрагивает. Косится на парня ростом чуть выше неё, что старался убрать выбившуюся из хвостика прядь со лба. Между его губ сжата палочка от конфеты, которой он хрустел несколько минут назад до прихода его ровесницы.       За него не было страшно. Хитоши пунктуальный, действует разумно, взвешивает, прежде чем что-то сделать, и Утахиме была безумно этому рада. Не она, так Хитоши сможет защитить Сору. Только вот, на практике она видела его только один раз в магическом колледже, когда его пришлось отводить в медпункт из-за медленной реакции.       Иори сглатывает.       Она должна поверить в них. Хотя бы чуть-чуть. — Ничуть. — солгала на половину девушка, спрятав руки в мико. — Просто из-за жары нехорошо. — Я вижу, что вы переживаете за нас, Утахиме-семпай. Но могу гарантировать, что мы справимся.       Зелёные глаза косятся на неё и Иори замирает.       От парнишки столько уверенности в победе, что самой Утахиме стало стыдно. Какой-то мальчишка, новичок, идёт на своё первое задание так уверенно, как Утахиме никогда не шла на свои задания.       Как бы сильно Утахиме Иори не была уверена в себе, страхи у неё постоянно были.       От них не избавиться. Это как родимое пятно, от которого невозможно избавиться. Просто у неё всегда есть страх, что задание последнее, не для неё, так для её товарищей. Это чёртова лотерея. Либо ты победитель, либо проигравший. Нет золотой середины, которой все так желают.       И она не способна справиться с этим страхом. Но, почему-то, после слов парня, стало куда легче. — Что ж, полагаюсь на тебя, Хитоши. — Угу.       Улыбка Иори становится шире, когда блондин отворачивается, но не может скрыть яркий румянец на кончиках своих ушей. И всё-таки, эти ребята очень забавные. Особенно их взаимоотношения. — Я тоже справлюсь! — вставила Сора, подпрыгивая на месте. — Я защищу вас, госпожа Утахиме, можете мне доверять! Хитоши громко фыркает. — Какая же ты шумная. Раздражаешь. — Ты меня не меньше, придурок! Горячий спор продолжался всю дорогу, от чего Утахиме иногда хихикала. Тёплый воздух мажет по щекам, оглаживает их и оставляет мелкие поцелуи, как бы говоря «на удачу». Мимо проезжают несколько машин, на противоположной части шумно болтает компания школьников, а за ними увязалась дворняга, что начала тереться об Утахиме и активно махать хвостом. Неподалёку от того места, куда они направлялись, распускался яркий, бросающийся в глаза, ликорис. Почти целая полянка около забегаловки, где ребята по пути купили мороженное. Было так спокойно…

***

      Иори прижимается к стене, тихо закашлявшись от клубов пыли под лестницей на третьем этаже, где она скрылась. Под рукой, что была прижата к окровавленному боку, липко и больно. Пульсация отдаётся по всему телу, её трясёт, а по коже пробегают холодные мурашки.       Горло першит. Когда хочется издать хотя бы какой-то звук, Утахиме закашливается, ощущая ещё больший прилив боли и сухости в глотке.       Прекрасно.       Сейчас она абсолютно беззащитна.       Остаётся молиться, как бы Иори не сорвала голосовые связки и проклятие её не нашло раньше, чем созреет новый план.       Прикрыв глаза, Утахиме старается дышать. Успокаивает колотящееся в груди сердце.       Это просто невезение. Неудача.       Просто.                   Очередная.                                     Неудача.       Утахиме откидывает голову, ударяясь макушкой об стену.       На веках отпечатался облик проклятия. Голова девушки, с кучей чёрных глаз на ней и длинными до пола угольными волосами. Но, что самое ужасное — это тело многоножки, продливающееся от начала до середины коридора. Отвратительнее проклятия ей ещё не удавалось увидеть. Ранить его удалось, поэтому, возможно ли, что тварь сейчас зализывает раны где-то в укромном месте школы и не ожидает нападения?       Она не знает. Утахиме Иори ничего не знает.       Ни того, подойдёт ли подмога, или где сейчас ребята. Живы ли Хитоши и Сора?..       