Come undone

А я - я ношу тюрьму в себе. Зима, лед, отчаянье внутри меня! Ночь в душе моей!

Виктор Гюго, «Собор Парижской Богоматери»

Роллс-ройс бесшумно плыл по утренним улицам. Его отражение тенью скользило по витринам едва открывшихся магазинов, а за его стёклами мелькали пёстрые вывески кофеен, силуэты прохожих, кусочки чужой жизни – бессмысленного кино. Тэхён смотрел на него остекленевшим взглядом. Его пальцы судорожно сжимали стебли белых тюльпанов, что похрустывали с каждым болезненным эхом прошлого.  — Пожалуйста, включите музыку, — глухо произнёс он, не отрываясь от окна. Мысли, будь то о страхе, о смерти или просто о леденящей пустоте, продолжали свой несносный, мучительный рой. Они жужжали под черепом, не давая вдохнуть полной грудью, не давая забыться. Как жаль, подумал Тэхён, что в голове нет выключателя. Одна кнопка – и тишина. — Конечно, господин Ким, — альфа в безупречном чёрном костюме дотронулся до панели. Салон заполнил бодрый голос диджея радио, объявлявшего следующую композицию – «Under the Bridge» группы Red Hot Chili Peppers. Песня об одиночестве. Можно сказать, гимн юности Кима, который тот слушал, прижавшись лбом к холодному окну своей комнаты. Ирония была в том, что лирический герой песни любил и был любимым взамен своим городом, только им. Энтони Кидис пел о Лос-Анджелесе, «городе ангелов». А что мог Тэхён спеть родному Сеулу? Кажется, этот город ненавидел его всеми фибрами своей бетонной души. Но для омеги эта мелодия осталась не только лишь звуком одиночества. Она до сих пор ощущалась поцелуем на губах.  Третий год брака. Хосок достал концертные билеты на лучшие места. Тэхён помнил, каким ослепительным было море огней на стадионе, какими непередаваемыми были эмоции искрящегося счастья, и каким взглядом на него смотрел Хосок. На него никогда и никто так не смотрел… Он помнил их первый поцелуй под пронзительные ноты последнего куплета. Это был словно другой мир. Целая жизнь назад. Интересно, если бы Тэхён знал тогда, что ждёт их впереди, коснулся бы он губами губ альфы на том концерте? Занялся бы с ним любовью в ту же ночь? Остался бы?..  Но какая теперь разница? Сердце разбито вдребезги, а Кидис всё тянет те же самые ноты, пока машина плавно сворачивает к колумбарию, где нашёл свой вечный покой друг Тэхёна. — Остановитесь у секции А, — тихо попросил, поправляя чёрный платок, что покрыл его голову. Роллс-ройс, как и просили, остановился у нужного входа. Исин вышел первым, открыл дверь и протянул руку. Его жест был почтительным и безмолвным. Тэхён тихо поблагодарил его и покинул салон автомобиля. — Ждите здесь. Я ненадолго. — Как скажете, господин Ким. Кивнув, Тэхён прижал к груди букет, ставший вдруг невыносимо тяжёлым, и направился к стеклянным дверям. Колумбарий был современным и начищенным до скрипучего блеска: холодное стекло, полированный тёмный гранит, приглушённый свет. Шаги немногочисленных посетителей отдавались эхом в бесконечных, ярко освещённых коридорах-лабиринтах. Тэхён нашёл нужный ряд. Сделав глубокий, дрожащий вдох, он шагнул в проход между ячейками. Он не был здесь в день прощания с Юнги, но эта дорога была ему знакома. Несколько лет назад он шёл здесь рядом с Юнги, держа его за руку, пока тот прощался с отцом. Теперь, рядом с родителями, обрёл покой и их младший сын. Ячейка Юнги была новой. Полированная поверхность тёмного камня, холодная и бездушная, не успела покрыться пылью времени – только гладкая плита, яркая фотография и даты, которые резали сердце своей краткостью. На снимке Юнги улыбался своей доброй улыбкой, чуть прищурив глаза. Всего неделю назад он был жив.  