Сон разума и прочие неприятности

— Теперь я точно не оступлюсь, даже не пытайся! — Уэнсдей говорила с таким бешеным азартом, что Вещь нервно передёрнулся. Сколько он ни пробовал воззвать к её благоразумию — тщетно. Настолько тщетно, что невольно возникал вопрос: а в наличии ли оно вообще, это благоразумие? Водная гладь едва заметно рябила, над ней лениво покачивались засохшие прошлогодние камыши. День выдался почти безветренным, и с берега озера взгляду открывался почти идиллический пейзаж. Уэнсдей меньше всего заботилась о природных видах, однако ноги сами привели именно сюда: не в поисках умиротворения, но в поисках тишины и концентрации. Она хотела отсеять всё несущественное и, погрузившись в себя, собрать наконец разрозненные картинки в целый пазл. Вещь начал было показывать ту же пантомиму, которую демонстрировал не первый раз подряд, но Уэнсдей шикнула на него. — Да, Дивина утверждает, что это всего лишь дефект плёнки. Но я не слепая. На этом кадре ясно просматривается призрачный силуэт! Несмотря на то, что очередная попытка тоже обещала провалиться, Вещь опять изложил свои контраргументы. — Ну и что, что фотография сделана ещё в декабре? Главное — место: рядом с пещерой, где Гейтс держала хайда. А теперь мы нашли доказательства, что она не пустует до сих пор! На это Вещь не сумел возразить. После разговора с Дивиной — изрядно удивлённой интересу к фотографии, но спокойно ответившей на расспросы, — Уэнсдей помчалась на разведку и обнаружила в пещере следы человеческого пребывания. Кто-то расстелил на полу старый, видавший виды матрас, внутри валялась пара пустых бутылок из-под газировки, а у входа остались свежие следы от костра. Всё указывало на то, что кто-то время от времени ночевал здесь уже после поимки хайда. Пока Вещь подбирал новые доводы в пользу того, что лезть в это тёмное дело не стоит, Уэнсдей, замерев, смотрела на блики воды. Со стороны она походила на истукан с отсутствующим взглядом, однако в действительности в её голове шла напряжённая работа. «Некое бесплотное существо загадочного происхождения случайно попало в объектив Дивины ещё в прошлом семестре. Вероятно, именно оно обретается в пещере. Значит, ему необходимы тепло, кров и еда, это не призрак и не оболочка. При этом Дивина его не заметила, никто из школьников и преподавателей также не видели никого странного… По крайней мере, не сообщали о подобном». Вещь подобрался поближе к Уэнсдей и забрался к ней на колени, призывая серьёзно отнестись к предостережениям. — Уже поздно поворачивать назад, — она мотнула головой. — Это существо должно клюнуть, должно! Тут Вещь пожалел о том, что не может вздохнуть — очень хотелось. Упрямая Уэнсдей ведь не ограничилась обыском пещеры и прилегающей территории, она оставила таинственному созданию послание на стене: «Я знаю, что ты здесь. Надо поговорить. Аддамс». — Я раскрыла его, так что ему придётся пойти на контакт. Она резко поднялась, и Вещь соскользнул на землю. Умиротворяющий пейзаж не подействовал: внутри Уэнсдей вскипела жажда деятельности, мешающая сидеть на месте и размышлять. — Оно придёт, я уверена. Оно уже близко. Будь его воля, Вещь потрогал бы её лоб, чтобы проверить, нет ли жара. Но Уэнсдей уже шагала по деревянному мостику, с которого в тёплую погоду ученики прыгали в озеро. Подойдя к самому краю, она застыла, возвышаясь над водой. — Я знаю, что это кажется странным. Ты, наверное, думаешь, что я совсем