Сон разума и прочие неприятности

Энид заверила Уэнсдей, что ничего страшного не случится, если пропустить собрание клуба. — Тебе нужно прийти в себя, — настаивала она. — К тому же, там наверняка будет скукотища. Аякс мне так и не объяснил, что они там делают, в этой Беладонне. Может, просто ходят из угла в угол с пафосным видом… Давай я схожу и потом тебе подробно опишу всё, что было. — Я в порядке. Уэнсдей пресекла попытки пожалеть её и резко встала с кровати, хотя ноги держали слабо, а голова кружилась. Ненавистное и непривычное ощущение беспомощности, уязвимости. Обычно после видений Уэнсдей не чувствовала себя плохо, разве что немного дезориентированной. Получается, поменялась и суть видений, и состояние после них. — Нет, правда, тебе лучше… — Я в порядке! — Уэнсдей повысила голос, что случалось нечасто, и Энид пришлось смириться. Когда они спустились в секретный зал для заседаний клуба, остальные уже собрались. Завидев Уэнсдей, Бьянка улыбнулась и вышла в центр, дожидаясь, когда внимание всех присутствующих сосредоточится на ней. — Рада видеть всех вас, — она двинулась по кругу, чтобы по очереди поймать взгляд каждого из учеников, слегка кивнула Уэнсдей в знак признательности за то, что та всё-таки пришла. — Как вы знаете, клуб Беладонны — давняя традиция. Первые собрания начались ещё много лет назад, чтобы сплотить изгоев и противостоять… любому, кто захочет унизить или запугать нас. — О нет, только не эта историческая тягомотина, — прошептал Аякс. Энид с укором качнула головой. — Ладно-ладно, потерпим. Бьянка обещала что-то важное… — Со временем функции клуба изменились. Опасность, как многие думали, сошла на нет, поэтому и защищаться нужда отпала. К сожалению, мы заблуждались, и недавние события показали, как важно быть готовыми… ко всему. Поэтому я считаю, что настала пора вернуться к истокам. — То есть, купания нагишом под луной отменяются? — иронично поинтересовалась Йоко. В зале раздались смешки. — Такое было всего один раз, — поспешно оправдался Аякс под возмущённым взглядом Энид. — А разговоров-то теперь… Припоминает при каждом удобном случае! Довольная произведённым эффектом, Йоко ухмыльнулась, обнажая клыки. Бьянка выгнула бровь, намекая, что сейчас не время для острот. А Уэнсдей вдруг вспомнила о том, как осенью Барклей вывела Йоко из игры, когда команды боролись за кубок По. Знала ли об этом сама Йоко?.. — Никто не отменяет ваши любимые развлечения и не собирается делать из клуба боевую организацию. Но я считаю, что мы должны стать… — Бьянка помедлила, подбирая слова, — …менее беспечными. — Допустим, ты права, — Дивина шагнула вперёд. — И как мы воплотим это на практике? — Можно тренировать всякие полезные приёмчики, как Отряд Дамблдора! — воодушевилась Энид. — Я не буду читать «Гарри Поттера», с меня хватило «Шерлока», — буркнула Уэнсдей тихо-тихо, чтобы только Энид её услышала. — Ты хотя бы знаешь, откуда Отряд Дамблдора — всё уже не так запущено, — хихикнула Энид. Тем временем остальные принялись взахлёб обсуждать идею Бьянки. Кто-то отнёсся к предложению скептически, кто-то — с энтузиазмом. Кент заявил, что каждая из групп могла бы обучить других некоторым из своих навыков: например, сирены покажут, как задержаться под водой дольше обычного, даже не имея жабр и чешуи, вампиры — как различать звуки, неуловимые для человеческого уха, или как лучше видеть в темноте, оборотни наверняка в курсе каких-нибудь бойцовских захватов… — А горгоны покажут, как скрывать ваши способности, чтобы никого не задело, — уныло бросил Аякс. — Навык необязательно должен быть связан с твоими особенностями! — тут же вмешалась Энид. — У каждого из нас есть сильные стороны, и