Перед глазами образ двух ребят, что даже во время миссии начали ссориться, подкалывали друг друга и сообща напали на проклятие, которому удалось отрезать несколько задних лап.       Когда они разделились, Утахиме и поверить не могла, что большую часть работы сделали новички. Улыбка появилась сама собой на её лице, но до тех пор, пока тварь не ранила её, а Сора не прибежала отвлекать проклятие, что побежало за ней.       Где она и жива ли — оставалось только гадать.       А Утахиме действовать. Либо заваливаться в ласковые объятия смерти, что девушку явно не устроило.       Ей нужно найти ребят.       Вбирая в себя воздух, девушка встаёт на трясущиеся ноги. Это больно — разгибаться с глубокой раной в животе. Это мерзко — ощущать тёплую липкую жидкость от рук до ног. Ещё более отвратительно было не видеть. Когда всё окружение плывёт перед глазами и практически ничего не видно. Тело не слушается, слух подводит и по ощущениям она под водой.       Будет слишком нелепо умереть вот так — подведя ребят, что верили в неё и её силы.       Покачиваясь из стороны в сторону, в попытках сохранять рассудок, Иори движется по пустующему коридору, ища запасные лестницы. Они были закрытыми и очень узкими, и там проклятие не могло пробраться, как минимум, из-за своих размеров. Даже если сейчас тварь забирается на её этаж по средней лестнице, Утахиме ещё успеет спуститься на второй и сделать удар сзади. Та даже развернуться толком не сможет из-за маленького пространства.       Несколько раз соскальзывая со ступенек, спотыкаясь и хватаясь за перила, как утопающий за спасательный круг, Иори замирает. Казалось бы, воздух полностью покинул её и сердце прекратило свой ритм, когда она заметила бледное тело, что было во множестве глубоких ран. Утахиме хочет верить, что это не Хитоши, но сама осознаёт свою легковерность.       Сорвавшись с места, чуть не упав по пути к парню, Утахиме садится на колени перед телом. Хватает его за лицо, поглаживая окровавленными пальцами белые и ледяные щёки. Взгляд зелёных глаз спокойный, но пустой, ресницы слипшиеся и мокрые, а во рту по прежнему виднеется пластиковая палочка. — Хитоши?..       Утахиме не знает, чего ждёт.       Тело берёт крупная дрожь, глаза щиплет от накативших слёз, а изо рта вырывается тихий скулёж, от чего девушка прикрывает рот ладонью. В нос бьёт запах железа, дышать сложно, а двигаться тем более. Она не оставит его здесь. Уничтожит проклятие и заберёт его, скажет его родителям, какой он храбрый и решительный парень.       Дав обещание, Иори кивает самой себе. Ещё раз смотрит на умиротворённое лицо Хитоши и, погладив его по светлой голове, поднимается на ноги.       Открывает дверь и, выходя на второй этаж, бегает взглядом по полу. Он заполнен брызгами крови, разбитыми стёклами, страницами школьных учебников и щепками от разломанных дверей кабинетов. Иори пинает куски бывших дверей, мечется взглядом по полу, стараясь найти нужную вещь, и когда замечает блеснувшую рукоять под обломками, хватается за неё.       Осталось найти проклятие. Убить, а после найти Сору.       Больно в боку уже не было. Но ноет в грудной клетке и сердце наращивает свой темп, пока Утахиме минует коридор и классы. Она внимательно оглядывает их в поисках девчонки. Каждый раз терпит поражение, но идёт дальше.       Следует по коридору до тех пор, пока не доходит до железной двери с надписью «Спортзал».       Набирая грудью воздух, Утахиме толкает массивную дверь, проходя внутрь. Перед глазами уже ничего не видно. Мыльные пятна, разглядеть мало что удаётся, но взгляд цепляется за красное пятно вдалеке. Настолько большое, что не заметить его слишком сложно.       Догадки ползут в голову, как черви в яблоко, но Иори отмахивается. Скрывает плохие мысли в самую глубину ящика и закрывает его на замок. Не позволяет опасениям вырваться наружу вместе с отчаянием.       