Твой след на моих губах

      Лучи восходящего солнца проникают сквозь жалюзи, освещая просторную больничную палату и неуловимые до этого взгляду пылинки. В ней слишком тихо, если не считать пиликанья кардио аппарата, его тяжёлого дыхания и приглушённых шагов врачей за дверью. В нос настойчиво бьёт насыщенный и сладкий запах белых гардений, что он купил по пути у какой-то старушки. Кофе, что он почти допил, уже давно остыл.       Мельком взглянул на часы. Семь утра.       Посещение пациентов ещё не доступно, а Годжо здесь торчит уже больше двух или трёх часов. Причём, абсолютно ничего не делая. Иори, что всё это время молчала, либо смотрела в одну точку, терпеливо ожидая, когда он уйдёт, либо засыпала.       Сатору же терпеливо сидел и ждал, сам не зная чего.       Несколько раз увиливал из палаты, когда Утахиме приходили обследовать доктора или приносили ей еды. А так, Годжо всё оставшееся время молча сидел в телефоне, либо рассказывал что творится в колледжах.       Сама девушка не сказала ему и слова. Ни одного упрёка или негодования, почему он вламывается к ней в палату и просто сидит. А его, впрочем-то, всё устраивало.       Да и если признаться, Сатору на самом деле жуткий эгоист. Потому что по сути он здесь частично из-за Иори. Как оказалось, даже мелкие переживания по поводу здоровья Утахиме были для прорастающих в нём цветов удобрением. Настолько сильным, что до своих ночных вылазок в больницу он несколько раз терял сознание от боли и харкал кровью так, чуть ли не захлёбывался в ней.       Судорожно вздохнув, Годжо приподнимает чёрные очки и потирает лицо. Иори, что молча поглядывала на него, заметила залёгшие под глазами синяки на светлой коже.       Молча поджала губы, опустив голову.       — Почему ты здесь, Годжо?       Её голос звучит непривычно. Хрипло, сухо, устало. Полная противоположность той Иори, из-за которой он давится цветами.       — Ты не любишь больницы, да и навещать людей тоже не любишь. — взгляд её карих глаз из-под густых ресниц слишком пронзительный, освещённый слабыми лучами солнца, превращая их в расплавленное золото, от которого он не может оторваться. В груди трепещет. — Так скажи мне, почему ты здесь?       Сатору откидывается на спинку кресла, прикрывая рот ладонью, чтобы скрыть нелепую ухмылку, появившуюся саму собой. Она знает о том, что он терпеть не может больницы.       Хотя, его неприязнь довольно очевидна.       В больницах очень уныло, тоскливо и на плечи словно кто-то усиленно давит, в попытках раздавить. Пахнет кровью, хлоркой, медицинскими перчатками, лекарствами и прожигающим своим ароматом антисептиком. Омерзительное сочетание запахов, от которого у любого голова пойдёт кругом. Ещё, в определённые моменты, когда совсем не ожидаешь — громко. То-ли из-за плачущих детей, то-ли из-за бегающих в палаты врачей. Такая резкая какофония бьёт по ушам и режет слух, раздражает.       Ещё тут оказываются его коллеги, друзья и родственники. С большей вероятностью это последний визит. Особенно если это кто-то из шаманов.       Так что видеть Утахиме на больничной койке, в раздражающей белой сорочке и всю в бинтах — слишком сложно, больно. Но ещё сложнее сидеть в общежитии магического колледжа и гадать, идёт ли она на поправку и как чувствует себя в целом. Так что он потерпит. Всё вытерпит.       Но ей об этом говорить не стоит.       — Ладно, — вздыхает она, отвернувшись к окну. — Не хочешь говорить — пускай. Мне всё равно.       Сатору молчит. Взвешивает все за и против прежде, чем спросить:       — Я что-то сделал?       — Да, Годжо. — взглянув на него через плечо, Утахиме нахмурилась. — Ты помешал мне избавиться от проклятия самостоятельно.       Смеяться в такой напряжённой обстановке неуместно. Но Сатору совсем не может держать себя в руках. Откидывается на спинку кресла, схватившись за живот, и заливисто смеётся, не обращая внимания на напуганный взгляд девушки. Может ли такое быть, что у него появились слуховые галлюцинации?..       — Фух, а я говорил Гето, что у тебя есть чувство юмора. — вытирая воображаемую слезинку, добавил парень. — Я даж' немного беспокоюсь, Утахиме-семпай. Может стоит ещё недельку в больнице полежать? А то видно ты сильно головой приложилась.       — Прекрати эти идиотские шутки! — фыркает Иори. — Почему ты постоянно лезешь, где бы я не была? Я не просила твоей помощи…       — Не хочу тебя расстраивать, семпай, но ты нуждаешься в ней. — парировал Годжо, перебив. — Боюсь, что если бы в тот день я не заметил барьер и не решил заглянуть к вам, отомстить ты бы вряд ли смогла.       — Вообще меня ни во что не ставишь?!       Утахиме подскакивает с кровати слишком резко. Шипит от боли, покачнувшись. Хватается за бок, где под медицинской сорочкой скрывался большой шов, что мог раскрыться от таких резких выкрутасов девушки. Какое-то время она молча стоит, поджав губы и прикрыв глаза, видимо, стараясь отойти от боли.       Годжо на короткий миг дёргается, собираясь помочь. Но вовремя останавливает себя.       Она не хочет, чтоб он помогал. Утахиме отчётливо дала ему это понять.       Засунув свои переживания себе глубоко в задницу, Годжо закидывает ногу на другую, молча выжидая, когда девушка соберётся с мыслью. Мимолётно поглядывает на дверь, удивляясь, как врачи ещё не прибежали на их крики и не вызвали полицию.       — Терпеть тебя не могу. — выдыхает Утахиме, скрестив руки на груди.       Это обидно — выслушивать капризы из-за того, что хотел помочь. Годжо поджимает губы, отвернувшись. В груди болезненно кольнуло.       — Знаешь, когда людям спасают жизнь, они обычно благодарят, Утахиме-семпай. — сухо произносит он, тяжело вздыхая. — Нет, я, конечно, ни на что не намекаю…       — «Благодарят»? — шипит Иори, перебивая его. — Ты серьёзно, Годжо? За что благодарить? За то, что ты лезешь куда тебя не просят?       Бомба, что пряталась глубоко внутри него, начала свой отсчёт.       — Заканчивай, Утахиме. Пойми наконец, что если бы я тогда не появился, та тварь сожрала бы твою голову, как от пряничного человечка в рождество.       — Ты!.. — Иори заикается, сжав кулаки. — Да пошёл ты! Вали из моей палаты и не приходи сюда больше! Терпеть тебя не могу.       Слыша поток оскорблений в свою сторону, в голове что-то переключается. Какая-то скрытая часть его, до этого закованная цепями, что вся изголодалась, захотела на свободу, а Сатору ей и не препятствует.       Он не хочет больше сдерживаться. А зачем, если сама Утахиме не стесняется в словах?..       Надоело.       Надоело это похабное отношение к себе, совсем не заслуженное.       Почему?       «Почему я заслужил такое обращение к себе?..»        Рот наполняется водянистой слюной. Руки, что стали дрожать, скрываются в карманах брюк. И в комнате стало слишком душно.       Желательно скорее уйти. Убежать в туалет, игнорируя надоедливых врачей и избавиться от цветов, что покоятся у него в организме. А после оставить растерянную Утахиме Иори одну и больше не приходить к ней. Потому что как оказалось, с ней ещё больнее, чем без неё.       — Прост' признай, что тебя гложет чувство вины, Утахиме. Что ты не смогла изначально уберечь двух детишек от опасности и снова провалилась.       — Сволочь. — шипит она, вздёрнув голову. — Ты бесчувственная сволочь, Годжо Сатору.       — Да я в курсах! — скалится он, обнажая белые зубы. — Ты ж постоянно мне втираешь, какой я плохой, не так ли? Что я тебя раздражаю, что всегда помогаю тебе, а тебе это надоело…       Сатору поднимается на ноги. Делает крохотный шаг, сократив расстояние и возвышаясь над хрупкой и маленькой фигурой девушки. В её глазах вспыхивает что-то незнакомое ему, что Сатору не способен разгадать. Её нижняя губа дрожит и видно, как блестят одинокие хрусталики слёз на щеках.       Внутри выворачивает. По ощущениям все его органы кинули в блендер и перемалывают раз за разом.       У Годжо это уже излюбленное: быть палачом самому себе.       Поэтому он и продолжает.       — Кста', я, вроде как, понял, почему тебя так трясёт от мысли, что я помогаю тебе. — Годжо чуть наклоняется к ней, нахмурившись. — Да потому что ты не хочешь признавать свою собственную слабость и что коньки откинешь сразу без чьей-либо помощи.       Когда по щеке прошёлся увесистый удар кулаком, Годжо свалился на стул. Прижал ладонь к пульсирующей от боли щеке, что горела адским пламенем и прикрыл глаза.       Ни капли сожаления. Но вместо этого отсутствие воздуха и подступившая к горлу тошнота.       — Пошёл прочь! — орёт Утахиме, срывая голосовые связки. — Вон!       Годжо молча следует её указанием. Вскакивает со своего места, подходя к двери палаты и тянет её на себя.       — Я ненавижу тебя. — короткий всхлип за спиной. — Просто ненавижу…

***

июнь, 2006.