неважно, из какой мы группы. Скажем, кто-то разбирается в ботанике, знает много о ядах и противоядиях. Кто-то… — Обладает умением раскапывать запретную информацию, — подхватила Бьянка, мельком покосившись в сторону Уэнсдей. — И может рассказать о монстрах, про которых остальные слышали только всякие небылицы. Намёк на дневник Натаниэля Фолкнера считывался легко, но Уэнсдей не отреагировала. После того, как Лорел Гейтс его выкрала, местонахождение записей оставалось для Уэнсдей загадкой, хотя, наверное, стоило бы заняться поисками. То, что Бьянка, сама того не подозревая, указала на серьёзное упущение, задело её. «Действительно теряю хватку, — шепнула она Вещи. — Это уже ни в какие ворота не лезет». Оставалось понять, что тому виной. Скорее всего, странные видения, которые ввергали в ступор и вносили неразбериху в чётко распланированную жизнь, но что, если Уэнсдей просто гораздо глупее, чем она привыкла считать? — Ещё мы должны подумать, как защитить территорию школы, — подала голос Дивина. — Пусть она обнесена забором — для монстра вроде хайда это не помеха. А со стороны леса и вовсе никаких преград нет! Все охотно включились в дискуссию, не считая Уэнсдей, которая заплутала в своих мыслях, Ксавье, который старался быть полностью незаметным, и Йоко, которая загадочно молчала, но потом, дождавшись паузы в обсуждении, спросила: — Меня интересует один момент… Почему мы рассуждаем так, как будто ожидаем новое появление хайда? Уэнсдей сузила глаза и подалась вперёд, как собака, почуявшая дичь. Ксавье, наоборот, сжался и отпрянул в тень. Но никто не обратил внимания на его непроизвольное движение. — У нас есть основания опасаться повторного нападения? — Йоко гнула свою линию. — Хочется верить, что нет, — ответила Бьянка. — Только гарантий нам никто не даст. Вещь легонько сжал плечо Уэнсдей, намекая на то, что у неё есть информация о побеге Тайлера, существенно меняющая положение дел. Она не отозвалась на его призыв, хоть и заколебалась на несколько мгновений: возможно, одноклассникам действительно стоило бы узнать правду. Однако разве она могла рассказать им что-то полезное? Разумеется, Уэнсдей не хотела, чтобы кто-то пострадал, но пока у неё не было никаких точных сведений, а голый факт — хайд не под замком — только посеял бы панику. Выждав ещё немного, чтобы все желающие высказались, Бьянка подытожила: — Я понимаю, что мы вряд ли сойдёмся во мнениях. У каждого свои соображения, свои доводы. Я озвучила то, что считаю важным, и прошу вас обдумать мои слова. Через неделю мы соберёмся снова и решим, в каком формате общество продолжит свою деятельность. — А если кто-то будет против выбранного курса? — впервые за всё это время заговорил Ксавье. Она внимательно посмотрела на него, силясь разгадать, что кроется за этим вопросом. В последние дни Ксавье выглядел плохо, но их отношения уже были не такими, чтобы Бьянка могла требовать от него откровенности. Волноваться за Ксавье приходилось, сохраняя дистанцию. — Никто никого не держит здесь насильно, — она заставила себя улыбнуться. — Да и исключать тех, кто хочет остаться в клубе, но не хочет тренироваться, мы не станем. — Значит, всё-таки будут тренировки! — Энид захлопала в ладоши. — Я могу составить план: кто чему будет обучать, какие навыки начнём оттачивать в первую очередь, какие попозже… — Если есть конкретные идеи — можем обсудить уже сейчас, — предложила Бьянка. — Остальных не задерживаю. Выяснилось, что расходиться никто не спешит. Изгои столпились вокруг Бьянки, наперебой высказывая мысли. Только Уэнсдей, как всегда отгораживаясь от большинства, решила не присоединяться к обсуждению. Но ещё раньше неё зал покинул Ксавье.