тронулась? Может и так. Я сама не понимаю, что со мной творится. Я… Не найдя слов, она опустила взгляд, как будто хотела просканировать озеро до самого дна. Это ей не удалось, поскольку здесь уже было глубоко, и в непрозрачной воде лишь смутно проступали причудливые очертания водорослей. Уэнсдей загляделась на них, как под гипнозом, и невольно качнулась вперёд, словно её вот-вот затянет в воронку. — Я просто… Кто-то упёрся в её спину и с силой толкнул. Уэнсдей не успела даже вскрикнуть. Ледяная вода сомкнулась над ней, мгновенно сковывая тело. Хотя Уэнсдей отлично плавала, сейчас она оказалась абсолютно бессильной: из-за холода движения замедлялись, вокруг рук и ног обвились водоросли, утягивая всё ниже. Подняв глаза, она увидела, как стремительно удаляются проблески дневного света, меркнут вместе с надеждой всплыть. Уэнсдей умела задерживать дыхание больше, чем на минуту, но сейчас в груди нещадно пекло, и рот раскрылся сам собой: воздуха. Воздуха! «Роковая ошибка, — промелькнуло в мыслях, когда в горло попала вода, замораживая всё изнутри. — Утонуть, как мешок с мусором, — досадный и позорный исход». Потяжелевшие веки смыкались сами собой, как Уэнсдей ни старалась противиться этому. Она знала, что если закроет глаза — проиграет окончательно. Но разве у неё был… хоть один шанс… Прежде чем провалиться в черноту, Уэнсдей почувствовала чью-то крепкую хватку на своём запястье. И мощный рывок вверх.

***

Первым, кого она увидела, с неимоверным трудом разлепив веки, был Ксавье. Дежа вю: ей уже доводилось однажды приходить в себя под его заботливым вниманием. Правда, тогда он тихо улыбался, а теперь на его лице отражалась целая палитра смешанных эмоций: к радости примешались пережитые волнения и неверие — точно ли Уэнсдей очнулась, точно ли всё самое страшное позади? — Ты снова с нами?.. — в конце фразы его голос дрогнул, и получился скорее вопрос, чем утверждение. Уэнсдей попробовала привстать, но ослабевшее тело её не послушалось. Из горла вырвался сиплый кашель. — Что… Что произошло? — через силу выдавила она. — Ты не помнишь? — обеспокоенно спросил Ксавье. При попытке покопаться в памяти в голове закружился калейдоскоп отрывочных воспоминаний. Фотография Дивины, обыск пещеры, озеро… Озеро? Уэнсдей обдало жаром, и на лбу тут же проступила испарина. — Я… прыгнула в воду… — Прыгнула? — Ксавье изумлённо вскинул брови. — Я думал, случайно сорвалась с мостика. К счастью, Вещь нырнул за тобой, проявил небывалый героизм — вытащил, хотя едва не надорвался. — А, да… Сорвалась… — Уэнсдей говорила медленно, заторможенно, с трудом возвращаясь в реальность. Почему-то ей самой помнилось другое: когда она заглянула в тёмную гладь озера, её будто что-то поманило, и она, покорившись этому зову, совершила роковой шаг вперёд… Стоп. Уэнсдей дёрнулась, отгоняя наваждение и туман в мыслях. Это неправда, её столкнули! Кто-то подкрался со спины и сбросил в воду! Точно, это не у неё помутился разум, это чей-то злой умысел. Уэнсдей выдохнула с облегчением: всегда предпочтительнее знать, что кто-то желает тебе смерти, чем знать, что ты сходишь с ума. Однако она сразу же закашлялась снова. — Ты пробыла под водой недолго, но… — сочувственно протянул Ксавье и осторожно сжал её ладонь. — Сейчас озеро такое холодное, что это всё равно не прошло даром. Ты целую ночь бредила, не приходила в себя, никак не удавалось сбить температуру. Врач сказал, у тебя острая