Come undone

В страхе каждый день, каждый вечер Он громко зовет ее сверху, Заботливо наблюдая за ней по причине Искренней преданности и любви…

Isolation — Joy Division

Сон покидал его постепенно, как тихий отлив. Раннее пробуждение началось с ощущения холода – Хосок осторожно высвободил его из кольца своих рук, которые всю ночь держали его в плену, словно невидимыми цепями. Тэхён почувствовал это, даже не открывая глаз: жар чужого тела сменился прохладой, а привычное давление на талию – лёгкостью одеяла. Омега пролежал, притворяясь спящим, пока тихий щелчок двери не отрезал альфу от спальни. Только тогда он позволил себе дышать полной грудью. Ким лежал и слушал, как дом дышал подобно живому существу. Где-то внизу скребли лопаты, счищая ночной снег; гулко, будто на сквозняке, захлопнулась дверь; по коридору пронеслись торопливые шаги. И всё это казалось частью огромного, работающего механизма, сломанной деталью которого был он сам.  Повернувшись на бок, он увидел на тумбочке телефон, что был подключен к зарядке. Тэхён не помнил, чтобы доставал его из тумбы. Значит, это был Хосок. Своеобразный жест, который выглядел как милость, а на вкус отдавал горечью подлости.  Значит, долгожданное возвращение связи с миром… Безусловное? Нет, конечно. Если телефон здесь – значит, за этим крылся расчёт. Наблюдение. Проверка. Тихая ловушка в виде «подачки». Тэхён взял устройство в руки. Экран ожил под пальцами, и четыре деления в его углу вспыхнули, сигнализируя о наличии связи. В груди кольнуло знакомой тревогой. Омега пролистал главный экран, не открывая приложений, и почувствовал, как тонкая нить напряжения протянулась от затылка к пояснице. Позвонить? Нет. Он был почти уверен: каждый его вздох, каждое касание экрана отслеживается, анализируется, попадает в отчёт… И тогда он увидел имя. Суджин. Оно не просто светилось среди десятков уведомлений – пропущенных вызовов, сообщений, цифр и букв, накопившихся за время вынужденного молчания. Оно горело. Тихим, но упорным пламенем, словно маяк в густом, беспросветном тумане. Все прочие значки на его фоне были лишь шумом, напоминанием о мире, от которого его отрезали.  Тэхён открыл переписку. Сообщения друга, в которых были отчаяние и забота, шли одно за другим, короткие и тревожные, как удары собственного пульса: «Ты обещал писать и снова пропал. Я переживаю, Тэхён» «Если ты не можешь говорить — просто напиши, что всё хорошо» «Мои соболезнования… То, что случилось с Юнги — это кошмар» «Хосок сказал, что тебе снова стало плохо, но причин для волнения нет, что ты под его присмотром. Но у меня такое чувство, что он что-то не договаривает» Горло сжалось так резко, что дыхание перехватило. Он сглотнул, чувствуя, как что-то горячее и острое подступает к глазам, но слёз не было. Они застряли где-то глубоко, в той самой пустоте, что копилась месяцами, превращаясь в непосильную ношу. Тэхён долго смотрел на экран, пока холодный свет гаджета не начал сливаться с предрассветной мутью за окном. Мысли кружились, как осенние листья в вихре, цепляясь за одно-единственное имя – Суджин. Его друг, чья преданность не подвергалась сомнению. Если кто-то и мог... Если кто-то и был способен помочь ему, то только Суджин.  Но мысль эта была в равной степени дарящей надежду и сулившей неизбежную угрозу. Это было невероятно опасно. Для Тэхёна. Для Суджина. И разве имеет право один обречённый тянуть за собой в бездну того, кто ещё дышит свободно? Его собственная жизнь давно превратилась в кошмар, а Суджин жил свою, откровенно говоря, неплохую, безопасную жизнь… Страх и надежда вели в душе Тэхёна тихую войну: страх шептал о молчании и ином, пусть возможно и несуществующем способе выбраться, надежда – о том, что это его единственный шанс.  