Тэхён замер перед ней, и воздух в его лёгких застыл колючим, неподвижным комом. Аккуратно и неторопливо он достал из узкой вазы чуть увядшие розы и поставил на их место свои белые тюльпаны. Их упругие бутоны, полные хрупкой, мимолётной жизни, безвольно поникли перед блеском безжизненного гранита. Пальцы, дрожащие и плохо слушающиеся, нащупали в кармане маленькую электрическую свечу. Он нажал кнопку. Желтоватый, искусственный свет замерцал в пластиковом корпусе – зажигать настоящих здесь было нельзя.  Омега провел рукавом кофты по фотографии, смахнув невидимую глазу тончайшую пыль, и заговорил. Голос его сорвался с первых же слов, став хриплым шёпотом:  — Привет… Принёс тебе твои любимые тюльпаны. Еле нашёл. Был в пяти магазинах, представляешь? Тишина в ответ была густой и всепоглощающей. Она давила на виски, заполняла собой каждый уголок стерильного пространства. Тэхён заморгал, смахивая колючие слёзы, что рвались наружу. — Если бы я тогда… — омега сделал хриплый вдох, подавившись слезами и чувством вины перед тем, как выплеснуть всё на одном дрожащем от слёз дыхании:  — Если бы я смог позвонить тебе в тот день… Может, что-то изменилось бы. Ты узнал бы раньше. Уехал бы от него. Остался бы жив. Но я не смог. А ты… я знаю, ты не смог бы его оставить. Ты так его любил. А он… он убил тебя! Убил перед тем, как сдох сам. Я ненавижу его! И Хосока! Ведь в этом всём есть и его, чёрт возьми, вина! — осознав, что едва не сорвался на крик, Ким выдохнул, прислушавшись к тому, как все живые вокруг замерли. — Прости. Прости, что вот так. Но я… я даже не знаю, что хуже. Потерять тебя или знать, что ты остался бы жить с этим грузом. Это так несправедливо. Тэхён опустил голову, сжав челюсти до боли. Пара капель слёз сползли с его лица и упали на отполированный пол.  — Прости меня. За то, что я здесь, а ты – нет. Это невыносимо.  Он дал слезам излиться, давя громкие рыдания в своём локте, прижатом к лицу. Но легче не становилось. Та бесконечная пустота внутри не истощалась, не выходила вместе с потоком горячих слёз.  — Прости, — ещё раз сорвалось с губ.  Небрежно вытерев лицо, он медленно поднёс пальцы к губам. Коснулся их тихим, беззвучным поцелуем, и дрожащей рукой перенёс его на холодное стекло, за которым была фотография.  — Я скучаю, — прошептал он. — И надеюсь, что там ты наконец счастлив.

***

Выйдя из колумбария, Тэхён ощутил странную, почти физическую пустоту в руках. Они привыкли за эти несколько минут к тяжести букета, к хрупкости стеблей, и теперь, опустевшие, казались чужими и невесомыми. Он машинально засунул их в карманы пальто и пошёл, не глядя по сторонам, позволив ногам нести себя куда угодно. Зимний воздух обжёг холодом лицо. Он шёл, и только через несколько минут осознал, что звук шагов изменился – теперь они отдавались не эхом в стеклянных коридорах, а глухо стучали по старой, потёртой брусчатке. Тэхён поднял голову. Он ошибся выходом. Вместо строгой современной парковки со ждущим его Роллс-Ройсом его взгляду открылась небольшая, уютная площадь. А в центре её, отбрасывая длинную тень на камни, стоял католический храм. Небольшой, из светлого кирпича, с узкой стрельчатой дверью и скромной розой-витражом над ней. Он знал, что где-то на территории должен быть храм – эта усыпальница принадлежала католической общине. К которой принадлежал и Юнги. Тэхён замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Он смотрел на приоткрытую дверь, из которой лился тусклый свет. Зайти? Мысль возникла сама собой, тихая и настойчивая, но тут же натолкнулась на внутренний барьер. Он был крещён в протестантской церкви, и это всегда было скорее семейной формальностью, чем глубоким убеждением. Его вера – если её можно было так назвать – была тихой, личной и давно потерянной где-то между болью и разочарованием. Венчание с Хосоком было католическим, красивым и торжественным ритуалом, на котором он чувствовал себя немного гостем в чужом, но гостеприимном доме. Сэхён был крещён в католической вере альфы, мемориальная месса по Михёну была проведена в католическом соборе. Сам же Тэхён тогда и сейчас ощущал себя немного пришельцем в пространстве «чужой» веры.  