двусторонняя пневмония. — Ерунда, — просипела Уэнсдей. — Я нормально себя чувствую. Откровенное враньё: чувствовала она себя так, словно тело придавили гирями, а внутри кто-то раскалил печь. Затруднённое дыхание и боль в лёгких не улучшали картину. Ксавье с мягким укором взглянул на Уэнсдей, но спорить не стал. Она выглядела ещё бледнее обычного, зато губы неестественно ярко алели, а глаза горели лихорадочным огнём. По подушке чёрными лентами разметались волосы — Ксавье впервые видел их распущенными. В этом новом облике крылось нечто завораживающее, и Ксавье немалых усилий стоило держаться слегка отстранённо, чтобы не раздражать её. Уэнсдей предприняла ещё одну попытку подняться — и снова не преуспела. Ощущать себя совершенно беспомощной ей было в новинку. Ярость пополам с отчаянием с каждой секундой разгорались всё сильнее. Как это — кто-то вывел её из игры, так легко, будто в насмешку над её стараниями, и явно надолго! Конечно, можно сбежать из лазарета, и она обязательно провернёт побег, но пока, при всём желании, об этом нечего и думать. — Пожалуйста, не горячись, — Ксавье наклонился к ней, отводя пряди со лба. — Сейчас тебе всё-таки нужен покой, как бы ужасно для тебя это ни звучало. Отследив его движение, Уэнсдей застыла. Она только теперь поняла, что её косы расплетены. Рука тут же взметнулась к лицу, перехватывая пальцы Ксавье. — Не трогай. — Я всего лишь… — Не трогай. Она не могла объяснить, почему так пугало это ощущение: словно то, что Ксавье увидел её такой — беззащитной, растрёпанной, не застёгнутой на все пуговицы, — грозило ей какой-то неведомой опасностью. Он подавил тяжёлый вздох и отстранился. — Извини. И я догадываюсь, что я вообще не тот человек, которого тебе было бы приятно видеть, очнувшись. Прости, что опять стал причиной разочарования. Его губы изогнулись в нервной безрадостной улыбке, а Уэнсдей в это же мгновение осознала, что он не прав. Ни капельки не прав. То, что Ксавье дежурил здесь, ждал, когда ей станет хоть немного лучше — это… Это, возможно, даже приятно. По крайней мере, при мысли об этом её обдало тёплой волной, а в сердце запекло. Или просто температура опять поползла вверх. «В любом случае, я не испытываю разочарования», — констатировала Уэнсдей, но озвучивать вывод не стала. — Позову врача, — Ксавье поднялся. — И скажу Энид, она тоже безумно переживала, всю ночь просидела тут. Я только недавно отпустил её поспать. — Сам бы тоже поспал, — буркнула Уэнсдей, раздосадованная тем, как резко он собрался уходить. — За меня можешь не волноваться… — начал было он, но Уэнсдей тут же перебила. — И не думала. Просто твои круги под глазами достигли вселенских масштабов. — Спасибо, — Ксавье поджал губы и направился к выходу. — Между прочим, тебе к лицу, — бросила она ему вслед. Но стоило Ксавье удивлённо оглянуться, тут же заговорила о другом: — И если Энид спит, не буди её. Пусть приходит, когда отдохнёт. — Конечно. Когда за ним захлопнулась дверь, Уэнсдей тут же отвернулась, чтобы не заострять внимания на том, какой пустой сразу стала палата. В конце концов, одиночество — самое лучшее состояние, и нет ничего печального в том, что её единственный посетитель не стал задерживаться. — К тому же, я редко бываю абсолютно одна, да, Вещь? Хотя он не подал признаков присутствия, Уэнсдей не обманулась. — Я знаю, что ты здесь. Вылезай и расскажи мне всё. Что-то закопошилось в углу, под тумбочкой, но на свет Вещь