***

Он выскочил на улицу, надеясь, что прохладный зимний воздух приведёт в чувство, но в ушах по-прежнему шумело: то ли гомон одноклассников преследовал, то ли внутренние голоса что-то нашёптывали. Оттерев проступившую на лбу испарину, Ксавье нетвёрдым шагом направился подальше от школы. Сколько он ни твердил себе, что никто не подозревает его, успокоиться не выходило. На шее заныли старые шрамы от когтей хайда — напоминание о том, как близко к нему подобралось зло во плоти. Грань между снами и явью истончилась, чего никогда не случалось прежде, и Ксавье не представлял, у кого искать защиты. Рисовать в таком состоянии он едва ли мог — слишком сильно дрожали пальцы. И всё же отвлечься было необходимо, поэтому Ксавье свернул к тренировочной площадке. Стрелок из него сейчас тоже никудышный, но результат не имел значения. Главное — сконцентрироваться на чём угодно, не связанном с хайдами. Сначала даже не вышло натянуть тетиву. Если бы кто-то наблюдал за ним в этот момент, наверняка поднял бы на смех. К счастью, этот уголок двора пустовал. Ксавье предпринял вторую попытку, стараясь унять сердцебиение и чётко зафиксировать руки. Стрела со свистом рванулась вперёд и впилась в самый край мишени. — Мимо. Он вздрогнул и обернулся. Позади стояла Уэнсдей. — Вижу и сам, вообще-то. — Может, стрельба из лука — всё-таки не твоё? Раньше Ксавье обрадовался бы даже такому диалогу: пусть он выглядел в её глазах неудачником, зато она заговорила первой. Сейчас же ему хотелось спрятать голову в песок, раствориться, лишь бы не привлекать внимания — даже внимания со стороны Уэнсдей. Он скользнул взглядом по её плечу, куда однажды попала стрела, и стиснул зубы. — Я не про тот случай, — поправилась Уэнсдей, верно разгадав его реакцию. — То, что ты пытался тогда защитить меня от Крэкстоуна — весьма… мило. У неё даже губы свело, пока она произносила это слово. Ксавье не оценил жертву и скривился. — Послушай, я хотел побыть один. Тебе же наверняка есть чем заняться, верно? Роман сам себя не напишет и всё такое. Лицо Уэнсдей окаменело. Ксавье сразу же пожалел о своей резкости — в конце концов, Уэнсдей ничуть не виновата в том, что его изо дня в день гложут страхи, которыми он ни с кем не делится. Однако извиниться он не успел. — Я перестала писать. — О… Не знал, — он неловко взлохматил волосы. — То есть как, совсем? — Творческий кризис. — Ого… Признание Уэнсдей застало Ксавье врасплох. Она не ассоциировалась с человеком, подверженным каким бы то ни было кризисам. Скорее напоминала механизм, работающий без перебоев, где все шестерёнки отлажены и безостановочно крутятся в бешеном темпе. — По версии Энид, по крайней мере, — тут же подчеркнула Уэнсдей, не желавшая сочувствия. — Как проявляется? Уэнсдей прищурилась, оценивая, насколько высока вероятность того, что Ксавье примется её утешать. Но его брови не сошлись печальным домиком, а в глазах не появился жалостливый блеск. Он задал вопрос почти с деловой интонацией, как коллега по сложностям в творчестве. И Уэнсдей решилась. — Боязнь чистого листа. Я читала о таком явлении, но никогда не подумала бы, что мне оно тоже грозит. Предыдущий роман был распланирован от и до, при этом я без труда вплетала новые детали в сюжет, когда реальная жизнь подбрасывала что-то любопытное, что можно использовать. Для нынешнего романа я тоже разработала план, только он… — Больше не кажется удачным? — Нет, он логичный и стройный, — она вздёрнула нос, но тут же осеклась и добавила с нехарактерной растерянностью: — Просто… Не знаю, не понимаю, в чём дело. Слова больше не идут — и всё тут. На самом деле у Уэнсдей имелось