Но что-то тянуло его войти. Не мысль, а скорее смутное движение души, тяжесть на сердце, ищущая выхода. Возможно, это было желание выполнить простой, понятный ритуал – зажечь свечи за покинувших его любимых. Сделать что-то материальное, когда все слова уже обесценились. Физический акт памяти в месте, созданном для этого. Да и кто его прогонит? Пусть их догматы и обряды различались, но в основе лежало одно имя, одна история жертвы. Они все были детьми божьими, даже если сам он чувствовал себя самым плохим из них. В конце концов, Тэхён позволил ногам принести себя к прохладному каменному порогу.  Своды храма терялись в полумраке, цветные витражи отбрасывали на каменные плиты приглушённые блики – синие, багровые, золотые. Воздух был пряным из-за запаха воска и ладана, что сладостью оседал на языке.  Омега медленно подошёл к стойке со свечами, взял одну тонкую восковую ленточку. Пламя от соседней горящей свечи дрогнуло, когда он поднёс к ней фитиль, а затем выпрямилось, затеплившись ровной, тёплой точкой в полутьме. Он зажёг четыре свечи и оставил их среди десятков других. Его лицо, искажённое усталостью, осветилось этим неровным, живым светом. Тэхён не знал молитв, но от всего сердца попросил Бога в объятия свои принять его умерших детей, а Сонхи и Юнги даровать царствие небесное.  Отойдя от рядов горящих свечей, он опустился на деревянную скамью в самом дальнем углу. Возможно, от него просто исходила такая волна немой, вселенской скорби, что её нельзя было не заметить даже в этом пристанище всеобщего горя. Как иначе объяснить, что среди горстки тихих прихожан именно к нему направился святой отец? — Хочешь помолиться вместе со мной, сын мой? — спросил он, сев рядом.  Тэхён поднял на него слезившиеся глаза и увидел перед собой морщинистое, доброе лицо.  — Я – протестант, — выдохнул он, обняв себя за плечи. — Если честно, я не помню молитв. И… не знаю, стоит ли мне ещё молиться. Мне уже нечего просить у Бога. Он уже всё забрал. Священник не моргнул. Ни тени осуждения или удивления не мелькнуло в его взгляде. Он лишь слегка склонил голову, внимательно слушая. — Ты хотел бы чем-то поделиться?  — Боюсь осуждения.  — В стенах этого Дома никто не будет судить, — старик сказал это с такой простой, непоколебимой уверенностью, что в ней невозможно было усомниться. Тишина растянулась. Тэхён сглотнул ком в горле, перед тем, как заставить себя говорить: — Раз так, то… могу спросить вас?  Священник кивнул. — Говори, сын мой. Бог слышит всё, Но иногда Ему легче донести ответ до нас, если мы сначала услышим свои собственные слова. — Тогда начну с самого начала, — он вытер слезу, покатившуюся по щеке. — Три года назад у меня родился мёртвый ребёнок… мы так его ждали, планировали и… А в октябре, в той большой аварии, погиб мой свёкр, а потом, — омега громко всхлипнул. — Потом в реанимации от травм скончался мой восьмилетний сын. Ему восемь исполнилось первого числа, а двадцать первого его не стало, — омега грубо вытер слёзы рукавом кофты. — А совсем недавно умер мой друг. Его убил собственный муж. Почему у меня столько потерь? Всё это… Я не был идеальным ребёнком. Родителем тоже идеальным не был… Знаете, когда родился мой первенец, я расстроился, потому что ждал альфу, а он был омегой… Я до сих пор ненавижу себя за это. И я не заслуживал того, что у меня было, но… Но я всего лишь человек. Я