так и не показался. Заняться его извлечением Уэнсдей смогла не сразу: в палату вошёл врач, и пришлось оставить важные занятия во имя всяких глупостей вроде осмотра. Состояние мисс Аддамс определили как удовлетворительное — с ремаркой, что юный организм, хоть и пережил серьёзный стресс, справляется очень хорошо. На языке у Уэнсдей так и вертелся вопрос: если «очень хорошо» — это с изматывающим жаром, надсадным кашлем и чугунной головой, то как тогда будет «нормально» или, тем более, «плохо»? Однако, поскольку она надеялась как можно скорее сплавить врача подальше, вступать в беседу не стала. — Самое главное сейчас — полный покой, — подытожил врач вереницу процедур и рекомендаций. — Постельный режим — залог быстрого выздоровления. — Да, — сказала Уэнсдей и, как только врач вышел в коридор, покинула постель. На этот раз у неё получилось лучше — она как минимум сумела встать. Но её нещадно вело из стороны в сторону, и ноги, совсем ватные, не желали выполнять даже простейшие команды. Устыдившись, что ей приходится так напрягаться из-за его нежелания подходить, Вещь всё-таки показался из-под тумбочки и боком, запинаясь, засеменил к Уэнсдей. Она осела обратно на кровать, привалившись к спинке и хрипло дыша. — Что не так, Вещь? Он не ответил, не осмеливаясь даже вскарабкаться к ней. — Вещь, пожалуйста… — Уэнсдей протянула руку. — Ты сам не свой. Иди сюда, объясни, в чём дело. Теперь он всё-таки послушался, неуверенно устроился рядом с ней — но весь скукожился, будто что-то его мучило, и по-прежнему молчал. — Ладно, пойдём по порядку, — нахмурилась Уэнсдей. — Ты остался на берегу, а я прошла по мостику, до самого края. Потом кто-то сбросил меня в воду. Кто это был? Вопрос так озадачил Вещь, что он даже вышел ненадолго из своего странного состояния. — Что значит «никто»?! — изумилась и Уэнсдей после его ответа. — Я точно помню, кто-то толкнул меня в спину. Иначе почему бы я упала? Вещь с полным недоумением развёл пальцами. Уэнсдей смотрела на него, и с каждой секундой липкий мерзкий страх опутывал её всё сильнее, вставая комом в горле. Вещь не мог не заметить, не мог ошибиться с такого расстояния — и раз у озера действительно никого не было, кроме них двоих… В голове вновь закружились воспоминания о том, как чёрная гладь манила к себе, затягивала в омут, лишая воли. Что, если это и было правдой, а столкнувшие в озеро руки, наоборот, пригрезились? — Вещь… — почти беззвучно проронила Уэнсдей, кусая губы до крови. — Вещь, я на самом деле схожу с ума? Её трясло, температура, реагируя на внутреннее смятение, ползла выше и выше. Вещь удручённо сжался в комок, наконец-то выдавив из себя признание: это всё его вина. — Что за чушь? Ты ни в чём не виноват. Наоборот, если бы не ты, мои дни завершились бы на дне озера. Эстетичная смерть, но несвоевременная. Пусть этих слов не хватило для того, чтобы переубедить Вещь, он всё-таки подобрался к Уэнсдей поближе. — Не казни себя. Мы не знаем, что там произошло на самом деле, и… — поборов отвращение перед тем, что предстояло сказать, она завершила фразу. — …от нас ничего не зависело. И вообще, ты повёл себя героически. Вещь благодарно прижался к ней, а потом переполз на лоб и бережно накрыл его. Прохладная кожа, соприкоснувшись с горячей, принесла долгожданное облегчение. — Ладно… — пробормотала Уэнсдей, закрывая глаза. — Я только чуть-чуть полежу — и возьмусь за план побега… Через минуту она уже дремала.