«Больно ли умирать?»

      Годжо никогда не интересовался этим вопросом и особо размышлять об этом не любил.       Думать о смерти слишком рано и бессмысленно. Он живёт нынешним днём, обладает большой силой с рождения и особо не беспокоится о том, что когда-то испустит свой последний вздох. До этих пор.       Открыв глаза, Годжо понимает, что всё слишком плохо. Всё-таки, нет таких вещей, что могут пересилить снотворное, приготовленное Сёко.       Сатору складывается пополам под толстым слоем из одеял, хрипит, ощущая отсутствие воздуха.       С тех пор как они поссорились с Утахиме прошло два месяца. Два невероятно длинных месяца. И в Годжо совершенно не осталось сил. И места на коже, кажется, тоже. Боли стали настолько частым явлением, что теперь это обыденность, как чистка зубов или завтрак.       На постоянной основе поддерживать проклятую энергию для незамедлительной регенерации Сатору уже не способен, да и утратил в этом смысл. Слишком энергозатратно и бесполезно. Очень сложно верить в то, что старинная как мир болезнь без помех противилась проклятой энергии и способностям шамана в принципе, но он сам живое тому доказательство. Пока живое.       Два месяца без Утахиме.       Годжо повторял себе, что это к лучшему, ведь так они не смогут сделать друг другу больно. Но с каждым днём уверенность в своих словах растворялась так-же быстро, как сахар в чае. Она нужна ему. Жизненно необходима, как спасательный круг для утопающего.       Грудь жгло, словно её окатили кипятком.       Сатору утыкается лицом в подушку, зарычав, когда бок пронзила резкая боль. Футболка начинает прилипать к коже из-за потока сочащейся крови, или из-за его пота — он уже сам до конца не понимает.       Дыша сквозь стиснутые зубы, Годжо требуется несколько минут, чтоб найти в себе силы задрать окровавленный кусок ткани. Когда парень видит целые, уже раскрывшиеся соцветия, а вместе с ними ещё недозрелые бутоны, он разочарованно откидывает голову на подушку.       Мак. Всё это время это был чёртов мак, причём, с различной окраской лепестков. От ярко-красных, до нежно-розовых. Парень даже задумываться не хочет о том, какие последствия будут от них в спокойное время, если оно когда-нибудь настанет.       Открыв рот от очередного приступа рвоты, Сатору издаёт булькающий звук. Рядом с подушкой расплывается кровавая лужа с ещё не раскрывшимися соцветиями. Губы слипаются от густой крови, смешавшейся со слюнями. Перед глазами на миг темнеет.       Он бы пошутил по этому, но нет сил даже улыбнуться. Хочется провалиться в сон, снова.              Нужно позвонить Сугуру, чтоб тот выманил у Сёко ещё снотворного. Пусть у неё и закрадутся некоторые сомнения о том, точно ли у её друга просто бессонница, Годжо об этом уже не заботился. Хочется просто спокойствия.       Сонно оглядывая кровать, он устало вздыхает. Телефона рядом нет.       Потирая взмокший лоб, Сатору приподнимается на локтях. Откидывает от себя слой зимних одеял и вдыхает полной грудью.       Печально, но комната полностью отражала его состояние.       На полу валяются упаковки обезболивающего, окровавленные салфетки, любимые недоеденные сладости, что давно покрылись плесенью и глазурью из его крови, разбитая посуда, которую он ронял несколько раз по пути в кровать, бутылки воды и грязная одежда.       Запах также не сказочный. Пахнет потом, плесенью, чем-то сырым, кровью и пылью. Окна зашторены, потому солнечный свет, слава шаманам, не освещал этот ужас.       Стоило бы прибраться, а ещё лучше поесть и умыться. По ощущениям он в крови полностью, хотя это было не далеко от правды. Замечая, что вся футболка была в бордовых пятнах от низа до воротника, Сатору стаскивает её с себя, чувствуя, что запах крови стал ощутимее. Кидает в кучу грязной одежды и, несколько раз устало моргнув, валится обратно на постель.       Он что-то хотел сделать?..       Охнув, Годжо жмурится, когда в груди накапливаются жар и боль, вернувшиеся надоедливым бумерангом. Во рту накапливается слюна, грудная клетка еле вздымается и по телу проходят волны то жара, то холода. Не понятно, что хотелось сделать — залить себя ледяной водой или вновь накрыться горой пропотевших и взмокших одеял.       