не святой… Я… я, — пришлось приложить усилия, чтобы произнести следующие слова в стенах храма:  — Я изменил своему мужу. Да, я последняя тварь, но разве Бог так карает? Разве я такой ужасный грешник, что Он забирает у меня то, что дороже всего? Есть люди в сотни, тысячи раз хуже меня, но он не забирает у них детей, — он всё же сорвался, заплакал и, пытаясь быть тише, прижал ладонь ко рту. Плечи его неумолимо дрожали, пока он пытался вновь задышать. — А у меня потери – одна за одной. Я даже не успеваю осознать, как теряю следующего дорого мне человека. Священник молча слушал его, не прерывая, после чего мягко заговорил, положив руку ему на плечо: — В Писании есть человек по имени Иов. Ты, наверное, знаешь его историю – праведник, который испытаниями прошёл через потерю, болезни, одиночество. Он спрашивал Бога о том же, что и ты: «почему?». И ответ, который он получил, был не простым «за грехи», а откровением о том, что пути Божии выше наших путей. Но самое главное – Бог не оставил его. Тэхён слушал, но слова отскакивали от него, как горох от каменной стены. Где-то внутри всё было выжжено дотла. Иов. Пути. Не оставил. Это были лишь слова, красивые и правильные, но неспособные проникнуть в ту ледяную пустоту, что поселилась в его груди. — Если это не наказание, то что? Что испытываю я? — переспросил он глухо. — Мир падший; в нём есть зло, болезнь, случайность, безумие человеческих поступков – и иногда их последствия затрагивают самых невинных. Это не всегда прямая «расплата» за конкретный проступок. А Бог тот, кто приходит к нам в наш чёрный час. — Я хочу верить, что это не наказание. Но как перестать думать, что я – причина? — его голос был плоским от усталости. — Я изменял, я был слаб. Может быть, я это заслужил. Может, я проклят с рождения. — Раскаяние и самобичевание – разные вещи, — мягко сказал священник. — Твои поступки имеют последствия, это правда. Не стоит винить себя в потере ребёнка. Бог судит справедливо, но Он прежде всего исцеляющий и милосердный. — А дети? — прошептал Тэхён, глядя куда-то мимо священника, на пыльную полосу света. — Где милосердие к ним? Как это принять? Священник вздохнул глубоко. — Детскую смерть невозможно оправдать словами. Это тайна, перед которой умолкает всякая логика. Мы можем только верить, что они – под особым покровом. Что Тот, Кто создал жизнь, принимает их в место, где больше нет страданий. Твоя боль – настоящая. Но их покой – тоже реален. Тэхён прикрыл глаза.  В нём не появились надежда на что-то новое хорошее или утешение в горе. Не произошёл акт прощения от кого-то или себя самого. Но возникло нечто иное. В выжженную пустыню его души, где не росло ничего, кроме терновника вины, упала единственная капля света.  Его дети под особым покровом, в месте без страданий… Эти слова, конечно, не сняли с него тяжести потерь. Не избавили от боли. Но они коснулись того единственного, что ещё могло в нём отозваться, – слепой, животной тревоги за своих детей. Страха, что им может быть страшно и одиноко там, без своих родителей.  И эта тревога… она, нет, конечно, не отпустила полностью. Но прямо сейчас, в этой прохладной тишине, ему вдруг показалось, что он может в это поверить. В то, что Сэхён и Михён в безопасности. Что с ними всё хорошо. Что какая-то сила, выше его понимания, действительно держит их в любви. — Спасибо вам, святой отец, — его голос звучал всё ещё тихо. — Вы… немного помогли мне.  Он не нашёл ответов на свои «почему». Не обрёл веры. Но когда он вышел из храма, тяжесть в груди была иной. В ней теперь жила не только его собственная невыносимая ноша, но и тихое, крошечное облегчение за своих малышей. И пока это было единственным утешением, на которое он был способен.