И всё же пальцы, почти против воли, коснулись экрана. Они двигались медленно, с мучительными паузами, будто каждое касание могло замкнуть роковую цепь. Каждое слово он взвешивал на невидимых весах, где на одной чаше лежала тоска по спасению, а на другой – безопасность, его и того, кто был по ту сторону экрана. Что можно сказать? Как прочтёт эти строки Хосок, без сомнения следивший за всеми его действиями? «Всё нормально», — начал он писать, и эти два слова показались ему самой чудовищной ложью из всех возможных. Он быстро стёр их, зажав клавишу до предела, сделал глубокий, дрожащий вдох и позволил себе чуть больше правды: «Прости. Мне правда тяжело сейчас. Я бы очень хотел тебя увидеть» Курсор мигал, подстёгивая его. Сердце стучало неровно, но отнюдь не в радостном, а в тревожном ритме.  Если он приедет… Если он возьмёт с собой Лори… Это же Рождество! Семейный визит. Ничего подозрительного. Ничего такого, за что можно было бы ухватиться. И тогда, возможно, в суете праздника, в моменте, когда бдительность Хосока ослабнет, появится шанс. Шанс сказать то, что нельзя доверить телефону. Шанс быть услышанным. Шанс попросить о помощи. Он дописал, быстро, пока не передумал: «Если у тебя получится прилететь ко мне на Рождество, мне стало бы легче. Можешь взять с собой Лори. Я буду рад» Никаких намёков. Никаких планов. Только тоска. Только желание увидеть друга. Самое естественное чувство в мире, не так ли? Он перечитал. Раз. Два. Пальцам было холодно. Он нажал «отправить» и тут же заблокировал экран, словно бросал в бездну запечатанное письмо. Телефон положил обратно на тумбу аккуратным движением – ровно так, как он лежал. Ничего не изменилось. Тишина в комнате осталась прежней. За окном падал снег. Дом продолжал дышать. Но в этой тишине теперь жил тонкий, почти незримый луч внезапной надежды.

***

Обед проходил в гулкой, выхолощенной тишине. Стол был накрыт аккуратно, без излишеств: мясной суп, пара закусок и рис. Тэхён ел машинально, почти не ощущая вкуса. Всё его существо, каждая натянутая струна внимания были прикованы к мужу, неожиданно вернувшемуся домой в разгар дня. Хосок казался воплощением спокойствия. Он ел неторопливо, просматривал что-то в телефоне и изредка поднимал на него взгляд. Его взгляд не был странным – но от него по коже пробегал лёгкий, неприятный холодок. В нём не было раздражения. Только пристальное, всепоглощающее внимание, словно альфа мысленно сверял его с внутренним чек-листом: присутствует на обеде, ест, не пытается исчезнуть в себе. И от этой безмолвной проверки становилось не по себе. — Завтра я поеду за портретом Сэхёна к девяти утра. Позже у меня не получится, — голос альфы так внезапно разрезал тишину, что Ким ненароком вздрогнул. — Я хочу, чтобы ты поехал со мной. Если ты сможешь.  Ложка в пальцах Тэхёна замерла на долю секунды, прежде чем он заставил её двигаться снова. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и непрозрачные, будто клубы пара. Мозг отказывался складывать их в смысл. А когда всё же сложил – внутри резко, до тошноты, похолодело, а следом ударила волна жара, спровоцировав прилив крови к вискам. — Он… уже готов? — голос прозвучал чуть выше обычного. — Да, — Чон отложил телефон, его взгляд стал прямым и ясным. — Уже давно. Чимин будет ждать нас. Чимин. Имя прозвучало как удар колокола, отозвавшись глухим гулом где-то в основании черепа. По спине прошла резкая дрожь. Тэхён опустил глаза в тарелку, где еда внезапно стала выглядеть незнакомой и несъедобной. Почему не курьеры? Почему не помощник? Почему не ты один? Вопросы вспыхнули один за другим, острые и безответные. Хосок – человек, ценящий своё время и эффективность. Он не тратил время на лишние перемещения, на ненужные контакты. И уж точно не брал Тэхёна с собой просто так, без причины. Если они едут вместе, то значит, в этом есть необходимость… Демонстрация? Проверка? Или что-то ещё, чего он не мог понять, но инстинктивно боялся. Но под этой лавиной страха теплилась одна ясная, неоспоримая мысль. Он должен поехать. Обязан. Потому что это последний портрет Сэхёна. Потому что это его ребёнок – его плоть, его кровь, его самое большое счастье и самое огромное горе. Художник мог быть гениальным, заказчик – безупречным в изложении своего желания, но только его сердце папы могло уловить