Изнывая от очередного бутона, что прорезал кожу на бедре, Сатору вдруг притих. Ощущает стремительные шаги по полу и уже через секунду — прохладную руку на своей щеке. Он испуганно дёргается, но тут же льнёт к ней, как бродячий пёс, нашедший хозяина. Трётся об ладонь щекой и, на удивление, ощущает лёгкость в том месте, где соприкасается кожа к коже. Кошмарное сочетание запахов уходит на второй план, когда нос щекочет лёгкий шлейф духов.       Сладких. Цветочных.       — Годжо? — слышит мягкий напуганный голос, ласкающий слух. — Годжо, ты слышишь?       Еле разлепив веки, Годжо фокусируется на фигуре перед ним. Лежит так какое-то время, пока глаза не привыкают, и перестаёт дышать.       Возможно, он сошёл с ума?..       Утахиме.       Бледная, с округлившимися от страха глазами, сидит на коленях возле его кровати и поглаживает большим пальцем щёку. Такая абсурдная картина не могла ударить ему в голову. Более вероятно, что Сатору умирает и видит предсмертную галлюцинацию, чем то, что она на полном серьёзе здесь.       Но когда Годжо видит, как ужас в её глазах искрится с большей силой, он с трудом понимает, что ему ничерта не кажется.       Утахиме действительно в его комнате. Сидит напротив него, напуганная и запыхавшаяся. Видит в каком он состоянии.       — Не надо. — вдруг захрипел Годжо после длительного молчания, в попытке отползти и увильнуть от её рук. — Уходи.       — Годжо! Остановись, придурок! Я помочь хочу.       Сатору качает головой, как сумасшедший. Пытается отползти, но куда, если за спиной только стена, а сил подняться у него и вовсе нет?       Понимает ли она вообще, что с ним? Или ещё не заметила целые бутоны, усыпавшие его ключицы, грудную клетку и бок с бедром?       Не важно. Её не должно быть здесь.       Раздражённо потирая лоб, Сатору скалится. Голову пронзает резкая, пульсирующая боль. Осмыслять происходящее и обдумывать, как поступить слишком трудно.       Только он собирается открыть рот, как тут же ощущает прижавшиеся ладони к его щекам. Прохладные, такие аккуратные и мягкие, без единой мозоли, шрама или пореза. Слишком идеальные.       Годжо прикрывает глаза. Сосредотачивается на приятном покалывании кожи в том месте, где Утахиме прикасается ладонью, будто в кровь залили минеральную воду и сейчас в ней лопается куча мелких пузырьков. Становится так легко, что он просто не может прогнать её. Утахиме Иори слишком хорошо влияет на его тело.       Судорожный вздох срывается с губ.       Впервые за столько месяцев боль отступает. Медленно, но он уже благодарен всем шаманам за такое облегчение.       — Годжо, слышишь? — когда он медленно кивает, Иори продолжает. — Я сейчас отведу тебя в ванну и помогу раздеться.       — Воу, прям так сразу? — выдавливает из себя с ухмылкой на лице. Веки полуприкрыты, но этого достаточно, чтоб увидеть негодование на её лице. — Знаешь, я думал, что ты скромная девушка, а оказалось-то…       Девушка фыркает, опустив руки к своей сумочке.       — Совсем головой тронулся.       Когда она достаёт телефон, быстро что-то печатая в нём, парень не сомневается — Утахиме пишет отчёт Сугуру.       Чёртов предатель.       А ведь совсем недавно блондин был убеждён, что Сугуру не проболтается. Такая уж у него черта характера — беречь тайну до последнего. Кто ж знал, что это «до последнего» случится так быстро? В любом случае Сатору негодовал. Был готов вырвать телефон из рук девушки и с полыхающей решимостью прочитать другу гневную тираду, но воздержался, да и сил совсем не было на такие подвиги.       Тихо вздыхая, Годжо сложил руки на груди и взглянул на Утахиме. Она морщит нос, сильно хмурится, из-за чего между бровей появляется морщинка. Будь в нём хоть немного силы, он бы незамедлительно поднялся и разгладил её. Провёл бы дальше пальцем по аккуратному вздёрнутому носу, а дальше к губам. Годжо прищуривается, облизнув кончиком языка нижнюю губу.       Интересно, какие они по ощущениям?..       