***

— Ты читаешь быстро, но на неделю должно хватить, врач как раз говорит, тебе тут лежать семь дней минимум, а если придётся больше, я найду ещё что-то, где ты пока не в теме! Энид не замолкала ни на минуту, хлопоча у кровати. Она водрузила на тумбочку целую связку книг. «Гарри Поттер», — обречённо прочла Уэнсдей на корешках. Видимо, есть на свете вещи, которых нельзя избежать. — Главное — не делай глупостей, пожалуйста! — перескочила на другую тему Энид. — Тебе нужно полностью восстановиться. Соглашаясь с ней, Вещь назидательно воздел палец к потолку. Он знал, что Уэнсдей пока так и не сбежала исключительно потому, что организм её подвёл, сдавшись болезни. А как только она немного окрепнет — жди беды. — Выполняй все рекомендации, хорошо? — Энид сжала её ладонь и умоляюще свела брови. — Ну конечно, — откликнулась Уэнсдей, и даже осипший голос не помешал вложить в интонацию весь доступный сарказм. — Разве я когда-либо поступала иначе? Впору было хвататься за голову, однако Энид придумала другой вариант. — Я обещаю навещать тебя каждый день и отчитываться обо всём подозрительном, что происходит в Неверморе! Пока ты здесь, стану твоими глазами и ушами. Судя по лицу Уэнсдей, она представила себе буквальное воплощение этой идеи. — Не надо отчаянных мер. Я крепче, чем ты думаешь — через день-другой уже буду на ногах. Однако прогнозы Уэнсдей не сбылись. Спустя сутки ей не стало лучше, и температура по-прежнему зашкаливала. Энид отпросилась с первых уроков, чтобы побыть с ней, а после занятий пост принял Ксавье. Когда он пришёл, Уэнсдей лежала в полудрёме и даже не отреагировала на его появление. Ксавье присел у изголовья кровати и некоторое время просто слушал неровное, с присвистом, дыхание — и смотрел на румянец на щеках. Понятно, что природа у румянца была нездоровая, но непривычное зрелище всё равно привораживало. Уэнсдей заворочалась, жалобно простонав что-то, но так и не проснулась. — Если бы я знал, как помочь… — тихо произнёс Ксавье, не решаясь взять её за руку: неизвестно, разрешила бы или нет, если бы бодрствовала. — Энид заверила, что тебе пойдёт на пользу, если я буду мозолить тебе глаза. Вот именно так и сказала. Не очень-то воодушевляет, правда? Хотя Уэнсдей по понятным причинам ничего не ответила, её ресницы дрогнули, словно готовые вот-вот распахнуться. При желании это можно было принять за ответ. — Обещаю, что не стану досаждать, — слегка приободрённый, Ксавье продолжил этот своеобразный диалог. — Как только тебе станет лучше настолько, что ты будешь в состоянии определить, кто к тебе наведался — тут же скроюсь с глаз. На этот раз Уэнсдей даже мимолётно улыбнулась во сне — или ему почудилось. Оказалось, что сложнее всего — начать разговор, когда собеседник едва ли тебя слышит, а вот дальше становилось легче с каждым словом. Ксавье не спеша вещал о школьных новостях, потом незаметно для себя перешёл на ностальгические истории из детства — видимо, вспомнив, как когда-то давно мама рассказывала ему всякие семейные предания, если он болел, — и сам не заметил, как полностью погрузился в прошлое. — А ты ещё спрашиваешь, почему я только о тебе и думаю! — рассмеялся он, завершая очередную историю — про их знакомство с Уэнсдей. Когда-то Ксавье уже упоминал их первую встречу, но тогда Уэнсдей не очень-то интересовалась деталями. Она и сейчас не проявляла интереса — но, по крайней мере, продолжала милостиво дремать, давая возможность перечислить все мелочи. — Если бы тебя кто-то спас прямиком из гроба, ты бы тоже только о нём и думала. Правда, в твоём случае мысли вряд ли были бы восторженными… Уж скорее ты бы прокляла человека за то, что испортил такое дивное убежище. Он улыбнулся. Картина из детства до сих пор живо вставала перед мысленным взором. — Ты так хотела посмотреть на кремацию… — тон Ксавье стал задумчивым. — Иногда мне кажется, что ты согласилась играть со мной в прятки только для того, чтобы отвлечься от ожидания. Какими мы всё-таки были глупенькими… Моя милая Уэнни. — Как?! — она закашлялась, и вовсе не из-за пневмонии. — Как ты меня назвал?! — Давно ты не спишь?.. — опешил и Ксавье. — Прости, я