одно предположение, только она не готова была его озвучить. Теория заключалась в том, что творчество раньше всегда помогало ей осмыслить происходящее в реальности, ведь она подходила к процессу создания текста с холодным умом. А теперь в голове царила сумятица, и сколько Уэнсдей ни пыталась контролировать это, выходило всё хуже и хуже. Видения ей не подчинялись, объяснить их не удавалось, да и некоторые эмоции тоже не поддавались объяснению, сбивая с толку самим фактом своего зарождения в её безэмоциональной душе. Текст как инструмент самопознания больше не помогал. Ксавье не торопился комментировать её слова. В какой-то момент Уэнсдей даже показалось, что он вообще ничего не скажет. — Знакомо, — всё же проронил он после паузы. — В таких случаях я обычно беру перерыв, не заставляю себя через силу. — Я тоже себя не заставляю. Мазохизм — это хорошо, но даже у него должны быть пределы. Уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. — А если творчества всё-таки не хватает… Есть ещё один способ. Нужно попробовать что-нибудь другое. — Я по-прежнему занимаюсь музыкой, если ты об этом. — Нет, нужно что-то новое… Принципиально новое. — Энид показала мне «Шерлока», — мрачно процедила Уэнсдей. — Не вдохновило, судя по всему, — усмехнулся Ксавье. — Значит, надо искать дальше. Что насчёт… — он запнулся, но всё же договорил: — Рисования?.. Брови Уэнсдей приподнялись на целый миллиметр. — Думаешь, я никогда в жизни не пробовала рисовать? Ксавье потёр ладонью шею. Куда испарялась его хвалёная уверенность в себе, когда собеседница — Уэнсдей? — По крайней мере, ни разу не видел тебя за этим занятием. — Мой первый рисунок — голубь, которого переехала машина. Рисовала с натуры. Мне было три. — А второй? — Соседская девочка, которая разверещалась на всю округу, когда я показала ей труп этого голубя. — То есть, ты больше портретист, чем пейзажист… На щеках Уэнсдей помимо её воли проступили ямочки, но она тут же вернула себе серьёзный вид. — Последний раз я рисовала в первом классе. Учительница постоянно отчитывала меня за выбор сюжетов, за траурную цветовую палитру и за пугающий натурализм. Я бы продолжила ей назло, но в тот год родители как раз подарили мне виолончель. Новое занятие по-настоящему увлекло меня, так что рисование я забросила. — Получается, ты давно не бралась за карандаш или за кисть! После такого перерыва — считай как в первый раз, откроешь этот процесс для себя заново. Если хочешь, могу дать тебе несколько уроков… — Нет, — молниеносно отреагировала Уэнсдей. Ксавье так и застыл с приоткрытым ртом, прерванный на полуслове. Потом криво усмехнулся, взглянув на неудачно выпущенную стрелу, которая всё ещё торчала в углу мишени — позорно далеко от центра. — Вечно я промахиваюсь, когда речь идёт о тебе. — То есть? — спросила Уэнсдей, не успев прикусить язык. Куда проще было бы не развивать тему, но вопрос сорвался сам собой. Очередная улыбка Ксавье вышла безрадостной. — Когда я пытаюсь угадать, что бы тебе понравилось… Предложить что-то, что поднимет тебе настроение… Всегда — мимо. Её глаза невольно расширились. Уэнсдей покопалась в воспоминаниях, силясь понять, о каких случаях говорит Ксавье, но поскольку она обычно заостряла внимание на других деталях, походящие примеры не всплыли в памяти. — Разве? Ксавье слегка наклонил голову, придирчиво изучая Уэнсдей взглядом. Ему показалось, что она не издевается, а спрашивает всерьёз, но разве это возможно — забыть о всех тех моментах, когда он старался найти путь к её сердцу? — Ну? — требовательно уточнила она. — Да постоянно! — Ксавье всплеснул руками. Она и правда всерьёз — но, тем не менее, получилось отменное издевательство. — Взять хоть нарисованного паука — я был уверен, что он тебе понравится, оживил его специально… А ты прихлопнула беднягу. На лице Уэнсдей ни один мускул не дёрнулся. — А день рождения? — Ксавье не мог понять, зачем ей теперь понадобилось это обсуждение, но промолчать, раз уж начали, оказалось выше его сил. — Ты ведь так ни слова и не сказала о сюрпризе, который мы для тебя приготовили. Я не надеялся, что торт заслужит похвалу, но ты и вовсе не взглянула! Я целый день придумывал эскизы в готическом стиле, потом возился с мастикой… — Ты его и украшал сам?.. — переспросила Уэнсдей. Ни её интонация, ни её мимика не выдавали истинных чувств — если они вообще существовали. — Ага, — Ксавье с трудом сдержался, чтобы не пробить лоб рукой. — Я думал, ты хотя бы заметишь. Просто заметишь, не больше! Но всё бесполезно. Что бы я ни делал — бесполезно. «Может, надо поменьше стараться?» — вертелось на языке у Уэнсдей. Она искренне считала это дельным советом: зачем тратить время на попытки привлечь чьё-то внимание, если можно придумать куда более полезные занятия. Однако что-то в словах Ксавье заставило её почувствовать себя неуютно. Паук действительно был в её вкусе, его она прихлопнула из чистого упрямства. А торт не рассмотрела, потому что все мысли тогда занимало расследование: в тот день Ксавье мог бы вылепить хоть макет парижских катакомб, она бы и то не впечатлилась. — Неправда. — Что — неправда? Но запас человеколюбия Уэнсдей исчерпался на этом слове. Признаваться Ксавье в том, что пауки ей нравятся, а за желание порадовать её в день рождения она благодарна, Уэнсдей малодушно не стала. Обычно она предпочитала говорить правду, в том числе неудобную или жестокую, но случались и исключения. — Как ты собрался учить меня? — буркнула она вместо этого. — У меня нет плана уроков, — хмыкнул Ксавье. — Я ведь спонтанно предложил — да и знал, что ты откажешься. — А если соглашусь? Ксавье, не очень-то веря услышанному, прикусил нижнюю губу. Чаще всего он рисовал в подсобке — там не страшно было запачкать всё вокруг, да и никто не беспокоил (пока в Неверморе не появилась Уэнсдей, способная проникнуть везде и всюду). Но звать её туда, где она вновь наткнётся на наброски с хайдом, пусть и не такие детальные, как прежде — опрометчивый шаг. — У меня есть коллекция гравюр, можем начать с неё — на примере поучишься графике, — неуверенно сказал Ксавье, чувствуя себя так, как будто использует самый дурацкий подкат в мире. Что поделать, если у него действительно хранилась коллекция гравюр — подарок от матери в один из её редких визитов, — а нового соседа по комнате так и не появилось. — Гойя тебе понравится… мне кажется. Воображение Уэнсдей тут же заботливо подсунуло самую известную картину художника — «Сатурн, пожирающий своего сына». — По рукам. Идём. Хотя Ксавье не ожидал такого поворота, он постарался скрыть волнение. — Ну, это репродукция, конечно… Но качество отличное, — объяснял он, пока они возвращались в школу. — Я сам многому научился, перерисовывая эти гравюры. — Копирование? — с долей презрения спросила Уэнсдей. — Да, это азы, — Ксавье ответил спокойно. — Чтобы научиться создавать своё, нужно сначала набить руку, а работы мастеров — прекрасный старт. Проследовав за ним в его комнату, Уэнсдей огляделась. Здесь почти ничего не изменилось с тех пор, как она побывала тут в прошлом семестре, разве что опустевшая половина Роуэна смотрелась сиротливо. Ксавье отодвинул стул, приглашая сесть, и, порывшись в ящиках, выудил альбом с гравюрами — роскошное дорогое издание. — Сейчас подберём