Отмахнувшись от этой мысли, парень тут же отвернулся от девушки.       В голове полыхала красная надпись, кричащая: «Нельзя!».       Нельзя допускать этих мыслей. Своими желаниями он только кормит чувства внутри себя, помогает прорастать любимым цветам возлюбленной и роет себе могилу всё глубже и глубже, пока не выберет подходящую глубину.       Слыша шебуршание сзади, Сатору оборачивается.       Стоит девушке закончить переписку, как она, не смотря на парня, поднимается на ноги. Совсем не обращает внимание на его пристальный взгляд ей прямо в затылок и действует так, как хочет. Как Утахиме всегда любит, даже не поинтересовавшись. Она подходит к стеклянному журнальному столику недалеко от его кровати, который он в бреду сумел отпихнуть со своего законного места, и кидает на него маленькую сумочку. Закатывает рукава рубашки и, захватив в охапку гору грязной одежды, следует в ванну. Сатору уже хотелось крикнуть, чтоб эта женщина остановилась, но одёрнул себя.       Годжо просидел здесь в одиночестве целых два месяца. Еду ему приносил Сугуру, как и обезболивающее, сладости и снотворные, что услужливо готовила Сёко (слава шаманам, она пока не заподозрила странное желание друга постоянно спать, либо игнорирует это), и они толком не общались. Всё что делал сам Годжо — это спал и корчился от боли, редко питался и уже забыл о такой простой вещи как общение. Поэтому, почему бы не позволить себе немного порадоваться? Перестать чувствовать эту боль хотя бы на некоторое время, и её компания — это самое лучшее благословение, что она ему даровала.       Через несколько длительных минут Иори возвращается. Всё так же не смотря на него, движется в противоположную от кровати сторону — прямиком к маленькой кухне у него в комнате. Заглядывает в холодильник и тут же закрывает, поморщившись.       Слыша за своей спиной тихий смех, девушка оборачивается. Скрещивает руки на груди когда замечает, как Сатору, прикрывая рот ладонью, всеми силами пытается не заржать.       — Очень смешно. — фыркает, закатив глаза. — У тебя там мышь разлагается, судя по запаху.       — Я хотел предупредить, но ты слишком поторопилась. — сквозь смех объяснялся он. — Твоё лицо — эт' лучшее, что я видел за последнее время.       Утахиме фыркает. Но от него не скрывается лёгкой ухмылки, что она так старательно сдерживает. В голове необъяснимое желание сказать ещё что-то, рассмешить или сделать какую-то глупость, лишь бы она ещё раз так сделала. Усмехнувшись своим же мыслям, Сатору отворачивается. Чувствует, как полыхают щёки.       — Подняться можешь?       — Да чёрт его знает, семпай. Я с кровати два месяца не вставал. — тянет Годжо, приподнявшись на локтях.       Останавливается. Прислушивается к своему дыханию, набирает полной грудью воздух, нахмурившись. Слишком легко, даже подозрительно, что ему становится резко лучше.       Мельком глянув на Утахиме, Сатору хмурится. Прищуривается, рассматривая её. Припоминает то странное покалывающее чувство во всём теле, когда она прикоснулась к нему и, взвесив предположения, кивает сам себе. Осторожно спускает по одной ноге на пол, удивляясь, как в его комнате на самом деле холодно. Досчитав до десяти, облокачивается одной рукой на стену и, собравшись с силами, поднимается с кровати.       Мир идёт в бок. Замирая, Годжо прикрывает глаза, жмурится, ощутив пульсирующую боль в голове.       Нужно было вставать почаще.       Утахиме же, что всё время внимательно наблюдала за Годжо, двинулась к нему. Закинула его руку себе на плечо и повела в сторону ванной, будто для неё это было обыденным. Поглядывая на неё, блондин ухмыльнулся. Он может слишком быстро привыкнуть к такой Иори.       Ощущая лёгкий удар по пальцам ног, парень застыл. Опустил голову и на миг перестал дышать. Раскрытый бутон мака, что две недели назад пророс из кисти его руки, оказался на полу и упал так свободно, словно так и нужно. Метнув взгляд на руку, Сатору как окаменевший наблюдает за весьма интересным процессом. Прорез в коже, где был тот самый бутон, затягивался прямо на глазах.       Какого чёрта?..