ту самую, последнюю, неуловимую черту. Ту искру, которую видел только он. Страх сжимал горло, предупреждая об опасности, о взгляде Хосока, о возможной боли. Но долг, тихий и настойчивый, был сильнее. Он должен увидеть. Должен убедиться своими глазами. И если понадобится… если в последний момент увидит, что что-то не так, он попросит внести правку, ради того, чтобы память о сыне была совершенной. Тэхён медленно сделал глоток воды, чувствуя, как холодная влага стекает по горлу, не в силах погасить внутренний пожар. В груди поднималось чувство, от которого хотелось сжаться в комок, – паническое, слепое ожидание. Как перед вынужденным прыжком в тёмную, незнакомую воду. Он попытался представить: студия, запах краски и бумаги, гул улицы из приоткрытого окна… Он и Чимин, а рядом – Хосок. И его проницательный взгляд. Картина не складывалась, рассыпалась на осколки, будто сознание отказывалось дорисовать сцену до конца, оберегая омегу от чего-то мучительного. — Хорошо, — наконец выдавил он после паузы, слишком долгой, чтобы быть естественной, но всё же уложившейся в грань дозволенного. Хосок внимательно посмотрел на него. Его взгляд был тяжёлым, проницательным, словно рентгеновский луч, сканирующий каждую мысль за непроницаемым лицом. Но комментировать затянувшееся молчание он не стал. Лишь кивнул, одним этим движением разом захлопывая тему, как книгу, прочитанную до конца, и вернулся к еде. Словно они только что обменялись ни к чему не обязывающими замечаниями о предстоящем снегопаде. Обед завершился быстрее, чем Тэхён ожидал. Казалось, лишь мгновение назад он поднял первую ложку, а уже видел, как альфа с безупречной, почти ритуальной аккуратностью сложил салфетку, отодвинул тарелку и поднялся. Его движения были отлаженными, беззвучными и неторопливыми, совсем как у крупного хищника. — Я сегодня задержусь, — сказал он, надевая пиджак, и ткань мягко скользнула по плечам, завершая безупречный силуэт. — Не жди к ужину. Тэхён кивнул, не поднимая глаз, но кожей чувствуя, как взгляд Хосока медленно скользит по его склонённой голове, по линии плеч, будто делая последнюю пометку в невидимом чек-листе. Альфа приблизился. Тэхён почувствовал его ещё до прикосновения – тепло, свежий запах дорогого парфюма, едва уловимое напряжение в воздухе. Поцелуй в скулу был лёгким и сухим. Таким, каким Хосок всегда целовал его, уходя ненадолго. Жест привычный, но сегодня от него веяло чем-то странным. Или, может, так ему казалось… — Отдохни, — тихо добавил Чон, уже отстраняясь, и эти слова, произнесённые почти что в ухо, обжигали кожу. Они прозвучали не как забота, а как мягкий, но не терпящий возражений приказ. Тэхён остался сидеть один за широким столом, среди безупречного порядка и остывающей, так и недоеденной еды. Внутри, на смену острой, жгучей тревоге, медленно и неумолимо, как поднимающаяся грунтовая вода, подступал настоящий, леденящий страх. Не перед завтрашним днём как таковым, а перед тем, что завтра может стать разломом в давно и тщательно выстроенной реальности, которую он научился называть жизнью. Моментом истины, когда всё спрятанное, всё запретное выйдет на свет – и тогда обратного пути не будет. Рухнет всё. Карточный домик его существования разлетится от одного дуновения. Рука сама, помимо воли, потянулась к животу – старый, давно забытый жест утешения, поиск защиты в том, что когда-то было источником жизни. Тэхён поймал себя на этом движении и резко, почти с отвращением, одёрнул ладонь, вцепившись пальцами в колено так сильно, что костяшки побелели. Этот жест из другого времени, из другой жизни, где были беременности, надежды и рука на животе, призванная успокоить себя и ребёнка под своим сердцем… теперь он казался злой, циничной насмешкой. Как если бы сама плоть воспоминала о своей былой способности творить жизнь, лишь чтобы подчеркнуть нынешнюю пустоту. Недобрым предчувствием, которое уже пустило ядовитые корни где-то в самой глубине, в тех тёмных уголках души, где не осталось ничего, кроме голого, всепроникающего страха.