***

В спальне царила прохлада и синева полутьмы. Тэхён лежал на спине, уставившись в потолок, и слушал чужое дыхание рядом. Хосок тоже не спал – это было слышно по тому, как он дышит. Когда-то ощущение его дыхания на своей коже успокаивало и убаюкивало омегу. Теперь оно висело в тишине тяжёлым, неумолимым метрономом, отбивающим секунды их общего молчания. Мысль о бегстве давно перестала быть мыслью. Она превратилась в физическое ощущение – будто где-то в глубине, под грудью, медленно, с каменным скрежетом сдвигается с места огромная плита. Если не отпрыгнуть, то точно раздавит. Ким думал не о маршрутах или городах. Он думал о самом понятии «расстояние». О том, чтобы где-то существовало место, где можно лечь и не прислушиваться, не расшифровывать тишину другого человека. Где можно проснуться и не бояться. Не чувствовать боли. Ничего. — Ты не спишь, — голос альфы разрезал темноту, негромкий и низкий. — Нет. Он хотел сказать: «Мне нечем дышать». Хотел сказать: «Я застрял в одном дне, который длится вечность, и мне страшно». Но слова, как осколки, впивались в самое нутро, туда, где уже начинала кружиться знакомая, ледяная спираль паники. — Мне сказали, что ты задержался в колумбарии. Ты в порядке? — В каком смысле? — спросил омега, чувствуя на себе чужой взгляд.  — Там тебе не стало плохо?  — Нет. Я говорил со священником в церкви. Она с другой стороны здания. Твои громилы её просто не видели.  — Священник сказал что-нибудь полезное? Тэхён усмехнулся в темноту. — Он сказал, что не всё – наказание. Что иногда вещи просто… случаются. — Ты не должен винить себя в том, что произошло, — тяжело выдохнул Хосок, сразу поняв, о чём говорил его супруг. — Винить, не винить… От этого не легче.  Тэхён повернулся на бок. Его глаза привыкли к мраку, и в нём он разглядел точеный профиль мужа, а затем – его руку, лежащую на груди, которая мерно поднималась и опускалась. — Скажи, — голос Тэхёна прозвучал шелестом деревьев в их пустом саду. — Когда… после того, как твои руки стали такими… стало хоть немного легче? Хоть на каплю? Хосок молчал. Тишина затянулась, стала вязкой, как смола. — Нет, — наконец прозвучал ответ, обезоруживающе простой и честный. Тэхён кивнул, сжившись в комок.  Так… Хосоку должно быть так невыносимо. Невыносимо жить эту жизнь. Интересно, как он справляется, не роняя слёз? Тэхён, наверное, уже задавал этот вопрос, но ответа так и не познал. Ведь вот он лежит, в горле всё сжалось и в его подушку впитались горячие солёные капли.  Но он плакал не о себе. Он плакал о юноше, который двадцать лет назад хоронил старшего брата. О мужчине, в одиночестве хоронившем свою первую любовь. О том, чьи руки стали орудием мести за папу и сына. Ему было бесконечно жаль этого Хосока – того, что был до того, как жизнь выжгла в нём всё светлое. И в то же время леденящий ужас перед тем, во что он превратился теперь, сжимал ему горло тисками. — Почему ты плачешь? — спросил Хосок тише, его пальцы, тёплые и осторожные, коснулись мокрой щеки. Тэхён не мог ответить. Рыдания, громкие и хриплые, вдруг вырвались наружу, сотрясая его. И тогда сильные руки обняли его, прижали к широкой груди, где стучало его сердце. Хосок гладил по спине, целовал в висок, и его слова тонули в его прерывистых вздохах: — Ты устал. Мы скоро уедем отсюда. Уедем и начнём всё сначала. Тэхён закрыл глаза, уткнувшись лицом в его плечо. Он не верил в новые начала. Но в этом объятии, страшном и знакомом, в этом противоречии между жалостью и страхом, можно было снова почувствовать себя слабым. Можно было перестать удерживать на своих плечах всю тяжесть своей ноши и позволить ей рухнуть на того, чьи руки давно привыкли нести неподъёмное. На того, кто, кажется, только в этом и находил своё оправдание – в том, чтобы быть стеной, о которую разбивались все их общие бури.