***

      В ванной душно, пахнет сандалом и влагой. Стекло запотело, и узреть своё отражение совсем не хочется. Тело лёгкое, непривычно чистое. Ранки, что скрывались за влажными бутонами цветов, уже покрылись тонкими корочками.       Схватившись за махровое полотенце, Сатору небрежно вытер волосы, промокнул плечи и шею, пока не двинулся дальше к ключицам. Он внимательно посмотрел на цветы мака и, сжав зубы, попытался пробраться под бутоны. Едва касается заживших ранок полотенцем. Кожа слишком чувствительная, быстро раздражается, и боль нарастает с каждым его прикосновением, поэтому он быстро закончил.       Второпях одевшись в чистую одежду, замирает. Привыкает к новому ощущению за последние два месяца и готов рассмеяться от своего же положения. Как можно было себя довести до такого? Насколько долго он бы забыл это чувство, если бы любопытная Утахиме со своим благородством в одном месте не решилась прийти к нему? Годжо усмехается, покачав головой.       Что бы он делал без неё?..       «С трудом выжил». — приходит сразу в голову, а он соглашается.       Закидывая полотенце себе на шею, Сатору поглаживает подбородок и, ощущая лёгкость в руке, внимательно разглядывает. На том месте, где на глазах зажила рана, теперь красовался белёсый шрам. Выделялся среди тонких струек синих вен, как будто на карте города оставили мазок с белой краской. Так сильно мозолит глаза, что Годжо не слишком долго на него засматривается. Что важнее — почему мак так легко оторвался?       Когда цветы только начали прорастать, первое, что решил сделать блондин — это сорвать их. Вырывать с корнем до тех пор, пока не перестанут расти. Кто же знал, что это будет так тяжело сделать из-за слишком сильной боли?       Стоило прикоснуться к бутону, как боль стремительно протекала по позвоночнику, заставляя парня согнуться пополам. Считай цветы стали единым целым с его телом и являлись её частью. И избавиться от них он попросту не мог. Но сейчас, вспоминая, как от одного только прикосновения Утахиме к его щеке уходит вся тяжесть и недомогания, он выдвигает кучу теорий. Анализирует, как стоит дальше поступить и, когда приходит к выводам в своей голове, треплет волосы на голове, зарычав. Хочется разбить зеркало, где уже мелькала его расплывчатая фигура.       Судя по тому, что он придумал, Утахиме Иори ему необходима.       Она нужна ему здесь. С ним. В этой комнате. Куда ближе, чем может себе позволить.       Годжо судорожно вздыхает.       Не посчитает ли она его план каким-то извращённым желанием?..       Парень вдруг фыркает, обессилено опуская руки вдоль тела.       А с чего он вообще предположил, что она согласится? Почему считает, что она захочет помогать ему?       «Но ведь она пришла и прибралась в комнате общежития. А сейчас как ни в чём не бывало готовит в его кухне». — услужливо напомнил голос в голове. И он бы согласился, но не может.       Хотелось взвыть от множества противоречий у себя в голове.       С одной стороны, это же Гето ей позвонил. Точно попросил убраться в комнате и приглядеть за ним, как за больным котёнком, брошенным на произвол судьбы.       Отмахнувшись от этой мысли, Годжо идёт к выходу из ванной. Нужно попробовать, хотя бы попытаться, иначе он превратится в сплошной кустарник со вставшими ему поперёк горла цветами, буквально.       Выйдя из душного помещения, парень вдыхает полной грудью свежесть прохладной комнаты и неподвижно наблюдает за развернувшейся картиной. Утахиме, непривычно домашняя, сейчас стояла у маленькой плиты его кухни и как ни в чём не бывало готовила что-то слишком аппетитное по запаху, параллельно смотря футбольный матч по телевизору.       Такая увлечённая, что даже не заметила, как он стал приближаться.       Стоя за её спиной, парень невольно засматривается на распущенные чёрные волосы, удивляясь, как сильно причёска меняет их. Обычно собранные в хвостик волосы кажутся короче и суше из-за торчащих в разные стороны кисточек. Но сейчас, когда он внимательно разглядывает их, они кажутся непривычно длинными, блестящими и мягкими.       В них влечёт запустить руку, провести по ним ладонью и пропустить между пальцев. Они воздействуют на него, как свет на мотылька. Слишком сильно. Настолько, что Годжо не может сдержать себя в руках и действует так, как велит тело.       Подцепляет тоненькую прядь пальцами и, притянув к себе, прикасается губами.       Мягкие. Пахнут цветами и свежестью.       Надо ближе. Сильнее ощутить сладкий цветочный запах, чтоб он отпечатался в лёгких…       — Ч-что ты делаешь?       Он замер. Боится хотя бы вдохнуть из-за повисшего напряжения.       Что он, чёрт возьми, делает?       Медленно подняв взгляд, Годжо несколько раз молиться всем богам, лишь бы Утахиме не прикончила его кухонным ножом в его же комнате.       И, как же неожиданно было увидеть пунцовое лицо Иори, что смотрела куда угодно, но только не на самого парня. Ярко-красный румянец расползся по ушам и шее, медленно перетекая к напряжённым плечам, что он не способен увидеть из-за рубашки.       