***

Сеул за окном машины плыл серой, размытой акварелью. Витрины с отражением низкого неба, скучные лица прохожих, спешащих на работу – всё это казалось частью чужого спектакля. Тэхён чувствовал себя за двойным стеклом: автомобильным и тем, что наросло внутри, – прозрачным, но непреодолимым. Он не выспался. Ночь была рваной, беспокойной, сотканной из коротких провалов и резких возвращений в реальность. Стоило закрыть глаза – тело вздрагивало, сердце сбивалось на частый, тревожный ритм, а мысли, словно на закольцованной плёнке, возвращались к одному и тому же: Чимин, Хосок, дети, Сонхи… Потери, бесконечная череда потерь. В какой-то момент всё это стало невыносимым, и омега наощупь нашёл в тумбочке блистер с таблетками. Проглотил одну, запив водой, которая на вкус была горькой и пыльной, словно её налили много месяцев назад. И сейчас, благодаря выпитому транквилизатору, всё отзывалось странным, отстранённым фоном. Мир будто слегка отдалили, убавили громкость. Но тревога никуда не ушла – она лишь осела глубже, стала ровнее, тяжелее, как свинцовая плита на дне сознания. Хосок сидел рядом, собранный и невозмутимый. Он не пытался завести разговор с ним, не говорил по телефону с кем-то. Казалось, он полностью погружён в собственные мысли, совершенно не замечая супруга рядом. Это игнорирование было хуже любого пристального взгляда – оно оставляло пространство для домыслов, и каждый из них был страшнее предыдущего. Тэхён сидел, сложив холодные ладони на коленях, стараясь держать спину прямо. Каждое движение отдавалось в мышцах глухой усталостью, будто он только что завершил изнурительный, бесцельный марафон. Он чувствовал себя одновременно прозрачным и кричаще заметным – будто любая тень на лице, любой неверный вздох могли стать уликой. Мысль, что альфа всё знает, возвращалась снова и снова. Неподтверждённая, но и не опровергнутая. Знает. И проверяет. От этих мыслей становилось так холодно, что не спасали ни пальто, ни тепло, исходящее из вентиляции автомобиля. Тэхён вновь бросил взгляд на Хосока. Тот по-прежнему выглядел безмолвной статуей. Ни единого намёка на напряжение в идеально ровных плечах, ни тени предчувствия бури в ясном, отстранённом взгляде. Эта непоколебимость была страшнее любой ярости. Хосок не действовал на эмоциях. Если он что-то затеял – значит, сценарий уже написан, фигуры расставлены, и он лишь следует плану, тихо наслаждаясь его безупречным исполнением. Машина свернула на знакомую улицу, и внутри у Тэхёна всё сжалось. Он узнал это место раньше, чем успел подготовиться – сердце глухо ударило в рёбра, заставив сдержать дыхание. Он медленно выдохнул, стараясь, чтобы грудь поднималась ровно, не выдавая его волнения. Чёрный Роллс-Ройс бесшумно остановился у главного входа, притормозив рядом с таким же чёрным Гелендвагеном охраны. Из машины сопровождения быстро и чётко, будто отработанным движением, вышли люди в тёмных костюмах, заняв свои позиции. Алан, сидевший на переднем сиденье, вышел следом за ними. Его движения были отточенными, лишёнными суеты. Он плавно открыл массивную дверь со стороны омеги. — Господин Ким, — его низкий голос был ровным, почти без интонации, но в нём сквозило не столько приглашение, сколько мягкое, но неотвратимое ожидание. Тэхён, поджав губы до тонкой, бледной линии, сделал глубокий, неслышный вдох. Затем он плавно двинулся и покинул тёплый, пропитанный запахом кожи и покоя салон. Холодный декабрьский воздух ударил в лицо. На миг прояснилась голова. Тэхён почувствовал, как дрожат кончики пальцев, и быстро спрятал руки в глубокие карманы, носом зарывшись в шарф. От ткани потянулся сладкий, убаюкивающий аромат – детский кондиционер для белья. Тот самый, которым раньше пахли свитера и пижамы Сэхёна, а в последний месяц – вся одежда омеги. Это была его тихая, почти неосознанная просьба к горничным – стирать только так. В тщетной погоне за ускользающим призраком тепла, в попытке обернуть себя этим знакомым, мнимым уютом для успокоения и забытья. Но шарф, хоть и пахнул субботним ленивым утром и нежными объятиями, был всего лишь тканью. Иллюзией, сотканной из аромата и памяти. И холод внутри от этого не становился меньше. Здание, где располагалась студия Пака, предстало перед ним точь-в-точь таким, каким