***

Суджин приехал спустя неделю после того, как Ким написал ему. Не на Рождество, так быстро, как только мог, и без предупреждения, словно боялся, что дверь захлопнется снова. Он ворвался в безупречный холл и даже не сбросив с плеч кашемировое пальто, сгреб Тэхёна в охапку, крепко сжав его в своих объятиях. В этом жесте не было светской вежливости – только отчаяние, проверка на ощупь: цел ли, жив ли, ещё ли тут. Тэхён уткнулся лицом в холодную ткань, и на миг мир уменьшился до этого запаха – смеси сладкого парфюма и морозного воздуха. Суджин был живым контрастом всему, что окружало Тэхёна: яркий, лёгкий, неосторожный. В его растрёпанных от дороги волосах, в румянце на щеках бушевала сама жизнь, от которой Тэхёна так тщательно оберегали. — Спасибо, что приехал, — глухо сказал он ему в плечо.  — Господи, что происходит то?! Расскажи мне всё. Я хочу помочь тебе, — проговорил Хван громким шёпотом.  И едва Тэхён успел подумать о том, что ему рассказать другу, в высокой арке входа, как тень от внезапно набежавшей тучи, возник Хосок. Он вышел неспешно, будто направлялся в библиотеку, но на пути его возник неожиданный гость. На его лице не было улыбки радушного хозяина, а лишь хмурые брови и оценивающие глаза, что скользнули по Суджину, задержались на его объятии, а затем нашли Тэхёна. — Суджин, — голос Хосока прозвучал с лёгкой нотой удивления. Он сделал несколько шагов вперёд, оттеснив порывистую радость встречи на второй план. — Рад тебя видеть. Хотя, мы не ждали гостей так скоро после… всего. Хван медленно отпустил Тэхёна, но не отодвинулся. Он выпрямился, встречая взгляд альфы. Волнение его едва смогло прятаться за приветливой улыбкой. — Надеюсь, я не помешал? Тэхён писал, что ему тяжело. А учитывая всё, что случилось, — его рука легла на спину Тэхёна в защитном жесте, чуть более долгом, чем того требовала вежливость, — я не мог не приехать. Хосок мягко склонил голову, сощурившись. В уголках его глаз собрались лучики напряжённых морщин. — Безусловно. Тэхён нуждается в поддержке. Я только рад, что она у него есть, — проговорил он медленно. — А где Лори? — Остался с дедушкой, — ответил Суджин чуть быстрее, чем нужно, выдавая внутреннее напряжение. — Нужно закончить семестр. А на праздники они улетают в Швейцарию, там соберётся компания из папиных друзей и их внуков. Соскучиться не успеет. — Понятно, — кивнул альфа, и его взгляд снова скользнул к Тэхёну. В едва уловимом мерцании его тёмных зрачков омега прочитал тихий, не допускающий возражений приказ: «Подойди ко мне». Тэхён почувствовал, как подкашиваются его колени. Вдруг Хосок всё понял?! Что же им теперь делать?! И каждый его шаг в сторону мужа казался предательством того, кто приехал с другого конца континента, увидев в трёх строчках сообщения бездну отчаяния. Но и стоять на месте, бросая вызов неписаным правилам этого дома, было непозволительной роскошью. Ким сделал шаг. Ещё один. Хосок положил руку на его талию и притянул к себе.  — Прошу, проходи, — Хосок жестом указал путь к длинному коридору, ведущему в основную часть дома. Другая рука чуть сжала талию его мужа. — Ты, должно быть, устал с дороги. Могу велеть накрыть для тебя ужин. — От ужина не откажусь, — Суджин растянул губы в деланно-лёгкой улыбке, но его глаза, быстрые и внимательные, продолжали изучать обстановку, отмечая каждую деталь. — А мой чемодан… — Его, вероятно, уже отнесли в комнату, где ты обычно останавливаешься.  — Отлично, — Хван кивнул и, бросив последний взгляд на друга, направился в коридор, стуча каблуками по глянцевому мрамору пола.  Смотря ему вслед, Тэхён почувствовал, как Хосок наклонился к его уху, и его шёпот, тёплый и интимный, прошёлся по его коже: — Надеюсь, визит друга пойдёт тебе на пользу, любимый.