Он какое-то короткое время рассматривает её, старается запечатлеть в памяти её полыхающее от неловкости лицо и, когда шестерёнки в голове медленно начали свою работу, он вдруг отпрыгнул.       Сделал несколько шагов назад, оставаясь на расстоянии вытянутой руки от девушки и прикрыв горящее лицо ладонью, отвернулся.       — Я… — прокашлявшись, сухо засмеялся. — Причёсывайся хорошенько, а то у тебя в волосах что-то застряло.       — О, ну конечно. — мямлит она, отвернувшись. — Идиот.       Сатору смотрит ей в затылок. Мнётся на месте, потирая раскрасневшуюся шею и оглядывает чистую комнату. Пытается заглянуть, что она готовит, но не удаётся, так как спина Утахиме закрывает обзор на плиту. Он бы подошёл ближе, только вот больше не собирается. Почему-то, стоит ему оказаться ближе к ней, как он моментально пьянеет. Лучше остановиться.       Сжав кулак, Сатору движется в сторону стола и плюхается на стул, где раньше, как он помнит, была растаявшая конфета с его кровью. Как она сумела это оттереть — в голове не укладывается.       В руках телефон с кучей сообщений и морем пропущенных звонков. Был даже один пропущенный от Нанами, от чего Сатору стало куда веселее. На фоне слышно голос комментатора во время матча и недовольное бурчание Утахиме, внимательно следящей за всем этим. Сам Годжо с этого тихо посмеивается, наблюдая, как загораются её глаза при виде одного из футболистов, засветившегося на весь экран. В груди резко кольнуло, но он отмахнулся от этого. В комнате прохладно, пахнет незнакомым ему соусом и цветами на столе, что когда-то успела принести Иори. Судя по всему, это были белые нарциссы, но он далёк в познании цветов.       Спустя длительное время он слышит, как стул напротив него отодвигается, и стоит оторвать взгляд от телефона, как он видит перед собой тарелку с собой и несколько онигири. Он поджимает губы, в попытке не улыбнуться. Выглядело блюдо не в традиционной треугольной форме, а скорее как сплющенный круг с налепленным на него листом нори.       — Ну давай, я вижу, как тебе весело. — подначивала девушка, разжёвывая свою порцию.       Годжо откашливается в кулак, схватившись за самодельное блюдо девушки, и, не скрывая улыбки, откусывает половину риса. Впервые ощущает вкус еды и за долгое время осознаёт, насколько сильно он проголодался.       — Похвально, Утахиме-семпай. Выглядит…многообещающе, но вкус отличный.       — Ты наглый подлиза, Сатору Годжо.       — Да честн' слово! — кладя руку на сердце, не прожёвывая, давится парень.       — Просто жуй, идиот!       Впервые за столько времени в его комнате оживлённо, да и чувствует он себя прекрасно. Недоеденная еда давно остыла. За окном уже стемнело, а тусклая лампочка едва освещала уголок комнаты, в котором они находились.       Утахиме несколько раз подскакивает со стула, возмущаясь стратегии футболистов и их игре. Сумбурно объясняла парню, как они могли бы действовать. А Годжо слушал. Впитывал в себя всё как губка и запоминал всю информацию, от её любимых футболистов до того, какие матчи у футбольной команды были самыми лучшими. Когда матч закончился, а часы показывали двенадцать часов ночи, Утахиме недовольно полезла в телефон. Только когда он пошёл относить тарелки в раковину, заметил, что она смотрит такси.       Хорошее настроение мигом пропало, в груди болезненно сдавило.       — Утахиме. — видя, что она оторвалась от телефона, парень с трудом выдавил из себя: — Я могу попросить тебя об одолжении?       — Ну… Можно, конечно.       Сатору, держа в себе крупицы уверенности в своих действиях, торопливо возвращается за стол. Складывает руки в замок, и, насупившись, молчит.       Деликатные слова, чтобы ситуация не казалась слишком странной, не лезут в голову.       Открыть рот он не способен, как и сказать что-либо.       Ощущать её пристальный взгляд ещё сложнее. Тяжело, когда Утахиме устало вздыхает.       — Годжо, ты хочешь что-то рассказать?       — В общем… я заметил, что от нашей связи мне становится куда лучше. То есть, от тесного контакта с тобой у меня пропадает любое недомогание, что мучило меня до этого месяцами. Поэтому… — он замялся, взглянув ей в глаза. — Ты могла бы… оставаться у меня на ночь?       Девушка резко подскочила со стула, чуть не уронив его.       — Подожди, что? — щёки её тут же вспыхнули. — Т-ты хочешь, чтоб я спала с тобой?       — В каком-то смысле да.       — Не говори о таких вещах так спокойно!       Сатору наигранно морщится, почесав ухо.       — Жуть какая. Ты знаешь, что истеричек никто не любит?       — Уважай хотя бы немного своего семпая! — рычит девушка, ударив рукой по столу.       В комнате повисла тишина, до тех пор, пока Иори не плюхнулась обратно на стул, тяжко вздохнув.       — Тебе правда от этого лучше?..       — Я не принуждаю к этому. Просто если ты хочешь помочь мне, я был бы не против, если бы у нас был физический контакт. Я не прошу обниматься на людях, Утахиме-семпай. Просто… приходи ночью.       — Почему ночью?..       Он хмурится, поднимаясь изо стола.       — Ночью хуже всего.