хранила его память: неприметная, светлая бетонная коробка с большими, почти до пола, окнами, слегка затуманенными городской пылью и следами былых дождей. В этой самой обыденности крылась особенная, личная мука. Что-то острое дёрнулось под самым сердцем. То было внезапное воспоминание: Сэхён, с таким звонким смехом, что его эхо, казалось, до сих пор витало в воздухе, бежал вверх по ступеням, торопясь показать Чимину свои новые рисунки. Широкая, непроницаемая спина мужа, заслонившая собой вход, резко вернула Тэхёна в настоящее. Хосок шёл впереди, не оглядываясь. Его шаги были размеренными, неспешными, полными безмятежного, почти скучающего спокойствия. Казалось, он направлялся не на встречу, от которой ждал раскрытия чужих тайн, а на ленивую прогулку в воскресный парк. Эта показная расслабленность была страшнее любой поспешности. Тэхён следовал за ним, отставая на полшага, и с каждым движением вперёд ощущал, как невидимая удавка напряжения затягивалась всё туже. Оно сжимало грудную клетку, мешая дышать полной грудью, и подступало к горлу плотным, горячим комом, угрожая вырваться наружу предательским всхлипом. Дверь в студию отворилась с первым звонком. Она издала тихий, почти жалостливый звон колокольчика – звук, который здесь, в этом царстве творчества, должен был быть радостным, а теперь звучал как погребальный перезвон. И на пороге, залитый светом изнутри, их встретил Чимин. Его лицо было бледным, губы подрагивали, тщетно пытаясь сложиться в приветственную улыбку. Вместо неё получилась лишь нервная, мимолётная гримаса, застывшая где-то на полпути между инстинктивным страхом и томительным ожиданием. Он стоял, заложив руки за спину, но всё его тело выдавало готовность то ли к прыжку, то ли к отступлению. Их взгляды встретились почти сразу и всего на мгновение, и в этот миг Тэхён почувствовал странную, болезненную радость. Короткую, как вспышка. Она обожгла изнутри, напомнив о чём-то давно забытом – о простой человеческой близости, о друге, о взгляде, об улыбке и поцелуе… Но затем, будто ледяная вода, хлынула тревога – плотная, душащая, выталкивающая воздух из лёгких. Потому что радость здесь была преступной. Потому что в двух шагах стоял Хосок, и эта мимолётная связь могла стать петлёй на шее у них обоих. Чимин выглядел напряжённым, хотя и пытался это скрыть за маской формальности. Его плечи были чуть приподняты, пухлые губы плотно сжаты, а взгляд – внимательным. В нём читалось всё: и тревога, и вопрос, и то самое понимание, которого Тэхён так боялся и так жаждал. Художник молча отступил в сторону, приглашая войти. — Доброе утро, — голос Чимина прозвучал делано ровно. — Привет, — ответил Хосок, и его низкий голос, казалось, заполнил всё пространство прихожей. Тэхён, лишь кивнув в ответ, переступил порог следом за мужем и последним движением прикрыл за собой дверь. Мягкий щелчок замкнул их в этом новом, тесном мире. Шаги альфы были не просто медленными – они были изучающими, намеренно тягучими. Казалось, он не просто входил в студию, а методично, подобно следователю на месте преступления, сканировал пространство. Его взгляд скользил по стеллажам, заваленным скетчбуками и банками с кистями, по незаконченным холстам, стоящим у стены, по пятнам краски на лакированном полу. Он, казалось, ловил каждый невысказанный вопрос, каждую тень воспоминания, витавшую в воздухе между его супругом и художником. Затем, достигнув центра комнаты, Хосок остановился, создав идеальный, незримый треугольник, вершинами которого стали он сам, Тэхён и Чимин. Это небольшое, но стратегически выверенное расстояние оказалось более чем достаточным. Оно превратило пространство в сцену, а тишину – в гулкое, напряжённое ожидание. Натянутая, как тетива, связь между двумя омегами стала вдруг почти осязаемой – тонкой, дрожащей нитью, которая вот-вот могла лопнуть от любого неверного взгляда, любого слишком громкого вздоха. Хосок же, заняв свою позицию, стал не просто наблюдателем, а режиссёром, тихо наслаждающимся спектаклем, который сам же и поставил. Тэхён почувствовал, как сердце сбивается с ритма, глухо и тяжело стуча под рёбра. Он заставил себя не смотреть на Пака слишком долго, но всё же успел заметить то, что не мог увидеть в прошлую их встречу: Чимин сильно не похудел. Черты лица заострились, под глазами легли тени.  «У него, похоже, тоже нервы ни к чёрту», — промелькнула мысль, и от неё стало одновременно горько и невыносимо жаль. Так сильно захотелось обнять омегу, прижаться к этому знакомому плечу, спрятаться от всего… Но Ким лишь сильнее впился ногтями в ладони, заставив боль отвлечь сознание. Взгляд Чимина на мгновение задержался на лице Тэхёна, потом скользнул вниз – слишком быстро, чтобы быть случайным, – и сразу же вернулся обратно. В этом мелькающем движении было столько непроизнесённых слов, что Тэхёну перехватило дыхание. — Проходите в ту комнату, — голос художника прозвучал чуть хрипло, и он жестом указал вглубь студии. — Портрет там. Хосок кивнул и шагнул вперёд. Его тон, когда он заговорил, был неожиданно мягким, почти тёплым – настолько, что у Тэхёна внутри всё сжалось в ледяной комок. Эта доброжелательность вгоняла в ужас лучше любой холодности: — Я рад, что мы смогли заехать лично, — сказал Хосок, и в уголках его глаз даже обозначились лучики улыбки. — Хотел поблагодарить тебя. Ты проделал большую, очень важную для нас работу. Он говорил спокойно, размеренно, и этот контраст с внутренней бурей Тэхёна был невыносим.  «В какую игру он играет? Что стоит за этими словами?» — вопросы звенели в голове, не находя ответа. Чимин кивнул, принимая слова, но его взгляд снова и снова, как маятник, возвращался к Тэхёну короткими, острыми касаниями, в которых смешались тревога, беспокойство и что-то ещё… что-то глубоко личное, тёплое и нежное.  Каждый такой взгляд обжигал Тэхёна. От него одновременно хотелось сделать шаг вперёд – упасть в эту тихую гавань понимания, спрятаться от всевидящих глаз мужа в этом единственном безопасном взгляде. И в то же время – бежать. Бежать без оглядки, заглушить этот шёпот надежды, который мог оказаться смертельным соблазном, последней иллюзией перед окончательным падением. Он стоял, разрываясь между двумя безднами, каждая из которых неистово манила. Хосок подошёл к мольберту, скрытому тканью, и замер. Он не стал снимать её сам. Вместо этого он повернулся и встретился взглядом с Чимином. В его молчании была ясная, не произнесённая вслух просьба. — Я накрыл, чтобы солнечный свет не повредил слои краски, — пояснил Чимин, проскальзывая мимо Тэхёна, застывшего в дверном проёме. В мимолётном движении их руки едва коснулись – ладонь Пака на мгновение легла на тыльную сторону кисти Тэхёна. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, которое, однако, пронзило его, как удар тока, пробежав от кончиков пальцев до самого затылка. — С вашего позволения, я сниму его. — Тэхён, — голос Хосока звучал мягко. — Иди сюда. Омега послушно сделал несколько шагов вперёд, остановившись рядом с мужем. — Готов? — сказал Чон, и его пальцы обвили ладонь Тэхёна. — Да, конечно… Ткань сползла, и перед ними предстал их сын, навеки застывший в искусных мазках. Сэхён улыбался. Его улыбка была широкой и беззаботной, глаза – тёплыми, полными озорного света, который, казалось, исходил из глубины полотна. Он выглядел таким счастливым, таким реальным, что Тэхёну на мгновение показалось, будто он вот-вот рассмеётся или скажет что-то. В горле встал горячий, болезненный ком. Дыхание перехватило. Слёзы хлынули разом и безостановочно, оставляя влажные дорожки на щеках. — Очень красиво, — выдавил омега, и голос его предательски дрожал, разбиваясь о рыдания, которые он тщетно пытался сдержать. Всё, что копилось месяцами – леденящее горе и горькая нежность – смешалось в один клубок, вздымаясь из самой глубины души. Эта внутренняя буря сотрясала всё его тело мелкой, неконтролируемой дрожью. Он стоял, беззащитный перед лицом своего ребёнка на холсте, перед призраком самого дорогого, что у него было и что он потерял. — Спасибо… Спасибо тебе. Хосок, заметив эту безжалостную волну горя, не стал удерживать его руку. Вместо этого он обнял Тэхёна за талию, притянув к себе так, что их силуэты слились воедино, пока всё существо омеги, каждая дрожащая частица его внимания были прикованы к лицу на холсте. Каждый новый взгляд на полотно был как погружение в ледяную бездну – он открывал не просто воспоминание, а саму бездну утраты, где живая рана под слоями краски и лака смотрела на него глазами сына, напоминая о том, что исцеления не будет. Никогда. — Мы бескрайне благодарны тебе за эту работу, — обратился Хосок к Паку, и в его голосе звучало искреннее, ничем не омрачённое одобрение. — Я рад, что именно ты написал портрет Сэхёна.  — Я рад, что вам понравилось, — голос Чимина дрогнул. Он смотрел не на портрет, а на Тэхёна, и в его глазах читалась собственная боль сострадания. — Мне очень жаль, что Сэхён так и не увидел его законченным… Ещё раз примите мои соболезнования.  Эти слова стали последней каплей. Тэхён всхлипнул громко, неуклюже, и судорожно прижал ладони ко рту, пытаясь заглушить звук. Воздух стал густым, давящим, дышать было нечем. Он закашлялся, слёзы лились ручьём, и мир вокруг поплыл, потеряв четкие очертания. — Прости, — прошептал Хосок ему в ухо. Его рука легла на спину Тэхёна, большая, тёплая, и стала совершать медленные, успокаивающие круги. — Мне не следовало брать тебя с собой, воробушек. Это ласковое слово, которое сейчас казалось ничем не заслуженным, отозвалось новой волной слёз от стыда и горького чувства вины. — Господин Чон, может, ему присесть? — тихо предложил Чимин. — Здесь, на диван… Хосок кивнул, не отпуская Тэхёна. Он бережно повёл его к дивану, стоявшему под окном, и помог ему сесть. — Отдышись, — снова прошептал Хосок, его голос был низким и успокаивающим, а ладонь не прекращала медленных, гипнотических кругов на спине супруга. — Всё хорошо. Чимин, всё ещё бледный, метнулся к небольшому кулеру в углу студии. Руки его так заметно дрожали, что вода в бумажном стаканчике колыхалась, прежде чем он сумел её донести. Вернувшись, он присел на корточки перед диваном, чтобы быть на одном уровне с Тэхёном, и протянул ему воду. Его взгляд, полный такого глубокого и беззащитного сочувствия, что от него хотелось отвернуться, был прикован к лицу Кима. — Простите, — пробормотал Тэхён после нескольких глотков прохладной воды, когда спазм в горле наконец начал отпускать. Голос его звучал хрипло и устало. — Я так расчувствовался, — он вытер тыльной стороной ладони мокрые щеки. — А портрет… он правда невероятный. Сэхён-и… Сэхёну бы очень понравилось. Спасибо тебе, Чимин.  Он произнес это, глядя прямо на Пака, пытаясь вложить во взгляд всю благодарность, которую не могли выразить слова. В студии воцарилась хрупкая, зыбкая тишина, нарушаемая лишь не до конца ровным дыханием Тэхёна и далеким гулом города за окном. И именно в эту тишину вонзилась настырная вибрация телефона. Глухой гул исходил из кармана Хосока, нарушая натянутое спокойствие, словно напоминая, что время, отмеренное на минуту успокоения, истекло. Альфа на мгновение замер, его рука, всё это время не перестававшая гладить омежью спину, остановилась на его пояснице. Он вытащил телефон, взглянул на экран, и его лицо мгновенно стало другим – собранным, деловым, отстранённым.  — Мне нужно ответить, — сказал он тихо и больше себе, чем кому-либо. Затем наклонился к Тэхёну, всё ещё сидевшему с опущенной головой и стаканчиком в руках. Его губы коснулись виска омеги. — Я буду рядом, в коридоре. Я скоро вернусь.  Он выпрямился во весь свой высокий рост. На мгновение его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по обоим омегам и по тому пространству, что разделяло их. Затем, не произнеся ни слова, он плавно развернулся и вышел из комнаты. Дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком. Из-за деревянной преграды доносились его торопливые, удаляющиеся шаги, почти сразу заглушённые низким, ровным тембром его голоса, принявшего вызов. Тэхён сидел, сжимая хлипкий бумажный стаканчик так сильно, что тот начал тихо деформироваться под его пальцами. Вода внутри мелко дрожала, выдавая всё его волнение. Он не решался поднять взгляд, боясь, что если глаза встретятся с глазами Чимина, последние остатки самообладания рассыплются в прах. Чимин же осторожно опустился на диван рядом, ближе, чем позволяли приличия. Тэхён почувствовал его тепло, знакомый, успокаивающий запах – смесь белых цветов, мыла и масляной краски. — Тэхён, — его шёпот был осторожным, будто каждое слово он крал у всевидящих стен. Пак наклонился, чтобы поправить его шарф, и его губы оказались у самого уха Тэхёна. — Ты выглядишь изнеможённым. Мне больно на это смотреть. Тэхён вздрогнул. Его плечи напряглись, дыхание