что-нибудь на твой вкус… — водрузив книгу на стол, Ксавье принялся осторожно перелистывать страницы. — О, вот, смотри: «Все погибнут». Разберём этот офорт? Уэнсдей пробежала глазами краткое описание, которое Франсиско Гойя оставил к своему творению: «Удивительно! Опыт погибших не идёт впрок тем, кто стоит на краю гибели. Ничего тут не поделаешь. Все погибнут». Как ни странно, сейчас ей хотелось чего-то другого — самую капельку более жизнеутверждающего. Она склонилась над альбомом, и Ксавье убрал ладони, позволив ей самой выбирать. — «Сон разума рождает чудовищ»… — прочла Уэнсдей, замерев над очередной гравюрой. — Самая знаменитая из цикла «Капричос», — пожал плечами Ксавье, ожидавший, что её заинтересует что-то более редкое. — Если хочешь, можем начать и с этой. Взгляд Уэнсдей затуманился. Она не ответила. Очертания причудливых созданий, вьющихся над заснувшим человеком, притягивали и гипнотизировали. Художник изобразил странных птиц, больше всего похожих на сов, летучих мышей и дикого кота: силуэты на переднем плане были прорисованы чётко, дальние — размывались. От рисунка веяло неявной тревогой, какая бывает в середине кошмарного сна, когда уже догадываешься, что грядёт страшная развязка, но не можешь её избежать. «Когда разум спит, фантазия в сонных грёзах порождает чудовищ, но в сочетании с разумом фантазия становится матерью искусства и всех его чудесных творений», — теперь текст прочёл уже Ксавье. — Это описание вселяет надежду, правда? Стряхнув оцепенение, Уэнсдей уставилась на него, осмысливая услышанное. Если про её видения можно сказать, что они порождают чудовищ, то поможет ли здесь разум? Если излить на бумагу жуткие образы, не выходящие из мыслей, спасёт ли её искусство? Она была склонна считать, что не спасёт, но попыталась поверить, что хотя бы отвлечёт. — Да, давай выберем эту, — кивнула Уэнсдей и, вооружившись альбомом и карандашом, велела: — Приступай к обучению.

***

Тайлер Галпин судорожно вдохнул, сжимая и разжимая пальцы. Пальцы — не лапы монстра с острыми когтями, под которыми собиралась запёкшаяся кровь. К нему снова вернулся человеческий облик, но он не знал, как долго это продлится. Он не знал, где находится. Он не знал, что творил хайд. Он, чёрт побери, ничего не знал. Его колотило — процесс трансформации всякий раз сопровождался лихорадкой, ознобом, пробирающим до костей. Тайлер укутался в потрёпанную куртку, словно она могла согреть и спрятать его. Разумеется, она не могла. Тайлер затравленно осмотрелся. Вокруг высились деревья, слегка припорошенные снегом. Никаких следов человеческого пребывания. Что ж, хотя бы одна хорошая новость. Он надеялся, что не столкнётся с людьми, не станет последним, кого увидит очередная ни в чём не повинная жертва. Хотя, может, он и не превратится, если встретит какого-нибудь лесника или заплутавшего туриста. По ощущениям, хайд, пусть и пробуждался бесконтрольно, чаще всего реагировал не на людей, а на чувство опасности. Хайд… старался защитить его, Тайлера? После превращения он ещё толком не пришёл в себя, голова раскалывалась — так что любые попытки запустить мыслительный процесс были обречены на провал. Тайлер медленно поднялся и сделал шаг, хотя тело плохо слушалось, и даже простые движения стоили ему многих усилий. Спина осталась сутулой, голова — вжатой в плечи. Повадки монстра цеплялись хуже липкой паутины, и требовалось время, чтобы окончательно очеловечиться. Зато монстр гораздо острее чуял угрозу. Поэтому Тайлер, балансируя в пограничном состоянии, почти сразу уловил: хотя лес показался ему безлюдным, он здесь не один. Кто-то наблюдал за ним.