***

      В комнате слишком темно и тихо, а ещё очень холодно. Кровать так и пустует. Разомкнув глаза, Сатору попытался приподняться на локтях, но резко упал на спину, ощутив пульсирующую в груди боль. Жмурится. Свежая царапина на груди с новым нерасцветшим бутоном снова кровоточит.       Жмурясь от боли, Годжо старается дышать. Рукой комкает одеяло, судорожно вбирая воздух сквозь сомкнутые зубы. Над губой собираются капельки пота, как и по всему лицу.       Плохо.             Очень плохо.       Он что-то тихо нашёптывает, одно и тоже, но не может разобрать собственных слов.       — Годжо!       — Иори? — сиплым голосом спросил Сатору, разлепив веки.       Её лицо совсем близко. Бледное, взволнованное. Губы слегка приоткрыты. На её голове настоящий хаос, глаза заспанные, а в руках мокрое полотенце, которым она протирает ему лоб. Холодное.       Облегчённо выдохнув, Годжо расслабляется. В теле нарастающая лёгкость.       Рука сама собой тянется к чужой. Пальцы крепко обхватывают тонкую кисть руки и Сатору тянет на себя.       — Ляг ко мне.       Утахиме молча смотрит на него. Хмурится, поджав губы.       Он ожидает, что она скажет нет и уйдёт, хлопнув дверью. А он опять будет давиться цветами.       — Подвинься. — сказала она, снимая домашние тапочки.       Сатору, уже отпустив её руку, всё также неподвижно лежал, наблюдая за её действиями. Впервые его сон кажется таким реалистичным. Но, если это сон, то он будет самым потрясающим из всех, что ему снились. Парень зачерпнул ртом воздух, вдыхая глубже. Обычно он не мог себе позволить такой роскоши. Каждую ночь при таком глубоком вдохе оставалось сгибаться над полом, покрывая его алыми лепестками.       Утахиме, словно выполняя какое-то поручение, смиренно улеглась рядом с ним, накрывшись одеялом до плеч, и, повернувшись к нему лицом, с трудом прижалась к нему, обнимая. Ладони сжаты в кулак, плечи слишком напряжены и легла она слишком ровно. Усмехаясь, Сатору теснее прижимается к ней, уткнувшись лицом ей в макушку, обнимая в ответ.       Кожа покалывает в том месте, где лежит рука Утахиме. Боль потихоньку уходит и Сатору впервые за столько дней действительно ощущает лёгкость.       — Легче? — судорожно шепчет она.       — Ты не представляешь насколько. — на выдохе отвечает Годжо.       Её пальцы аккуратно коснулись соцветия у него на спине, от чего он, неожиданно для них двоих, дёрнулся.       — Прости! Больно?       Он смеётся себе под нос, вздыхая.       — Нет, скорее, щекотно. Такого, обычно, не было.       — Как это работает? — бесцеремонно интересуется девушка, задержав дыхание. — Обычно больно, если ты касаешься бутонов?       — Представь, будто тебе отрывают кусок кожи — это примерно также. А как это работает… Я сам понятия не имею, в библиотеке нашего дома не говорилось о таком эффекте. Но, видимо, моему телу достаточно хотя бы такой связи с тобой.       Утахиме ниже опустила голову, чуть отодвинувшись от него.       — Прости.       — Ась? За что это? — недоумевал он.       — За это… — она кивает на цветок у него на ключице, и закусывает губу. — Я не знала…       — Эх, семпай, ты старше меня, а не понимаешь, что здесь нет твоей вины.       Рукой притянув девушку ближе к себе, от чего она ойкает, Сатору вновь утыкается лицом ей в макушку. Вдыхает сладкий запах цветов, прикрывая глаза.       — Нельзя винить себя за то, что у тебя нет взаимных чувств. — он какое-то время молчит, прежде чем бодро сказать: — А теперь, не грузи свою голову и спи. Ты слишком много болтаешь.       — Какой же ты… — фыркает она, уткнувшись лицом в подушку.       Годжо мимолётно улыбается.       Он мог бы сказать больше. Сказать, каким уязвимым стало его сердце из-за неё, что каждое слово будто остриё ножа вонзается в сердце по самую ручку. Что каждая ночь — это агония, адский круг, который не заканчивается.       Но он не имеет права винить её в этом.       Никогда не назовёт её виноватой…