Когда она приближается к луже и видит очертание тела, Утахиме закрывает рот рукой, отворачиваясь. Звуки пропадают и в груди так больно, что хочется вырвать себе сердце.       Обезглавленное тело девчонки не пропадает даже в тот момент, когда Иори закрыла глаза и начала надавливать пальцами себе на веки. Ни белые вспышки перед глазами, ни темнота — ничто не жалело её и так сжавшееся от боли сердце. Судорожно дыша, в попытках не закричать, Утахиме трясёт головой. То ли старается прийти в чувства, то ли по прежнему не верит в происходящее.       У неё ещё не было заданий, где умирали товарищи. По крайней мере, она не видела их тел или они не были младше неё.       За спиной странный звук. Действует как пощёчина.       Утахиме замолкла, сжав пальцами рукоять кинжала.       Звук напоминал кузнечиков, стрекочущих ночью. И как проклятие его издавало с отсутствием рта, Иори знать не хотела.       Медленно заглянув себе за плечо, Иори встречается взглядом с пустыми чёрными глазами. Лицо твари покрыто слоем свежей крови, стекающей на пол. А само тело расположилось на стене. Никто не нападает. Оба не двигаются, смотря друг другу в глаза, как бы спрашивая «кто первый?».       Проклятая энергия, излучаемая клинком, покалывает пальцы.       Проклятие, видимо, ощутив это, медленно наклоняет голову в бок. Это и становится отправной точной.       Они рванули одновременно. Тварь — прямо на Утахиме, в то время как сама девушка поскальзывается на обработанном полу спортзала и катится под тело многоножки, вонзая в брюхо клинок. Это не особо эффективно, не очень быстро, но помогает Иори глубже вонзить лезвие по самую ручку. Прокручивает несколько раз клинок, слыша режущий слух ор твари и дёргает рукой дальше, вспаривая брюхо. Кровь стекает ей по лицу, на тело и пол, омывая всё в тёмно-красный цвет. На удивление, не противно. Голова забита совсем не этим, да и, признаться, в ней вообще ничего, кроме пустоты.       Тварь резко дёргается в бок, отдалившись от поднимающейся на ноги Утахиме и начинает ползти по стенам спортзала. За ней сложно углядеть, особенно раненому человеку, чей взгляд полностью затуманен. Видно только чёрную полоску, стремительно бегающую вокруг неё. В ушах уже ничего не слышно. Все физические ощущения будто пропали, кроме боли. Ноги слабы. Дыхание тяжелее, чем в прошлые разы и Утахиме молиться всем богам, лишь бы ей дали ещё немного времени.       Резкий удар в спину и Утахиме отлетает, ударяясь головой о скамейки болельщиков. В ушах звон, тело пронзает новой волной боли.       Руки пусты. Она выронила оружие.       Ощутив сердце чуть ли не в глотке, Иори, покачиваясь, поднимается на ноги. Прищуривается, сосредоточив взгляд на полу и видит в противоположной стороне зала клинок, поблёскивающий от солнца. Это становится её маяком в сильный шторм.       Перепрыгивая скамейки, Утахиме бежит прямиком на свет клинка. Уворачивается от новой атаки проклятия, ощущает, как трясётся пол от резкого удара головой проклятия. Запрыгивает на спину твари. Еле балансирует, ощущая твёрдость под ногами из-за наличия панциря на спине у проклятия. Оно шевелится, дёргается, стараясь скинуть, а Иори еле как перепрыгивает с одной части спины на другую. Наконец, добираясь до середины зала, спрыгивает на ровную поверхность. Клинок совсем близко.       Резкий удар и она снова летит в стену, ощущая хруст у себя в теле и яркую вспышку боли, от которой даже возвращается зрение. Теперь она около выхода, ноги совсем не слушаются, а тело настолько тяжёлое, что подняться Утахиме неспособна.       Перед глазами два довольных подростка, что делились друг с другом купленным мороженным и глаза опять слезятся.       Стрекот твари становится ближе.       Мне жаль.             Мне жаль.                   Мне очень-очень жаль. — Ну-ну, Утахиме-семпай, нашла время дрыхнуть.       Это последнее, что она слышит, прежде, чем ощутить тепло чьих-то рук и погрузиться во тьму.