заболтался и пропустил этот момент. — Недавно, но этого хватило. Какая ещё «твоя милая Уэнни», ты совсем рехнулся?! «Похоже на то», — вертелось у него на языке. — Я не это имел в виду… То есть… Я просто рассказывал историю из нашего детства — и к слову пришлось. Так тебя называла моя крёстная. Она… она считала тебя очень славной девчушкой. — «Милая Уэнни»… Такого даже Энид себе не позволяет. Ксавье виновато покосился на Уэнсдей, и вдруг на миг ему показалось, что её презрительно-угрюмое выражение лица — напускное, и что она из последних сил сдерживает предательскую улыбку. — Может, проехали? — миролюбиво предложил он. — Я не буду занимать твоё время, просто хотел отдать кое-что… На случай, если вдруг ты заскучаешь… Выжидающе глядя на него, Уэнсдей привстала на локтях и оперлась на спинку кровати. Ксавье протянул ей небольшую папку. Внутри оказались принадлежности для рисования. — И ещё я спроектировал мини-мольберт, его можно установить так, чтобы рисовать полусидя. За реализацию чертежа отвечает Юджин — он заверил, что сегодня к вечеру уже будет готово. И ещё Аякс хотел как-нибудь зайти, ты не против? Никто не обидится, если откажешься, все понимают, что ты плохо себя чувствуешь, и… — Я не против, — глухо сказала Уэнсдей. Она сосредоточенно перебирала карандаши и кисти, из последних сил стараясь выглядеть равнодушной. Очередь из желающих её проведать — совершенно не то, что могло растрогать или, не приведи преисподняя, умилить. — Здорово, я передам. Ну, тогда… — Ксавье замешкался. — Ещё увидимся? — Такую вероятность нельзя исключать, — отстранённо проговорила Уэнсдей. И только когда Ксавье уже выходил из палаты, тихо пробормотала вдогонку: — Спасибо. — Не за что… моя милая Уэнни, — нахально подмигнул он и поспешно закрыл за собой дверь, пока в него не запустили чем-нибудь тяжёлым. Пока Уэнсдей пыталась осознать, почему щёки горят так, что на температуру уже не спишешь, Вещь, притаившийся в уголке и слышавший весь разговор, уверился: настало время напомнить ей кое о чём весьма важном. Он забрался в тумбочку и выудил из ящика чёрный конверт, который до этого перетащил сюда из комнаты Уэнсдей и Энид. — Валентинка… — Уэнсдей произнесла это слово без привычного пренебрежения. Из-за фото с загадочным существом всё так завертелось — и у неё попросту вылетело из головы, что она до сих пор не распаковала этот конверт. Ею овладела странная нерешительность. В конце концов, Уэнсдей по-прежнему считала праздник отвратительным, и то, что Ксавье решил подарить открытку, совершенно не влияло на её мнение. Но тут Вещь, будто подслушавший её мысли, подлил масла в огонь, предположив, что отправить валентинку мог и кто-то другой. «Неужели тебе так хочется, чтобы это был Ксавье?» — всем своим видом вопрошал Вещь. — Мне вообще всё равно, — буркнула Уэнсдей и одним движением вскрыла конверт. Внутри оказался чёрно-белый рисунок с пауком, который плёл паутину. Ожившее двухмерное изображение приковывало взгляд. Уэнсдей, замерев, следила за тем, как из паутины складывается сердце — ломанное, несимметричное и криповое, как выразилась бы Энид, но всё-таки сердце. «Надеюсь, ты не спалишь конверт сразу же, — гласила приложенная записка. — Не хочу тебя сердить, просто подумал… Одному пауку уже не повезло, но вдруг этому ты всё-таки дашь шанс?» Уэнсдей завороженно смотрела на тонкие-тонкие чёрные нити, казавшиеся такими хрупкими и ненадёжными. Однако она прекрасно знала, что паутина — удивительно прочный материал. Довольно потирая пальцы, Вещь, в свою очередь, наблюдал за Уэнсдей. — И нечего тут предвкушать, — заявила она, не отводя глаз от рисунка. — Меня такими глупостями покорить невозможно. На листе с запиской проявилась ещё одна фраза — мелким шрифтом. «…А может, шанс получит не только он…» Больше Ксавье ничего не написал, но Уэнсдей и не требовалось больше. Резким движением сложив валентинку и убрав её вместе с запиской в конверт, она впихнула его Вещи. — Убери с глаз долой это безобразие. Затолкай куда подальше. Только когда Вещь скрылся в недрах тумбочки, Уэнсдей позволила себе улыбнуться — и это стало первой смущённой улыбкой за всю её жизнь.