спёрлось в груди. Он молчал, сжимая веки, пытаясь удержать хлынувшие чувства. — Я люблю тебя, — продолжил Чимин, и эти слова прозвучали ещё тише, почти на грани беззвучия, но от этого став лишь весомее. Его признание обожгло сильнее любого прикосновения, ударило неистовее любой волны. Тэхён закрыл глаза, чувствуя, как предательски дрожат его губы. На секунду мир сузился до этого шёпота, до этого тепла, до этой мягкости чужих губ на мочке своего уха. Это было неправильно, опасно, безумно… и так безнадёжно желанно. — Боже, Чимин, — его собственный голос сорвался едва слышным стоном. — Не сейчас, прошу тебя. Он же всё услышит.  — Когда я смогу увидеть тебя снова? — тут же, без паузы, отозвался омега, и в его вопросе слышалась отчаянная, преданная надежда. — Как я могу помочь тебе?  Тэхён медленно выдохнул, пытаясь собрать разрозненные обрывки мыслей в нечто целое. Его пальцы, всё ещё сжимавшие стаканчик, мелко дрожали, выдавая внутренний шторм. Преодолевая это напряжение, он заставил мышцы шеи повернуть голову, что ощущалась неподъёмным камнем. Теперь их лица оказались в опасной, головокружительной близости, разделённые лишь считанными сантиметрами. Это расстояние было таким, что Ким чувствовал тепло его кожи, мог различить мельчайшие детали. Любое движение, чуть более резкое, любой неосторожный вздох – и эта запретная близость стала бы очевидным, вопиющим фактом для любого, кто мог бы на них взглянуть. — Я ничего не могу обещать, — прошептал он, и каждое слово давалось с трудом. — Хосок скоро улетит из страны, но лишь на один день. Я… я попытаюсь связаться с тобой. Но ничего не могу обещать. Ничего. — Я буду ждать, — прозвучало в ответ утверждением, отлитым из чистой, безрассудной преданности  — Прости меня… — За что? — только и успел спросить Чимин, как оба насторожились, услышав приближающиеся шаги. Пак резко отпрянул, отодвинувшись на почтительное расстояние. Тэхён тут же опустил взгляд, уставившись в хаотичный узор чёрной ткани на собственных коленях, делая вид, что полностью поглощён попыткой унять дрожь в руках и привести дыхание в порядок. Но его сердце бешено колотилось где-то в области горла, гулким стуком выдавая внутреннюю бурю, которую он отчаянно пытался скрыть. Дверь открылась без предупреждающего стука, плавно и бесшумно. Альфа вернулся в комнату тем же размеренным, уверенным шагом. Его проницательный взгляд, острый как скальпель, мгновенно скользнул по ним обоим. Он не просто смотрел – он будто изучал пространство между ними, воздух, насыщенный тишиной, новую складку на их одежде, пытаясь уловить малейший сдвиг в атмосфере, любой, даже самый крошечный след нарушенного спокойствия, изменённой дистанции, невысказанного слова. — Всё в порядке? — его голос, низкий и бархатистый, наполнил тишину комнаты.  Хосок подошёл к дивану и, не садясь, наклонился. Ладонь его легла на щеку Тэхёна – движение, на вид исполненное заботы. Прикосновение было тёплым, даже нежным, но за этой нежностью чувствовалась неподвижная тяжесть его власти. Оно не столько утешало, сколько отмечало, мягко, но недвусмысленно напоминая о факте владения, о праве касаться, о принадлежности. — Да, — ответил Тэхён, наконец подняв на мужа взгляд. — Поедем к детям? — голос его был тихим и хриплым. — Я очень хочу к ним. — Хорошо, — кивнул Хосок, и его ладонь, широкая и тёплая, легла Тэхёну на плечо окончательной точкой в этом эпизоде. Затем он повернулся к Чимину и обратился к нему мягким, в какой-то степени даже дружелюбным тоном: — В течение часа к тебе приедут грузчики. Они знают, как обращаться с холстами. Можешь не волноваться за сохранность работы. — Хорошо, господин Чон, — тихо ответил Чимин своим высоким голосом, что тут же растворился в глухой тишине.  Тэхён, опираясь на предложенную руку мужа, медленно поднялся на ноги. Он сделал несколько шагов к выходу, но на пороге не удержался и обернулся, бросив последний, мимолётный взгляд через плечо. Взгляд, в котором промелькнула целая вселенная невысказанного – тоски, боли, надежды, благодарности и немой мольбы о понимании. Затем он повернулся и вышел в коридор, где его уже ждала властная рука Хосока, готовая вести его обратно в свой удушающий мир, из которого Тэхёну удалось вырваться на одно украденное мгновение.